Пока кровь стынет на тахометре

Ярость на колесах и кровь на зубах Квалификация на Сузуке превратилась в публичную казнь. Минхо вышел на трассу первым и установил время, которое казалось нечеловеческим даже для него самого. Чистая, ледяная демонстрация силы. Когда подошла очередь Джисона, все ждали, что он, изголодавшийся по скорости, попытается бить в лоб, рвать асфальт. Но Минхо, подключившись к его каналу как старший пилот, начал дирижировать. — Сбавь перед «С-курвой» на пять километров. Там ветер с моря меняет направление. — Не лезь, я чувствую! — Ты чувствуешь только свой гнев. Сбавь. Или вылетишь. Джисон, стиснув зубы, сбросил. Прошёл поворот чисто, но потерял время. — На «Хэйрпине» используй внешнюю бровку на два сантиметра шире. Не бойся, там сцепление лучше. — Я ничего не боюсь, сука! — Значит, ты глуп. Делай, как я говорю. Это продолжалось весь круг. Минхо диктовал, Джисон подчинялся, кипя от бессильной ярости. Он чувствовал себя не пилотом, а марионеткой, чьи нити держал этот холодный кукловод. И хуже всего было то, что Минхо был прав. Его советы были безупречны. Время Джисона, хоть и было на полсекунды хуже времени Минхо, оказалось вторым по результатам квалификации. Это был триумф команды. Но для Джисона это было горчайшим поражением. Он не вырвал своё время. Ему его подарили. Как милостыню. Когда он, заглушив двигатель в боксах, вылез из машины, Минхо уже ждал его, окружённый журналистами. Его лицо сияло той самой, фотогеничной, пустой улыбкой. — Отличная работа, Джисон, — громко сказал он, хлопая его по плечу для камер. — Ты идеально следовал стратегии. Видно, как ты растешь под руководством команды. Под «руководством команды» все понимали «под моим руководством». Джисон стоял, улыбаясь через силу, и чувствовал, как его рука, сжатая в кулак за спиной, дрожит. Он хотел развернуться и вмазать ему прямо перед камерами. Но он не мог. Контракт. Хёнджин. Призрак отца, который сказал бы: «Видишь? Ты просто пешка». Вечером в отеле команды устроили скромный ужин по случаю успешной квалификации. Хёнджин произнёс тост, холодно поздравив их с «проявлением дисциплины». Сынмин и Чонин сдержанно улыбались. Минхо сидел во главе стола, непринуждённо беседуя с кем-то из спонсоров, изредка бросая на Джисона взгляды, полные немого, ядовитого торжества. Джисон не выдержал. Он встал, извинился под предлогом головной боли и ушёл. Он не пошёл в свой номер. Он пошёл в подвал отеля, где был оборудован небольшой тренажёрный зал для персонала. Пустой, пахнущий потом и металлом. Он начал бить по груше. Сначала просто так, потом всё яростнее, представляя себе лицо Минхо. Его улыбку. Его голос. Его пальцы на своём плече. Шаги за спиной заставили его обернуться. Минхо стоял в дверном проёме, расстёгивая манжеты рубашки. — Сбежал с праздника? Неблагодарно. Ведь это твой успех. — Мой? — Джисон фыркнул, снимая перчатки. — Ты же всё сделал за меня. Как обезьянку дрессированную вывел на трассу. — Я направил твой потенциал, — поправил Минхо, подходя. Он был спокоен, но в его глазах играли опасные огоньки. — Без меня ты бы уже десять раз вылетел. Как всегда. Но сегодня ты был… почти адекватен. «Почти адекватен». Удар ниже пояса. Джисон чувствовал, как ярость, копившаяся весь день, начинает переливаться через край. — А ты… ты сегодня был просто идеален, да? — сказал он, делая шаг навстречу. — Холодный, расчётливый, безупречный. Как всегда. Ни одной лишней эмоции. Ни одной ошибки. Скучно, блять, до одури. — Эмоции — для неудачников, — парировал Минхо. Он был так близко, что Джисон видел каждую ресницу. — А ошибки… ошибки делают такие, как ты. Которые не могут держать себя в руках. Которые путают ненависть с чем-то ещё. Он произнёс