Пока кровь стынет на тахометре

Песок на зубах и кровь на карбоне Слава оказалась ядовитой приправой к той внутренней гнили, что разъедала их изнутри. Чемпионский титул висел на них, как тяжёлый, позолоченый ошейник. Интервью, фотосессии, светские рауты — всё это было частью сделки, которую они заключили, сами того не зная, когда пересекли финишную черту в Абу-Даби. Хёнджин выжимал из их триумфа всё, словно цитрусовый пресс: подписание новых многомиллионных контрактов, съёмки для эксклюзивной рекламы часов и энергетиков, бесконечные брифинги о «симбиозе двух полярных талантов». Им приходилось играть свои роли: Минхо — ледяного принца, гения расчёта, Джисон — необузданного гения, дикаря, которого цивилизация лишь слегка приручила. Они улыбались для камер, кивали, произносили заученные фразы. Но между ними, в пространстве, которое они делили, висела гнетущая тишина, нарушаемая только взрывами сарказма и короткими, ядовитыми перепалками. Их связь, та самая, что родилась в боли, одержимости и взаимном уничтожении, теперь была выставлена на всеобщее обозрение, но интерпретирована неверно. В СМИ писали о «невероятной дружбе», о «братстве, скреплённом сталью и скоростью». Никто не видел когтей, что впивались друг в друга по ночам, никто не слышал шёпота «ненавижу», сливавшегося с стонами в темноте. Их грех был их общим секретом, самой интимной частью войны, которую они вели. Но секреты в мире, где каждый шаг фиксируется камерами, долго не живут. Всё началось с мелочей. Слишком долгий взгляд, заснятый папарацци после пресс-конференции. Резкое, почти инстинктивное движение Минхо, когда один из репортёров слишком грубо толкнул Джисона. Слухи, сначала тихие, как шёпот в углу, поползли по стенам, а затем вырвались на просторы социальных сетей. «Что происходит между чемпионами Nexus?», «Слишком близко для соперников», «Хан Джисон и Ли Минхо: что скрывает команда?». Хёнджин пытался давить, но это было точно как пытаться остановить лавину рукой. Джисона всё это доводило до белого каления. Он не мог дышать в этом аквариуме из стекла и сплетен. Ему нужен был воздух. Не тот, что в горах, чистый и мёртвый. Ему нужен был воздух боли, риска, жжёной резины и страха. Ему нужно было напомнить себе, кто он. Не чемпион. Не лицо с обложки. Не чья-то тайная любовная болезнь. Он был тем, кем стал на заброшенных трассах и в подпольных гонках — существом, рождённым для скорости и самоуничтожения. Однажды ночью, когда тишина в доме стала невыносимой, а воспоминания о прикосновениях Минхо жгли кожу, он поднялся, взял ключи от одного из служебных внедорожников Nexus (не суперкар, слишком заметно) и уехал. Он ехал без цели, пока инстинкт не привёл его на старую, заброшенную трассу на окраине города. Это место было ему знакомо — здесь, в свои дикие годы, он участвовал в ночных гонках на выживание. Асфальт был потрескавшимся, по краям росли сорняки, осветительные мачты стояли мёртвыми скелетами. Совершенное место. Он заглушил двигатель и вышел. Ночь была холодной, ветер свистел в разбитых трибунах, разнося запах пыли, ржавчины и давно ушедшей славы. Он стоял посреди стартовой прямой, поднял лицо к чёрному небу и просто крикнул. Долгий, хриплый, животный крик, в котором была вся его ярость, вся его боль, вся его запутанная, грязная тоска по тому, кто сделал его таким. Крик растворился в пустоте, не получив ответа. Он был один. Абсолютно. «Сойти с ума, — подумал он. — Я уже сошёл. Просто ещё не окончательно». Он вернулся к машине, сел за руль, завёл мотор. Он не стал пристёгиваться. Зачем? Он выехал на трассу и начал разгоняться. Не для тренировки. Не для кайфа. Для того, чтобы почувствовать край. Тот самый, за которым — ничего. Асфальт мелькал под колёсами, разбитые отбойники проносились