Пока кровь стынет на тахометре

Монца, она как последний вздох В Сеуле уже похолодало. Не то чтобы мороз, но в воздухе висела колючая сырость, проникающая под кожу и насквозь пропитывающая кости. Для Джисона, чьё тело привыкло к адскому жару гоночных трасс и раскалённому солнцу Средиземноморья, это было как возвращение в тюрьму после короткой прогулки. Не в тюрьму, пожалуй — в каземат. Их общий дом — если эту стерильную, вылизано-роскошную виллу в престижном районе можно было так назвать — после Монако казался особенно пустым и гулким. Как будто эхо того публичного, безумного поцелуя в парке ещё витало в высоких потолках, но само вещество, породившее это эхо, улетучилось, оставив после себя лишь неловкость. Утро началось, как обычно, с перепалки. Повод нашёлся идиотский — Джисон поставил свою кружку с кофе прямо на глянцевую столешницу из чёрного мрамора, не используя подстаканник. Минхо, спускаясь вниз уже в идеально отутюженном тёмно-сером костюме, заметил это первым делом. — На столе остаются кольца, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном, останавливаясь у барной стойки, будто это была граница государства. — О, извините, ваше величество, — Джисон не оторвался от экрана телефона, где листал сводку новостей. Его собственная физиономия вчерашнего дня, в момент того поцелуя, с искажённым от… чего? страсти? ярости? — лицом, красовалась на каждой второй таблоидной странице. — Не знал, что мрамор такое нежное создание и плачет от горячих кружек. — Это не нежность. Это неуважение к имуществу, — поправил Минхо, снимая с полки тот самый подстаканник и ставя его перед Джисоном с щелчком. — И к работе уборщиков, которые потом вынуждены это оттирать. — Да кому какое дело до этих уборщиков? — Джисон наконец поднял на него глаза, и в них заплясали знакомые чёртики. — Ты им платишь, чтобы они убирали. Вот пусть и убирают. Или у тебя в контрактах с прислугой тоже пункт про «уважение к мрамору» прописан? — В моих контрактах прописано всё, — холодно отрезал Минхо, наливая себе чёрный кофе в фарфоровую чашку. — Включая пункт о разумном использовании ресурсов. А вытирание бессмысленных пятен — неразумно. — А целоваться на глазах у всего мира с подчинённым — это разумное использование какого ресурса? — Джисон ударил ниже пояса, как умел. Он видел, как мышцы на лице Минхо напряглись. — Репутационного? Или, может, эмоционального? Хотя нет, с эмоциями у тебя туго. Минхо поставил чашку так, что она звякнула о блюдце. — Тот поцелуй был частью стратегии. Чтобы отвлечь внимание от реальных проблем команды и создать управляемый скандал. Судя по утренним заголовкам, сработало. — Блядь, конечно! — Джисон фыркнул, откидываясь на спинку барного стула. — Стратегия. Я так и знал. И моя рука у тебя на жопе — это тоже был тактический манёвр? Для усиления эффекта? Ты вечно делаешь это, а потом сбегаешь как последний мудак. Не заебался? — Твоя рука была там, потому что ты не можешь контролировать свои импульсы, даже когда это в твоих же интересах, — парировал Минхо, но его взгляд скользнул по губам Джисона на долю секунды дольше, чем нужно. — Как и всегда. Тишина повисла тяжёлой, наэлектризованной пеленой. Джисон чувствовал, как под кожей начинает закипать знакомая ярость, смешанная с чем-то другим — обидой? Нет, не обидой. Раздражением от того, что Минхо снова оказался прав. И от того, что ему, Джисону, было всё равно, стратегия это или нет. В тот момент, в парке, ему было просто… нужно. — Ладно, стратег, — он сполз со стула. — А какая у нас стратегия на сегодня? Опять сидеть и смотреть, как мигают циферки? Или ты придумал, как использовать меня ещё для какого-нибудь «управляемого скандала»? Может, разденемся и