это с такой ледяной, нарочитой небрежностью, что у Джисона в глазах потемнело. — С чем то ещё? — прошипел он. — Говори. Всё равно мы одни. Можешь не врать для камер. — С тем, что они называют влечением, — сказал Минхо, и его губы искривились в откровенно брезгливой гримасе. — Ты ведь об этом? О той… моей «тактической ошибке»? Давай я проясню раз и навсегда, чтобы ты перестал строить из себя оскорблённую девицу. Джисон замер, чувствуя, как леденеет кровь в жилах. — Я просто решил проверить, — продолжил Минхо, его голос стал тише, но каждое слово било, как молот. — Проверить гипотезу. Ты же так напрягался, так косо смотрел на Чоа, так нервно реагировал на любое упоминание о нормальных отношениях. Стало интересно — насколько глубоко зашло твоё… отклонение. И я провёл эксперимент. Чисто ради спортивного интереса. И знаешь что? Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Джисон стоял, не дыша. — Реакция была именно такой, как я и предполагал. Животной. Предсказуемой. Как у любого запутавшегося подростка, который боится признаться самому себе, что он… ну, ты знаешь. Я получил данные. Цель достигнута. А само действие… — он пожал плечами, — …было абсолютно безвкусным и лишённым какого-либо смысла. Поцеловать мужчину? Это абсурд. Чистейшей воды абсурд. И я пожалел о потраченной секунде. Но зато теперь я точно знаю, с кем имею дело. С кем-то, кто не только гонится за смертью на трассе, но и в жизни предпочитает извращённые тропинки. Мир вокруг Джисона сузился до точки. До этого лица. До этих губ, которые произносили такие слова. Всё, что он чувствовал — всю ярость, всю боль, всю ненависть, всю эту гребаную путаницу — Минхо свёл к «эксперименту». К «отклонению». К «абсурду». И самое страшное, он сказал это с такой искренней, ледяной брезгливостью, что сомневаться в его словах не приходилось. Он действительно так думал. И тогда в Джисоне что-то оборвалось. Не гнев. Не ярость. Нечто более древнее и разрушительное — чистое, нефильтрованное безумие. Его кулак вылетел вперёд с такой силой, с какой он никогда ещё не бил. Не в челюсть, куда обычно целится в драке. В солнечное сплетение. Туда, где сходятся нервы, где живёт дыхание. Удар пришётся точно. Минхо отшатнулся, согнулся пополам, захватив воздух. Но он не упал. Он даже не попытался защититься. Он просто стоял, согнувшись, и смотрел на Джисона снизу вверх, и в его глазах не было ни страха, ни боли. Было… удовлетворение. Как у учёного, подтвердившего гипотезу. — Вот… — он с трудом выдохнул, — …вот и всё. Насилие. Примитивная реакция примитивного сознания, когда слова задевают за живое. Спасибо. Очень показательно. Джисон ударил снова. В тот же участок. Потом в бок, туда, где были рёбра. Он бил, не думая, не крича, в полной, звенящей тишине подвала, нарушаемой только глухими звуками ударов и прерывистым дыханием Минхо. Тот не сопротивлялся. Он принимал удары, иногда пошатываясь, но оставаясь на ногах. Его рубашка запачкалась, на губе выступила кровь от того, что он прикусил её при одном из ударов. — Что, экспериментатор? — хрипел Джисон между ударами, его голос был чужим, звериным. — Данные собираешь? Реакцию на физический стимул изучаешь? Получай, сука! Получай свои данные! Он замахнулся для очередного удара, но Минхо наконец пошевелился. Не для защиты. Он поймал его запястье. Слабо, без привычной стальной хватки. — Достаточно, — прошептал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не расчётливая холодность, а усталость. — Данных… достаточно. Джисон дёрнул руку, но не вырвал. Они стояли так, связанные этой хваткой, оба дышащие часто и тяжело, оба в крови и синяках — один от ударов, другой от пассивного принятия. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Джисон, и в этих словах не было уже ни сарказма, ни игры. Была голая, неприкрытая правда. — Я ненавижу тебя так сильно, что готов сжечь весь этот мир, лишь бы тебя в нём не было. — Знаю, — тихо ответил Минхо, отпуская его запястье. Он выпрямился, с трудом, держась за бок. — Это единственное, в чём мы сходимся. Но ненависть — это тоже связь. И она держит нас вместе. И завтра… завтра нам нужно снова сесть в машины и ехать. Как команда. Потому что иначе Хёнджин разорвёт нас обоих. И твой отец будет прав. И ты вернёшься в свою помойку. А я… я останусь с пустотой, которая, оказывается, ещё хуже, чем твоя ненависть. Он повернулся и, прихрамывая, пошёл к выходу. У двери остановился. — И вытри кровь. Завтра камеры. Нельзя показывать слабость. Никому. Особенно друг другу. Он ушёл. Джисон остался стоять посреди зала, его кулаки были окровавлены — и его собственной кровью от разбитых костяшек, и кровью Минхо. Он смотрел на свои руки, потом на дверь, в которую исчез Минхо. И внутри у него не было катарсиса. Не было облегчения. Была только огромная, всепоглощающая пустота. Хуже, чем после ударов отца. Хуже, чем после ломки. Потому что он только что добился того, чего хотел. Он избил Минхо. Унизил его. А тот… тот просто принял это. Как часть своего эксперимента. И назвал его отклонением. Абсурдом. Он медленно опустился на пол, прислонившись к холодной стене. И начал смеяться. Тихо, истерично, до слёз. Он смеялся над собой. Над всей этой ебнутой ситуацией. Над тем, что он, Хан Джисон, уличный псих, гонщик-самоубийца, позволил этому холодному ублюдку довести себя до такого состояния. До того, что он не просто ненавидит его. Он одержим им. И Минхо знает это. И использует против него. «Эксперимент». «Отклонение». «Абсурд». Слова жгли изнутри, как кислотой. Но вместе с болью пришло и странное, чёткое понимание. Минхо лгал. Он лгал так же отчаянно, как и он сам. Потому что если бы это был просто эксперимент, он не стал бы принимать удары. Он не сказал бы: «пустота хуже, чем твоя ненависть». Он не смотрел бы на него тем взглядом, в котором была не брезгливость, а что-то иное. Что-то, что напоминало… признание поражения в их войне. Джисон поднялся. Вытер лицо и руки полотенцем. Боль в костяшках была острой, живой. Как якорь. Он вышел из подвала и пошёл в свой номер. Проходя мимо номера Минхо, он на секунду замер. Из-за двери не доносилось ни звука. Но Джисон знал, что он там. И что он тоже не спит. И что он, возможно, так же сидит на полу, держится за ушибленные рёбра и думает о том, как его блестящий эксперимент вышел из-под контроля. Как его холодная, расчётливая ложь обернулась против него самого. На следующее утро, на стартовой решётке Сузуки, они оба были безупречны. На Минхо — тёмные очки, скрывающие синяк под глазом. На Джисоне — перчатки, скрывающие сбитые в кровь костяшки. Они кивнули друг другу как партнёры, сели в машины. И когда зажёгся зелёный свет, они рванули вперёд не как враги, а как два демона, связанные одной целью — уничтожить всех на трассе. И возможно, в этом аду скорости и ярости, наконец, найти ответ на тот вопрос, который висел между ними, как дамоклов меч: что сильнее — ненависть, которая похожа на любовь, или страх, который маскируется под отвращение? А пока они просто ехали. И Джисон, обгоняя одного за другим соперников, ловил в зеркале белую машину Минхо, неотступно висевшую у него на хвосте. И понимал, что это — навсегда. Они обречены нестись рядом по этой трассе жизни, обгоняя всех, но не в силах обогнать друг друга. Потому что один без другого — просто пустота. Или абсурд. А вместе… вместе они были этой гонкой. Вечной, безумной, кровавой гонкой без финиша. И другого выхода у них не было.