мимо, как призраки. Он входил в повороты на запредельной скорости, чувствуя, как машина теряет сцепление, как её заносит. Он ловил эти заносы, выравнивал, и снова давил на газ. Смерть дышала ему в затылок, и это дыхание было слаще любого наркотика, любой победы. Это было чисто. Просто. Окончательно. Он не заметил огней другой машины, пока она не вырулила прямо перед ним из-за поворота, включив дальний свет. Он едва успел вывернуть руль, его машину занесло, шины взвыли. Он остановился поперёк трассы, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В свете фар он увидел знакомый низкий силуэт — чёрный суперкар Nexus, тот самый, на котором Минхо тестировал новые детали. Водительская дверь открылась, и из машины вышел он. Минхо был в чёрной водолазке и тренировочных штанах, его волосы были растрёпаны ветром. Он не выглядел удивлённым. Он выглядел… разгневанным. Холодный, бездонный гнев, исходящий из каждой поры. — Что за идиотский спектакль? — его голос разрезал ночь, как лезвие. — Решил покончить с собой в стиле? Поэтично. Жалко. Джисон вылез из машины, его колени немного подкашивались от адреналина. — Отследил? Или просто решил прогуляться по всем помойкам города в поисках своего потерянного питомца? — Твой телефон передаёт геолокацию в службу безопасности команды, — холодно сказал Минхо, делая несколько шагов вперёд. — Я увидел, где ты. И понял, что ты делаешь. Потому что я знаю тебя. Знаю твоё гниющее нутро лучше, чем ты сам. — Поздравляю, — язвительно бросил Джисон, прислонившись к горячему капоту своей машины. — Значит, приехал остановить? Спасти мою бесценную жизнь для следующих гонок? Не трать силы, ваше высочество. Я уже мёртв. Просто ещё двигаюсь. Минхо подошёл вплотную. От него пахло холодным воздухом, дорогим кожаным салоном и той же, знакомой яростью. — Ты не умрёшь, пока я не разрешу, — прошипел он. — Твоя жизнь, твоя смерть — они принадлежат мне. С того момента, как ты стал моей проблемой. Ты не имеешь права так просто сбежать. Не через стену. Не через скорость. Особенно не через скорость. Это — моё. Джисон засмеялся, и смех его был резким, надтреснутым. — Твоё? Всё твоё? Я, победа, этот цирк? Может, тебе ещё и сердце моё вырезать и в банку поставить, чтобы совсем твоим стало? — Оно уже моё, — без тени иронии сказал Минхо. Его глаза в темноте казались абсолютно чёрными. — И оно изъедено той же гнилью, что и моё. Ты думаешь, я не чувствую того же? Что я не хочу сесть в машину и врезаться в первую же стену, чтобы прекратить этот постоянный шум в голове? Шум, который звучит как твой голос? Они стояли нос к носу, их дыхание, парящее на холодном воздухе, смешивалось. — Так почему не делаешь? — бросил вызов Джисон. — Боишься испортить безупречную статистику? Испачкать фамильный герб? — Потому что я ненавижу тебя больше, чем хочу покоя, — выдохнул Минхо, и в этих словах была страшная, пугающая правда. — И пока я ненавижу тебя, я жив. А ты будешь жив, пока ненавидишь меня. Это наш симбиоз, Джисон. Наша болезнь. И мы будем лечить её единственным известным нам способом. Он отступил на шаг и кивнул в сторону машин. — Садись. Ты хотел гонки? Получишь гонку. Но не с призраками. Со мной. Джисон смотрел на него, и по его жилам пробежал не страх, а дикое, ликующее возбуждение. Это было то, чего он хотел. Не самоуничтожения в одиночку. Столкновения. Конфликта. Чтобы снова почувствовать ту же ярость, то же единство противоположностей, что на трассе в Абу-Даби. — На чём? На этом ублюдке? — он кивнул на свой внедорожник. — Нет, — Минхо повернулся и пошёл к своему суперкару. — На моём. Ты поведешь. Я буду рядом. Как всегда. Джисон, не раздумывая, последовал за ним. Они сели в низкую, широкую машину, пахнущую кожей и мощью. Минхо за рулём. Джисон на пассажирском. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя на холостых. — Куда? — спросил Джисон. — Куда глаза глядят. Пока не кончится бензин. Или мы. Минхо рванул с места. Машина, словно выпущенная из клетки пума, рванула вперёд, её шины взвыли, срываясь в пробуксовку. Они вынеслись на трассу, и Минхо начал гнать. Не так, как на соревнованиях — с расчётом, с экономией резины. Он гнал так, как будто хотел разорвать пространство. Стрелка тахометра ползла в красную зону, отбойники сливались в сплошную серую полосу, ветер выл в неплотно прикрытых стёклах. Джисон сидел, вцепившись в рукоятку на потолке, и чувствовал, как его кровь закипает. Это было то, что ему было нужно. Не контроль. Полная потеря его. И Минхо давал ему это. Минхо был его проводником в этот ад, его палачом и его спасителем одновременно. — Боишься? — крикнул Минхо над рёвом мотора, не сводя глаз с трассы. — Нет! — закричал в ответ Джисон, и это была правда. — Быстрее! Минхо ухмыльнулся — дико, безрассудно — и вдавил педаль в пол. Машина взревела и рванула с ещё большей яростью. Они влетели в серию поворотов, и Минхо начал играть с заносами, отпуская и ловя машину с пугающей, почти сверхъестественной точностью. Это был танец на лезвии бритвы. Одна ошибка — и они врежутся в бетонную стену на такой скорости, что от них останется мокрое место. — Зачем? — закричал Джисон, его голос сорвался от перегрузок. — Зачем ты это делаешь?! — Чтобы ты почувствовал! — проревел в ответ Минхо, его лицо было искажено гримасой чистой одержимости. — Чтобы ты почувствовал, что ты жив! Что мы живы! В этом пиздеце, в этой лжи, в этом дерьме! Это — единственное, что реально! Скорость! Боль! И то, что между нами! Он резко дёрнул руль, машину занесло, и они пронеслись в сантиметрах от отбойника, задев его зеркалом, которое отлетело с хрустом. Джисон закричал — не от страха, от восторга. Это был крик освобождения. В этот момент не было прошлого, не было будущего, не было сплетен, не было отцов, не было чемпионства. Были только они, машина, несущаяся в никуда, и всепоглощающая, прекрасная ярость. — Я ненавижу тебя! — заорал Джисон, повернувшись к Минхо. — Врешь! — рявкнул Минхо, выравнивая машину после очередного виража. Его глаза метали молнии. — Ты не ненавидишь! Ты не можешь ненавидеть так, как я! Твоя ненависть — это детский лепет! Я ненавижу тебя каждой клеткой, каждым нервом, каждой каплей крови, которая кричит твоё имя, когда ты рядом! Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня нуждаться в этом! В этом безумии! В тебе! Он резко ударил по тормозам, машину закрутило, и они остановились посреди трассы, подняв тучи пыли. Двигатель заглох. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжёлым, прерывистым дыханием. Джисон сидел, прижавшись к креслу, его руки дрожали. Он смотрел на Минхо, и в его глазах не было ничего, кроме того же отражения — животной ярости, страсти, боли и чего-то такого огромного и необъяснимого, что не имело названия. — Докажи, — хрипло сказал Джисон. — Докажи, что ненавидишь сильнее. Минхо резко развернулся, его движение было порывистым, неконтролируемым. Он схватил Джисона за горло, не сдавливая, просто держа, его пальцы впились в кожу. — Я могу убить тебя, — прошептал он, и его голос дрожал от натянутой, как струна, эмоции. — Прямо здесь. И потом сесть за руль и разбиться сам. Чтобы никто никогда не нашёл. Чтобы мы навсегда остались тайной. Пятном на асфальте и строчкой в сводке происшествий. И мне будет всё равно. Потому что мой мир начинается и заканчивается тобой. И лучше никакого мира, чем этот — где ты не полностью мой, а я не полностью твой, даже в ненависти. Джисон не сопротивлялся. Он поднял руку и положил её поверх руки Минхо на своей шее. Его