Пока кровь стынет на тахометре

Белый шум Сузуки и раскалённый металл лжи Самолёт в Японию был заполнен призраками их невысказанной ночи. Джисон сидел у иллюминатора, тычась лбом в холодное стекло и притворяясь спящим. В ушах, поверх гула двигателей, стоял навязчивый, мерзкий звук — не то влажный звук того поцелуя, не то его собственное сердце, отчаянно барабанящее в рёбра, будто пытаясь выбить из памяти стыд и предательское возбуждение. Он мысленно повторял как мантру: «Не было. Не было. Это пиздёж. Он меня троллит. Я не такой. Я просто ненавижу его. Ненавижу до тошноты, до желания вырвать ему глотку и посмотреть, как он истекает слюной и кровью». Но тело помнило иное. Тело помнило животную дрожь, пробежавшую по позвоночнику, когда пальцы Минхо впились в его волосы. Тело — предательское, гнилое тело — реагировало на само воспоминание. Минхо, сидя через проход, был похож на мраморную статую. Он изучал телеметрию Сузуки на планшете, его лицо было бесстрастным, будто ту ночь в подвале стёрли ластиком. Только иногда, когда он думал, что Джисон не смотрит, его взгляд на долю секунды скользил по его профилю, задерживался на припухшей, теперь уже заживающей, нижней губе Джисона. И в этих взглядах не было ни страсти, ни раскаяния. Была холодная, аналитическая оценка ущерба. Как будто Джисон был той самой разбитой машиной №01, которую нужно было оценить, можно ли её восстановить или проще списать. *** Сузука встретила их осенним ветром, пахнущим морем, хвойной смолой и глубокой, почти религиозной серьёзностью. Эта трасса была не просто гоночным кольцом. Это был храм скорости, где поклонялись чистоте траектории и безупречности исполнения. Даже воздух в паддоке казался другим — не таким вычурным, как в Дубае, и не таким стерильным, как в Германии. Здесь царила атмосфера сосредоточенного мастерства. И именно здесь их болезненный танец достиг нового, изощрённого уровня. Хёнджин, видимо, получив отчёты о дубайской «активности» и последующем инциденте с Каримом, уже ждал их. Встреча прошла в полной тишине его временного офиса. Он не кричал. Не угрожал. Он просто смотрел на них своими ледяными, всевидящими глазами, а потом сказал: — Сузука не прощает ошибок. Она пожирает самоуверенных и наказывает недисциплинированных. Вы оба — и то, и другое. Но у вас есть одна неделя, чтобы доказать, что вы можете быть чем-то большим. Командный зачёт. Вы привозите мне первое и второе место. Или я разберу ваш… альянс на запчасти. И продам с аукциона. Всем всё будет понятно. Ультиматум был ясен. Им нужно было не просто хорошо проехать. Им нужно было финишировать вместе, демонстрируя миру идеальную командную работу. Ирония была густой, как смог над Токио. Тренировки на Сузуке стали адом, выверенным до микрона. Сынмин и Чонин, получившие, видимо, соответствующие инструкции, свели общение с пилотами к голым данным. Никаких личных комментариев. Только цифры, траектории, поправки. Даже Бан Чан тренировал их с удвоенной, безэмоциональной жёсткостью. Но самое страшное происходило не на трассе. Оно происходило в их шатре, в раздевалке, в машине, везущей их обратно в отель. Минхо начал новую тактику. Холодную, расчётливую провокацию, прикрытую маской заботы о результате. Например, во время разбора телеметрии, когда они сидели рядом перед мониторами, Минхо мог наклониться так близко, что его дыхание касалось уха Джисона, и тихо, так, чтобы слышал только он, сказать: — Твой вход в «Хэйрпин» был на семь сотых медленнее моего. Ты отвлекаешься. На что? На вчерашние «галлюцинации»? Они мешают концентрации. Может, тебе нужен врач? Джисон сжимал кулаки под столом, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Я отвлекаюсь на вонь твоего дешёвого пафоса. И на то, как ты дышишь мне в ухо, как извращенец в метро. — Это называется анализ данных, — невозмутимо парировал Минхо, отодвигаясь ровно настолько, чтобы это не выглядело подозрительно для окружающих. — Но если тебе не нравится близость… это твоя проблема. На трассе тебе придётся терпеть мою машину в сантиметрах от твоей. Сможешь? Или в спортзале, когда Джисон, превозмогая боль в рёбрах, делал жим лёжа, Минхо стоял рядом и без эмоций комментировал: — Слабовато. Руки дрожат. Нервы? Или ты просто физически неспособен выдерживать давление? И в постели, наверное, так же — два толчка и на боковую. Джисон едва не уронил штангу на себя. — А ты что, экспертом стал? После одного поцелуя с галлюцинацией? — выдохнул он, садясь. — Я эксперт во всём, что касается эффективности, — сказал Минхо, поворачиваясь к своему тренажёру. — И то, что было — было неэффективно. Пустая трата энергии. Которая нам сейчас нужна для победы. Так что выкинь это из головы. Если, конечно, можешь. Это было невыносимо. Минхо не отрицал поцелуй напрямую, но и