Пока кровь стынет на тахометре

Пыль чемпионства, девушка с вишнёвой помадой и пустота в 3 часа ночи Победа на Сузуке была сладкой, как цианид. Они финишировали первым и вторым, Минхо на подиуме, Джисон — на ступеньку ниже. Фанфары, шампанское, фейерверк, ослепляющие вспышки камер. Джисон стоял с бутылкой в руке, улыбался своим кривым, саркастичным оскалом и изнутри чувствовал себя так, будто проглотил битое стекло. Каждый взгляд Минхо, каждый их вынужденный совместный кадр для прессы был пыткой. Особенно после той ночи в подвале. Особенно после слов «эксперимент», «отклонение», «абсурд». Но Джисон был актёром от рождения. Он выживал на улицах благодаря умению надевать маски. И сейчас он надел самую толстую, самую блестящую — маску полного, абсолютного похуизма. Когда Минхо, с ещё не сошедшим с лица налётом триумфа, подошёл к нему, чтобы по-отечески хлопнуть по плечу для очередного снимка, Джисон отшатнулся с преувеличенной брезгливостью. — Осторожно, чемпион, не запачкайся. От меня ведь теперь псиной неадекватности пахнет, помнишь? Или эти данные твоего эксперимента уже стёрлись? Минхо замер, его улыбка не дрогнула, но глаза стали холоднее. — Не зацикливайся на прошлом. Сегодня мы выиграли. Наслаждайся моментом. — О, я наслаждаюсь! — Джисон широко ухмыльнулся, отхлебнув шампанского прямо из горлышка, игнорируя бокал. — Особенно тем, как ты на подиуме корчил свою фирменную улыбку. Настоящий, блядь, голливудский актёр. Жду номинации на «Оскар» за лучшую роль гетеросексуального мачо с кризисом идентичности. Он видел, как мышца на скуле Минхо дёрнулась. Маленькая, почти незаметная победа. — Твои шутки становятся предсказуемыми, Джисон, — парировал Минхо, поворачиваясь к подходящему журналисту. — Как и твоя манера самосаботажа. Но Джисон не отставал. На пресс-конференции, когда Минхо что-то вещал о командной работе и синергии, Джисон перебил его, вставив своё: — Да, синергия — это когда один всё рассчитывает, а второй просто давит на газ, куда ему покажут. Как хорошо обученная собачка. Гаф-гаф! В зале засмеялись, приняв это за самоиронию. Минхо лишь кивнул, но его взгляд, брошенный в сторону Джисона, мог бы заморозить ад. Празднование продолжилось в шикарном ресторане на верхнем этаже отеля с панорамным видом на ночной город. Команда «Нексус» расслабилась, алкоголь лился рекой. Джисон, вместо того чтобы забиться в угол, стал душой компании. Он рассказывал грязные, уличные байки о своих первых гонках, мастерски пародировал серьёзных комментаторов, отпускал шутки в адрес каждого, включая Хёнджина (который, к удивлению всех, лишь хмыкнул). Он был обаятелен, опасен и абсолютно неотразим в своём циничном бесшабашии. На него заглядывались девушки из PR-отдела, а одна из помощниц Сынмина явно задержала взгляд на нём дольше, чем того требовала вежливость. Джисон ловил эти взгляды и отвечал на них своей дикой, небрежной улыбкой. Он подмигивал, обменивался парой фраз, смеялся громче всех. И всё время чувствовал на себе тяжёлый, неотступный взгляд Минхо, который сидел во главе стола с бокалом минеральной воды и беседовал со спонсорами. Этот взгляд был для Джисона музыкой. Он доказывал, что его спектакль работает. Что он может быть таким же холодным и бесчувственным ублюдком, как и Минхо. Что ему плевать. И тогда случилось то, что должно было стать кульминацией его представления. В ресторан, сопровождаемая шумной свитой и ослепительной улыбкой, влетела Чоа. Не одна. Её отец, видимо, решил порадовать дочь и отправил её в Японию на частном самолёте, чтобы поздравить «своего героя». Она была в платье, которое, вероятно, стоило больше годового бюджета семьи Джисона, с безупречным макияжем и запахом дорогих духов, перебивающим даже запах еды. — Мини! — взвизгнула она, бросаясь Минхо на шею прямо при всех. И Минхо… Минхо поймал её. Обнял. И улыбнулся. Не своей фальшивой пресс-улыбкой. Той самой, редкой, тёплой, почти человеческой улыбкой, которую Джисон видел лишь пару раз и которую ненавидел больше всего на свете. Весь ресторан ахнул, зааплодировал. Идеальная картинка: чемпион и его прекрасная дама. Джисон стоял в стороне с бокалом виски и наблюдал. Он видел, как пальцы Чоа впиваются в плечи Минхо. Видел, как она тянется, чтобы поцеловать его в щёку, а он слегка наклоняет голову, позволяя. Видел, как его рука лежит у неё на талии — естественно, привычно, по-хозяйски. Внутри у