побежим по центру Сеула? Для хайпа. Минхо отхлебнул кофе, поставил чашку. — Сегодня у нас встреча с адвокатами. По поводу твоего контракта и… последствий вчерашнего. Нужно выработать единую позицию. Адвокаты ждут в кабинете через полчаса. Будь готов и, пожалуйста, постарайся не отпускать своих «фирменных» шуток про их внешность или сексуальную ориентацию. — О, встреча с паразитами в галстуках! Мой любимый вид спорта! — Джисон потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. — Ладно, приду, посижу, помолчу, буду делать вид, что меня не колбасит от желания вышвырнуть их всех в окно. Но только если ты пообещаешь, что после этого мы сделаем что-нибудь… не связанное с бумажками. Он сказал это с такой нарочитой, похабной интонацией, что Минхо на мгновение замер. Потом уголок его рта дрогнул — почти невидимо, но Джисон заметил. — Это будет зависеть от того, насколько успешно пройдёт встреча, — сказал Минхо, но в его глазах промелькнула тень того самого, нестратегического огня. — А теперь иди переодевайся. Ты выглядишь как бомж, которого подобрали на трассе. — А ты выглядишь как манекен из витрины дорогого похоронного бюро, — парировал Джисон, но уже направляясь к лестнице. — Но ладно, уговорил. Принаряжусь для твоих крыс. *** Встреча с адвокатами была пыткой, выверенной и отточенной в аду корпоративных юридических отделов. Два часа они обсуждали формулировки для пресс-релиза («минутная эмоциональная вспышка на фоне общего триумфа», «глубокое взаимное уважение и профессиональная синергия»), потенциальные штрафы от спонсоров с консервативными взглядами и варианты контрдействий, если кто-то решит подать в суд за «некорректное поведение, порочащее репутацию спорта». Джисон сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в потолок, изредка отпуская какие-нибудь циничные замечания, от которых адвокаты бледнели, а Минхо лишь поджимал губы. Но в целом он вёл себя прилично. Потому что Минхо пообещал за это нечто интересное. Когда юристы наконец собрали свои тонны бумаг и удалились, в кабинете повисла тишина. Минхо сидел во главе стола, закрыв глаза, пальцы медленно массировали виски. — Ну что, — хрипло сказал Джисон, ломая молчание. — Я был паинькой? Достаточно для… вознаграждения? Минхо открыл глаза. Он выглядел измотанным, но не сломленным. Скорее, сосредоточенным, как после сложной, но выигранной битвы. — Ты вёл себя… сносно. Для тебя. — О, «сносно»! — Джисон встал и подошёл к окну, глядя на серое сеульское небо. — Высшая похвала. Так что, теперь я заслужил твоё внимание, о великий стратег? Или тебе ещё нужно посчитать убытки от моего кофейного кольца на столе? Он услышал, как сзади опускается кресло, слышал шаги. Минхо подошёл и встал рядом, тоже глядя в окно. Их отражения в стекле были размытыми, почти призрачными. — Ты всегда владел моим вниманием, — тихо сказал Минхо. Его голос звучал без привычной стали, почти устало. — Просто раньше это было внимание садовника к ядовитому, но редкому растению. Которое постоянно пытается вырасти не в ту сторону и отравить всё вокруг. Джисон фыркнул. — Поэтично. А теперь? — А теперь… — Минхо повернулся к нему, и в его тёмных глазах было что-то нечитаемое, сложное. — Теперь я не уверен, что хочу это растение пересаживать или подрезать. Возможно, мне просто интересно наблюдать, в какую сторону оно всё-таки склонится. Даже если это будет конец моему саду. Джисон обернулся. Они стояли близко. Ближе, чем нужно для разговора о стратегии или растениях. Он чувствовал исходящее от Минхо тепло, слышал его ровное дыхание. — Ты говоришь какими-то загадками, — пробормотал Джисон, но его собственный голос стал тише. — Говори прямо. Хули надо? — Я не знаю, — честно