прикосновение было не ласковым. Оно было утверждающим. — Тогда сделай это. Убей меня. Или трахни. Или прикажи мне сгореть. Я уже не знаю разницы. И мне всё равно. Потому что ты прав. Ты — мой ад. И я не хочу другого. Их губы сошлись в поцелуе, который не имел ничего общего ни с нежностью, ни даже с похотью. Это было сражение. Укусы, кровь, хриплые стоны, пальцы, впивающиеся в плечи, в волосы, как когти. Это было подтверждение их взаимного уничтожения. Их единственной истины. Они срывали друг с друга одежду прямо в тесном салоне суперкара, не обращая внимания на неудобство, на холод, на всё. Им было нужно только одно — доказать, что они существуют. Что их боль реальна. Что их связь сильнее всего. Это было быстро, жёстко, почти жестоко. Это было как продолжение гонки — тот же бешеный ритм, та же борьба за доминирование, те же стоны, смешанные с проклятиями. Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые в неестественных позах на передних сиденьях, дыша на разорванные лёгкие, покрытые потом, царапинами и следами зубов. — Ненавижу, — выдохнул Минхо, уткнувшись лицом в шею Джисона. — Знаю, — хрипло ответил Джисон, глядя в тёмный потолок. — И я тоже. Они лежали так, пока холод не начал пробираться внутрь. Минхо первым пришёл в себя. Он отстранился, его лицо в слабом свете приборной панели было усталым, опустошённым, но спокойным. Как после бури. — Нам нужно возвращаться. — Зачем? — безразлично спросил Джисон. — Они всё равно всё знают или скоро узнают. — Пусть знают, — сказал Минхо, начиная одеваться. Его движения были точными, собранными. — Но они не поймут. Никогда. Это — наше. Не их. И мы не будем это прятать. Мы будем жить с этим. Как живём со всем остальным. Публично. На их глазах. И пусть давятся своими сплетнями. Мы — чемпионы. У нас есть иммунитет. До поры. Джисон сел, ощущая каждую мышцу, каждый синяк. Он посмотрел на Минхо — этого безупречного, холодного принца, который только что трахнул его в разбитой машине посреди заброшенной трассы, крича о ненависти. И он понял, что Минхо прав. Они не могли это скрывать. Им не нужно было. Потому что их связь была их силой. Их безумием. Их клеймом. И теперь они понесут его с собой, как стандарт. Как вызов всему миру. Минхо завёл машину. Двигатель отозвался низким, мощным рокотом. Он развернулся и поехал обратно, к выходу с трассы, к городу, к свету, к их жизни, полной лжи и показухи. — Что будем делать? — спросил Джисон, глядя в окно на проплывающие в темноте развалины. — То, что всегда, — ответил Минхо, не сводя глаз с дороги. — Гонять. Ненавидеть друг друга. И ждать, когда всё это рухнет. А пока… пока будем сжигать этот мир дотла. Вместе. Они ехали молча. Но это молчание было другим. Оно было общим. В нём не было необходимости в словах. Всё было сказано. Всё было решено. Они скрестили свои клинки не для того, чтобы сражаться, а чтобы держать друг друга в вечном, болезненном равновесии. И теперь им предстояло нести это равновесие на публику. Под вспышки камер, под взгляды тысяч людей. И Джисон понял, что даже в этом было своё безумие. Своё удовольствие. Своя боль. И он улыбнулся в темноте. Потому что теперь у него не было выбора. И потому что он не хотел другого. Он хотел только этого. Только его. Только эту войну, которую они называли жизнью. И до самого конца, каким бы он ни был, они пройдут его вместе. В огне. В скорости. В ненависти, которая была единственной любовью, на которую они были способны. А мир вокруг готовился к новому сезону. К новым гонкам. К новым скандалам. И два его чемпиона, два его самых ярких, самых больных звёздных пилота, вели свою машину в самое сердце бури, которое они же и создали. И не было силы, способной их остановить. Кроме них самих. А они останавливаться не собирались.