Джисона что-то оборвалось и застыло. Не ревность. Не боль. Ледяная, ясная пустота. И дикое, неконтролируемое желание сломать эту картинку. Но он не стал устраивать сцену. Он сделал нечто более изощрённое. Он громко, на весь зал, крикнул: — Эй, любовники! Не стесняйтесь! У нас тут все взрослые! Может, прямо здесь и покажете, как вы празднуете победы? А мы поглядим, поучимся у чемпиона, как надо! Смех в зале стал нервным. Чоа покраснела, но засмеялась смущённо. Минхо медленно повернул голову. Его глаза встретились с глазами Джисона. И в них не было ни злости, ни раздражения. Было что-то иное. Что-то похожее на… предупреждение. И на глухую, немую ярость, которую он не мог выпустить наружу. — Не обращай внимания, дорогая, — сказал Минхо Чоа, всё ещё глядя на Джисона. — Джисон просто… перебрал с шампанским. У него своеобразное чувство юмора. — О, да я только начал! — парировал Джисон, наливая себе ещё виски. — Может, расскажешь ей, как ты проводишь свои «эксперименты», пока её нет? А то она, наверное, скучает. Он видел, как напряглась спина Минхо. И это было лучше любой победы на трассе. Он нашёл слабое место. И тыкал в него острым ножом своего сарказма, наслаждаясь каждой микроскопической реакцией. Но продолжать было нельзя. Хёнджин встал и сухим тоном объявил, что официальная часть праздника окончена. Команда стала расходиться. Чоа, не отпуская Минхо, что-то шептала ему на ухо. Он кивал, но его взгляд всё ещё искал Джисона в толпе. Джисон развернулся и ушёл одним из первых. Он не пошёл в свой номер. Он вышел на улицу, впитал прохладный ночной воздух и поймал такси. У него была одна цель — стереть из памяти этот вечер. Стереть образ Минхо с этой девушкой на шее. Стереть собственное унижение. И доказать самому себе раз и навсегда, кто он на самом деле. Он нашёл клуб. Не тот подпольный ад из Германии, а дорогой, гламурный ночной клуб в центре города, куда пускали только по face-контролю и толщине кошелька. Его гоночная куртка и синяк под глазом вызвали подозрение у вышибалы, но когда Джисон сунул ему в руку пачку йен из своего гонорара, дорога была открыта. Внутри было всё, как он и хотел: громкая, давящая музыка, мигающие стробоскопы, толпа нарядных, красивых и пустых людей. И запах — дорогого алкоголя, парфюма, пота и доступности. Джисон заказал у бара самую крепкую текилу и начал пить. Шот за шотом. Не для кайфа. Для отключения. Чтобы заглушить голос в голове, который твердил: «эксперимент, отклонение, абсурд». И тут он их заметил. Или они заметили его. Группа девушек в углу ложи, явно из богатых семей, явно ищущих острых ощущений. Одна из них, с каштановыми волосами, губами, подкрашенными вишнёвой помадой, и дерзким взглядом, смотрела прямо на него. Не с восхищением фанатки. С интересом хищницы, увидевшей новую игрушку. Джисон ухмыльнулся ей через весь зал. Девушка в ответ приподняла бокал. Он подошёл. Неуверенно, будто впервые. Но внутри он был холоден, как лезвие. Это была миссия. Доказательство. Ритуал очищения. — Ты новенький, — сказала девушка, её голос был низким, немного хрипловатым от сигарет. — И явно не из нашего круга. Интересно. — Я — катастрофа, — отчеканил Джисон, садясь рядом без приглашения. — В чистом виде. Предупреждаю сразу. — О, я обожаю катастрофы, — она улыбнулась, облизнув губы. — Они такие… живые. Меня зовут Айри. Они говорили ни о чём. Вернее, она говорила — о своей скучной жизни, об учёбе за границей, о родителях, которые вечно заняты. Джисон почти не слушал. Он смотрел на её губы. На её шею. На то, как сквозь тонкую ткань платья угадывается линия груди. Он пытался вызвать в себе желание. Настоящее, физическое, простое желание. То, что должно быть у нормального парня к нормальной девушке. И оно пришло. Не вспышкой страсти, а тупым, настойчивым животным импульсом. Может, от алкоголя. Может, от отчаяния. Может, от дикой потребности что-то доказать — себе, Минхо, всему миру. — Хочешь выбраться отсюда? — спросил он резко, перебивая её рассказ о покупке новой яхты. Айри удивилась, потом медленно улыбнулась. — Быстро ты. Мне нравится. Она взяла его за руку и повела к выходу. Её рука была маленькой, мягкой, с идеальным маникюром. Совсем не такой, как у Минхо. Джисон сосредоточился на этом контрасте. Она привела его в свой номер в соседнем отеле — огромный, стерильно чистый пентхаус с видом на залив. Всё было идеально, дорого и бездушно. Как