признался Минхо. И это «не знаю» от него прозвучало откровеннее любой уверенности. — Я знаю, что должен хотеть, чтобы ты был управляемым и эффективным. Но… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Джисона, по губам, — …но когда ты управляем, ты перестаешь быть собой. А твой «Джисон» — единственное, ради чего я всё это затеял. Джисон замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он ненавидел эти моменты, когда Минхо снимал с себя все маски и говорил так, будто резал по живому мясу. Потому что в такие моменты ему нечего было противопоставить, кроме своей собственной, грубой, неприкрытой правды. — Ну и ублюдок же ты, — выдохнул Джисон, но уже без злости. С констатацией. — Вложил кучу бабла и нервов в какого-то уличного психопата, потому что «интересно, куда он склонится». Тебе бы к психиатру, Минхо. Серьёзно. — Возможно, — согласился Минхо, и его рука поднялась, коснулась щеки Джисона. Касание было лёгким, почти нерешительным, но от него по всему телу пробежали мурашки. — Но мой психиатр уже занят. Он слишком занят тем, что ломает мою жизнь. И, кажется, я не хочу, чтобы он останавливался. И тогда Джисон не выдержал. Он схватил Минхо за лицо и впился в его губы. Это не был поцелуй в парке — жёсткий, показательный, на грани борьбы. Этот был… другим. Медленным, исследующим, полным той самой невысказанной правды, которая копилась между ними все эти недели. В нём была горечь кофе, усталость от бессмысленных встреч, и что-то ещё — хрупкое, опасное, похожее на потребность. Не страсть, а именно потребность. Как в воздухе. Минхо ответил ему с той же неспешной, почти болезненной интенсивностью. Его руки обвили Джисона, притянули ближе, и они стояли так, посреди кабинета, среди разбросанных бумаг и остывшего кофе, забыв на время о адвокатах, контрактах, скандалах и мраморных столешницах. Мир сузился до точки соприкосновения губ, рук, тел. Потом, не разговаривая, они поднялись наверх. В спальню Минхо. Она, как и всё в его жизни, была безупречной и безликой. До сегодняшнего дня. Потому что сейчас Джисон срывал с него одежду не в порыве ярости, а с каким-то странным, почти ритуальным сосредоточением, как будто снимал слои брони, под которыми, он знал, скрывалась такая же израненная, живая плоть, как и у него. И Минхо позволял. Он отвечал каждому прикосновению, каждому движению, но без привычной борьбы за доминирование. Скорее, как партнёр в каком-то новом, незнакомом обоим танце. Он водил губами по шрамам на плече Джисона — старым, от уличных драк, и новым, от аварий. Его пальцы скользили по рёбрам, всё ещё чувствительным после каталонского обрыва. И Джисон, в ответ, касался шрамов на спине Минхо — тех самых, серебристых полос, оставленных его собственными ногтями и зубами в минуты ярости, и старых, глубоких — наследие его отца и несчастных случаев. Они не говорили. Звуки были другие — прерывистое дыхание, сдавленные стоны, скрип кровати, шепот кожи о кожу. Это был не просто секс. Это было причастие. Грубое, без сантиментов, но от этого не менее настоящее. Они узнавали друг друга заново — не как противников или союзников по несчастью, а как двух калек, нашедших в прикосновениях друг к другу временное облегчение от хронической боли одиночества. И когда всё закончилось, и они лежали, сплетённые в темноте, тяжёлые и молчаливые, Джисон понял одну простую вещь: он боится потерять это. Не Минхо-стратега, не Минхо-начальника. А вот этого — молчаливого, уставшего, израненного человека, который позволил ему заглянуть за все свои защиты. И этот страх был страшнее любого обрыва. «Последняя гонка» Монца встретила их прощальным теплом «бабьего лета». Воздух был прозрачным и звонким, пахло опавшими