не признавал его. Он превращал его в инструмент. В рычаг давления. Он играл на том, что Джисон не мог выкинуть это из головы. И Джисон ненавидел его за это. Но ещё больше он ненавидел себя за то, что эта игра работала. Что каждое ядовитое замечание Минхо заставляло его кровь бежать быстрее, а мысли — крутиться вокруг того самого момента. Однажды, после особенно изматывающей сессии на симуляторе, где они отрабатывали сцепку на легендарном повороте «130R» — левом скоростном вираже, где машина теряет сцепление с асфальтом на доли секунды, — они остались в шатре одни. Механики и инженеры разошлись. Шёл дождь, стучащий по брезентовой крыше. Джисон, сняв шлем, вытирал пот со лба. Минхо стоял у стола с водой, наливая себе стакан. Его футболка прилипла к спине, очерчивая рельеф мышц. — Сегодня ты был немного лучше, — неожиданно сказал Минхо, не оборачиваясь. — Всего на две десятых медленнее меня на длинной прямой. Прогресс. — О, спасибо за похвалу, ваше величество, — съязвил Джисон, откидываясь в кресле. — Я сейчас расплачусь от умиления. — Не плачь. Это бесполезно. — Минхо повернулся, облокотившись о стол. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Ты начинаешь понимать. Что скорость — это не только газ в пол. Это расчёт. И контроль. Над машиной. Над ситуацией. Над… собой. Последнее слово он произнёс с лёгким, едва уловимым ударением. Джисон почувствовал, как внутри что-то сжимается. — А ты контролируешь себя? — спросил он, поднимаясь и подходя ближе. Расстояние между ними снова сократилось до опасного. — Или твой «контроль» — это просто красивая обёртка для того, что сидит внутри? Для того же животного, что и у меня? Минхо не отступил. Он поставил стакан. — Внутри у меня порядок. Всё разложено по полочкам. В том числе и ты. Ты — файл под названием «Высокорисковый актив. Требует постоянного мониторинга и жёсткого управления». — А что в файле про тот случай в подвале? — Джисон уже почти вплотную приблизился к нему. Он видел, как капля пота скатилась по виску Минхо. — Под каким грифом он засекречен? «Неудачный эксперимент»? «Случайная помеха»? — Он в папке «Тактическая ошибка, требующая анализа для недопущения в будущем», — холодно ответил Минхо, но его глаза не отводились от губ Джисона. — Ошибка, — повторил Джисон, и его губы растянулись в оскал. — Значит, ты признаёшь, что она была? — Я признаю, что было действие, повлёкшее за собой нежелательные последствия в виде твоей истерики и потери концентрации. Самого действия я не оцениваю. Оно было лишено смысла. «Лишено смысла». Фраза ударила, как нож. Почему-то это было хуже, чем если бы Минхо сказал, что это было отвратительно. Потому что «лишено смысла» означало — пустое. Ничего не значащее. Как стукнуть головой о стену от злости. — Лишено смысла, — прошептал Джисон. — Да. Как и всё остальное. Наша гонка. Наша ненависть. Всё это не имеет смысла. Мы просто два идиота, которые крутятся в этой карусели, потому что не знают, как с неё слезть. — Карусель ведёт к победе, — поправил Минхо. Его голос стал тише, но твёрже. — А победа — это единственный смысл, который я признаю. Всё остальное — шум. Он посмотрел на Джисона долгим, пронизывающим взглядом, в котором вдруг мелькнуло что-то похожее на усталость от этой бесконечной лжи. Потом развернулся и пошёл к выходу из шатра. — Завтра квалификация. Не подведи. И постарайся не «галлюцинировать» за рулём. На «130R» это смертельно. Он ушёл. Джисон остался стоять один под стук дождя. Он подошёл к тому месту, где только что стоял Минхо, и увидел на пластиковом столе крошечную лужицу от его стакана. Он ткнул в неё пальцем. Вода была холодной. Но в памяти гудело тепло того поцелуя. Жаркое, влажное, живое. Всё, что угодно, но не «лишённое смысла». Он вытер палец о штаны и вышел из шатра в промозглую, дождливую ночь. В голове крутилась одна мысль: Минхо лжёт. Он лжёт так же яростно, как и он сам. И эта ложь была единственной правдой, которая между ними оставалась. Они оба притворялись, что ничего не было. Оба делали вид, что это не имеет значения. Оба изображали, что их единственная связь — это ненависть и необходимость. Но ложь, как и правда, имеет свойство накапливаться. И однажды она должна была взорваться. Вопрос был только в том, погребёт ли она их под обломками или очистит огнём, оставив от них только пепел и что-то новое. Что-то, чему не было названия. Что-то, что могло быть страшнее ненависти и опаснее любви. А пока был дождь. И Сузука. И квалификация завтра. И необходимость снова сесть в машину и ехать, забыв обо всём, кроме трассы. И забыть, что в двух метрах впереди или сзади будет ехать человек, чьи губы он помнил на вкус. И чью ложь он ненавидел почти так же сильно, как ненавидел самого себя за то, что хотел, чтобы эта ложь была правдой.