у Минхо. Эта мысль чуть не заставила его развернуться и уйти. Но он остался. И начался спектакль. Не любви. Не страсти. Акта самоутверждения, выписанного до мельчайших деталей. Он поцеловал её. Губы были мягкими, сладкими от помады. Вкус был чужим. Он водил руками по её телу, снимал с неё платье, и его пальцы запоминали каждую кривую, каждую впадину. Но в голове был белый шум. Он сравнивал. Её кожа была слишком мягкой, без шрамов, без напряжения мышц под ней. Её стоны были слишком высокими, искусственными. Её запах — цветочным, приторным. Когда он вошёл в неё, он закрыл глаза. Боль? Нет, боли не было, только механическое трение. Удовольствие? Какое-то отдалённое, физиологическое, лишённое всякой искры. Он двигался, подчиняясь инстинкту и необходимости закончить начатое. Его тело работало, как хорошо смазанный механизм, но душа витала где-то в стороне, холодная и наблюдающая. Он смотрел на её лицо, искажённое гримасой наслаждения, и думал о другом лице — с холодными глазами и окровавленной губой. Он слышал её прерывистое дыхание и вспоминал другое дыхание — тяжёлое, сдавленное от ударов в подвале. Каждое прикосновение к ней было напоминанием о другом прикосновении — жёстком, требовательном, лишённом всякой нежности, но в тысячу раз более реальном. Айри кончила с громким, театральным стоном, впиваясь ногтями ему в спину. Джисон позволил себе отпустить контроль, и волна чисто физиологического удовлетворения накрыла его, короткая и безрадостная. Он задержался внутри ещё на несколько секунд, потом отстранился и упал на спину рядом с ней. В комнате пахло сексом, дорогими духами и пустотой. Айри что-то бормотала, проводя рукой по его груди. — Ты… ты дикий, — сказала она с придыханием. — Совсем не такой, как парни, которых я обычно… — Да, — прервал он её, вставая. — Я не такой. Он начал одеваться, не глядя на неё. Его движения были резкими, механическими. — Ты… уходишь? — в её голосе прозвучало разочарование. — Да. — А мы ещё увидимся? — Нет. Он застегнул штаны, натянул футболку, нашёл свою куртку. Он чувствовал себя грязным. Не физически. Изнутри. Как будто он только что совершил акт величайшего предательства. Но кого он предал? Самого себя? Или того, кого ненавидел больше всего на свете? Он вышел из номера, не оглядываясь. В лифте он посмотрел на своё отражение в зеркальных стенах: бледное лицо, пустые глаза, синяк под глазом, следы помады на шее. Он вытер их рукавом с отвращением. Было около трёх часов ночи. Улицы были пустынны. Он шёл, не зная куда, просто вперёд, пытаясь уйти от себя, от этого чувства гнетущей, всепоглощающей фальши. Рёв двигателя заставил его обернуться. Чёрный внедорожник «Нексус» резко притормозил рядом с ним. Окно со стороны водителя опустилось. За рулём сидел Минхо. Один. Его лицо в свете уличного фонаря было похоже на маску из белого мрамора. Но глаза… глаза горели. — Садись, — сказал он. Голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — Не хочу, — огрызнулся Джисон, продолжая идти. Машина медленно поползла за ним. — Я не прошу. Это приказ. — Ты мне не начальник. Ты просто ублюдок, который считает себя хозяином положения. — Садись, Джисон. Пожалуйста. Это «пожалуйста», сорвавшееся с его губ, было настолько неожиданным, что Джисон остановился. Он повернулся и посмотрел на Минхо. Тот смотрел прямо перед собой, его пальцы судорожно сжимали руль. — Что? — спросил Джисон. — Кончились идеи для экспериментов? Решил проверить, как твой подопытный кролик справляется с обычным, здоровым сексом? Данные собрал? Ну, так я тебе скажу: скучно. До чёртиков скучно. Как будто жуёшь вату. Никакого кайфа. Никакой ярости. Просто… пустота. Он сказал это, и слова прозвучали как признание. Как поражение. Минхо медленно повернул голову. Его глаза метнулись к следам помады на шее Джисона, которые тот не до конца стёр. — Я вижу, — тихо сказал он. — И мне всё равно. — Конечно, тебе всё равно. Тебе на всех плевать. Кроме твоей идеальной картинки. Как там Чоа? Уснула, счастливая, в объятиях чемпиона? — Я отвёз её в отель и ушёл, — отрезал Минхо. — Сейчас она спит одна. И мне на это тоже плевать. Джисон замер. Это не вязалось с образом. — Почему? — Потому что я сидел там и думал о тебе, — выпалил Минхо, и его голос наконец дрогнул, сорвался с привычной холодной частоты. — О том, как ты смотришь на меня. О том, что ты сказал. О том, как я хочу… — он замолчал, с