листьями, горячим асфальтом и историей. Историей скорости, побед и смертей. «Автодром Национале» — королева, требующая короны из крови и славы. После относительного затишья в личной жизни напряжение между Джисоном и Минхо снова начало нарастать, но теперь оно было другого качества — не взрывным, а тлеющим, как угли под слоем пепла. Они обменивались краткими, деловыми фразами, но взгляды стали дольше, прикосновения (случайные, при передаче планшета, при проверке оборудования) — осознаннее. Это было опасно. На трассе нужна была голова, а не сердце, колотящееся где-то в пятках. Квалификация прошла на грани. Минхо взял поул, выжав из машины и из себя всё, что можно. Джисон был третьим, уступив Луке Моренти всего две сотых. Итальянец, после унижения в Монако, был зол, как раненый бык, и не скрывал этого. На послеквалификационной пресс-конференции он, улыбаясь во все тридцать два зуба, намекнул на «милые семейные сцены» в паддоке «Нексус» и пообещал, что в гонке «все будут играть по-взрослому». Минхо парировал ледяным взглядом и сухой фразой о том, что единственное, что имеет значение на трассе, — это скорость. Но Джисон, сидевший рядом, видел, как напряглись его плечи. Вечером перед гонкой в трейлере команды было душно. Джисон, не в силах усидеть на месте, вышел подышать. Сумерки быстро сгущались, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. Он наткнулся на Минхо, стоявшего у ограждения, смотрящего на пустую трассу. — Не спится королю? — спросил Джисон, прислоняясь к ограждению рядом. — Прогнозируют дождь завтра к середине гонки, — сказал Минхо, не глядя на него. — Нужно быть готовым к смене стратегии. — О, дождь! — Джисон усмехнулся. — Любимое. Все эти мокрые трассы, аквапланирование, ощущение, что едешь по маслу… Весело будет. — «Весело» — не та категория, которой я оперирую, — отрезал Минхо, но в его голосе не было резкости. Была усталость. — Завтра… будь осторожен. Моренти что-то замышляет. — Да пошёл нахуй этот идиот, — буркнул Джисон. — Я его и в Монако обошёл, и здесь обойду. С твоей помощью, конечно, о великий стратег. — Не шути, — тихо сказал Минхо, и наконец повернулся к нему. Его лицо в сумерках казалось вырезанным из тёмного камня. — Я серьёзно. Он не остановится. После того, что было… это уже не просто гонка. Это месть. — А мы что, не умеем мстить? — Джисон поднял бровь. — Да мы с тобой — целая ёбаная фабрика по производству ответок. Расслабься. Завтра мы устроим ему такую гонку, что он будет вспоминать её в кошмарах. Минхо долго смотрел на него, и в его глазах было что-то похожее на… тревогу. Настоящую, человеческую тревогу. Он протянул руку, снова коснулся его щеки — быстрым, почти крадущимся жестом. — Просто… вернись целым. Ладно? Джисон замер. Эти слова, сказанные так просто, без привычной обёртки из сарказма или прагматизма, ударили прямо в солнечное сплетение. — Сам вернись, — хрипло ответил он. — Кому я тогда буду портить жизнь? Минхо ничего не сказал. Он просто кивнул, развернулся и ушёл в темноту комнаты. А Джисон остался стоять, чувствуя, как по спине ползут холодные мурашки предчувствия. *** Гонка началась под ясным небом. Старт был чистым, Минхо сохранил лидерство, Джисон отчаянно сражался с Моренти за второе место, отбивая одну атаку за другой. Первые двадцать кругов прошли в бешеном, но контролируемом темпе. Потом, как и предсказывали, на горизонте собрались тучи. На тридцатом круге первые тяжёлые капли ударили по шлемам и крышам спорткаров. Трасса моментально превратилась в каток. Команды бросились вызывать пит-стопы для смены резины на дождевую. Минхо заехал первым, его остановка была молниеносной. Джисон заехал на следующем круге. Когда он выехал из пит-лейна, Минхо