силой выдохнув. — Всё. Это всё ложь. И я устал. Садись в машину. Или я выйду и затащу тебя силой. Но мы должны поговорить. Здесь. Сейчас. Джисон стоял на тротуаре, и ветер пронизывал его насквозь. Он смотрел на Минхо и видел в нём не надменного победителя, а такого же сломленного, запутавшегося идиота, как он сам. И это зрелище было страшнее любой ярости. — Ладно, — хрипло сказал он. — Но только чтобы сказать тебе в лицо, какой ты конченый лицемер. Он сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверь. В салоне пахло Минхо — чистотой, дорогой кожей и напряжением. Машина тронулась и поехала куда-то, не в отель, а в сторону набережной, к пустынному променаду. Они ехали молча. Напряжение в салоне было таким густым, что им можно было резать хлеб. — Я не гей, — вдруг сказал Джисон, глядя в окно на мелькающие огни. — И ты не гей. Мы просто… два ебанутых на всю голову ублюдка, которые свели друг друга с ума. — Возможно, — согласился Минхо, припарковав машину у самого края набережной. Выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только шумом прибоя где-то внизу. — Но эта формулировка ничего не меняет. — Меняет всё! — резко повернулся к нему Джисон. — Это значит, что всё это — ерунда. Случайность. Глюк в матрице. Мы можем забыть. Я пойду и буду трахать ещё десяток таких Айри, пока не перестану видеть во сне твое лицо. А ты вернёшься к своей Чоа и будешь делать вид, что всё в порядке. Так и должно быть. — Я не могу, — прошептал Минхо. Он не смотрел на него. Смотрел на тёмную воду. — Я пробовал. Сегодня. Когда она обнимала меня, я чувствовал… ничего. Абсолютно ничего. Только то, как её слишком сладкие духи резали нос. И как я хотел, чтобы это был ты, даже если бы ты пах бензином, кровью и ненавистью. Потому что это… настоящее. А всё остальное — декорации. Джисон сидел, оглушённый. Эти слова были не просто признанием. Они были капитуляцией. Минхо, идеальный, холодный, контролирующий Минхо, признавался в своём поражении. В том, что его эксперимент провалился. Потому что подопытный кролик оказался не кроликом, а таким же монстром, как и он сам. И монстр этот засел у него внутри. — Так что же мы будем делать? — спросил Джисон, и в его голосе не было уже ни сарказма, ни злобы. Была усталость. — Продолжать эту игру? Ты будешь меня ненавидеть, я буду ненавидеть тебя, а по ночам будем сходить с ума от того, что не можем друг друга забыть? — Я не знаю, — честно ответил Минхо. Он наконец повернулся к нему. В темноте его глаза казались огромными, почти чёрными. — Я знаю только одно: я не могу тебя отпустить. Не потому что ты нужен команде. А потому что… потому что ты — единственное, что заставляет меня чувствовать. Даже если это боль. Даже если это ненависть. Это лучше, чем ничего. Он протянул руку. Не для удара. Не для захвата. Просто… протянул её, ладонью вверх, в пространство между ними. Это был жест белого флага. Жест такой же немыслимый для Ли Минхо, как слёзы или мольба. Джисон смотрел на эту руку. Чистую, с короткими ногтями, сильную. Руку, которая била его, лечила его, держала руль с безупречной точностью. Руку, которая только что держала за талию другую девушку. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Ненависть кричала: «Ударь! Оскорби! Уйди!». Но что-то другое, что-то глубокое, тёмное и невероятно уставшее, тянуло его к этой руке. Он не взял её. Но и не оттолкнул. Он просто смотрел. И Минхо не убирал руку. Они сидели так в полной тишине, в машине на краю света, два солдата, уставшие от своей бесконечной, бессмысленной войны. И в этой тишине, в этом бездействии, было больше правды, чем во всех их словах, драках и поцелуях. Война не закончилась. Она просто выдохлась. И на поле боя остались они двое — сломанные, ненавидящие, одержимые друг другом. И не знающие, что делать дальше. Потому что следующий шаг мог привести либо к взаимному уничтожению, либо к чему-то такому, чего они боялись больше, чем смерти — к признанию. К тому, что эта боль, эта ярость, эта невыносимая связь — это и есть они. И другого выхода нет. А за окном начинало светать. Первые розовые полосы на горизонте. Новый день. Новая гонка. Новая порция лжи, которую им предстояло прожить. Но в этой машине, в этой хрупкой, невысказанной тишине, на мгновение показалось, что они могут быть просто двумя идиотами, которые слишком устали, чтобы продолжать врать. Хотя бы самим себе.