уже был впереди, но теперь позади Джисона оказался Моренти, который, видимо, сменил резину ещё раньше и теперь, на свежей, более подходящей для условий резине, начал дикую атаку. Они летели по длинной прямой перед знаменитой «Параболикой». Скорость под 340. Дождь хлестал так, что даже дворники не справлялись. Видимость была нулевой. Джисон видел в зеркалах только размытые фары «Вулкана», неотступно висевшего у него на хвосте. И тут Моренти пошёл на обгон. Не сбоку. Он пристроился вплотную, почти касаясь заднего антикрыла, используя воздушный мешок. И в этот момент, на самой высокой скорости, прямо перед зоной торможения, он сделал резкое, едва заметное движение — не чтобы обогнать, а чтобы подрезать. Его левое переднее колесо чиркнуло по правому заднему колесу Джисона. Для Джисона мир превратился в хаос. Его машину резко развернуло, она закрутилась, потеряв всякое сцепление. Инстинкты, отточенные годами и неделями тренировок с Ёнджун, сработали. Он поймал машину в контролируемом заносе, чудом удержав её на трассе, и съехал на обочину, теряя драгоценные секунды, но оставаясь в гонке. В наушниках стоял рёв — крики команды, предупреждения. Но его мозг выхватил из этого хаоса только одно: он видел, как белая машина Минхо впереди, уже начавшая торможение для входа в «Параболику», вдруг дёрнулась. Не так, как от потери сцепления. Как будто что-то сломалось. «Тормоза, — мелькнула ледяная мысль. — Сука. У него отказали тормоза». И далее всё было как в страшном, замедленном сне. Машина Минхо, вместо того чтобы замедлиться, продолжила нестись вперёд с чудовищной скоростью. Она пронеслась мимо точки торможения, мимо апекса, по прямой, к тому самому внешнему ограждению «Параболики», за которым был не гравий, а крутой обрыв, поросший деревьями. Он не смог свернуть. Не смог даже попытаться. Белый болид «Нексус» с молнией на боку, словно призрачный корабль, врезался в барьер. Звук был не таким громким, как ожидалось — глухой, страшный удар, потом скрежет рвущегося металла. Барьер не выдержал. Машина перевернулась через него и исчезла из виду, сорвавшись вниз, в темноту обрыва. Вслед за ней полетели обломки карбона, куски барьера. На трассе воцарился ледяной ужас. Зажглись красные флаги. Гонка остановлена. В наушниках у Джисона стояла оглушительная тишина, потом её прорезал дикий, нечеловеческий крик — он не сразу понял, что это кричит он сам. Он вырубил двигатель, сорвал привязные ремни, выпрыгнул из машины и побежал. Бежал к тому месту, туда, где ещё висело в воздухе облако пыли и дыма. Его обгоняли машины безопасности, маршалы. Кто-то пытался его остановить, но он отшвыривал их как тряпки. Он подбежал к разорванному барьеру и заглянул вниз. В нескольких метрах ниже, среди сломанных деревьев, лежала белая груда, едва напоминавшая машину. Из неё валил густой, чёрный дым. Движения не было. Никакого. «Нет. Нет, нет, нет, нет, только не Минхо…» Он не помнил, как спустился вниз. Кажется, скатился по склону, разрывая в клочья комбинезон, царапая кожу о камни и ветки. Он подбежал к обломкам. Машина была буквально разорвана пополам. Передняя часть смята в лепёшку, которую даже грудой металла уже тяжело было назвать. Но каркас безопасности… каркас держался. И в нём… в нём было тело. Оно не двигалось. Маршалы и медики, спустившиеся следом, насильно оттащили Джисона. Он рычал, дрался, но его силы ушли вместе с надеждой, когда показалась голова Ли. Хан стоял на коленях, утопая в грязи, и безнадежно смотрел, как специалисты осторожно извлекают Минхо из-под груды искорёженного металла. Его лицо было скрыто шлемом, но по неестественному углу, под которым висела рука, стало ясно — это плохо. Очень плохо. Потом пролетали минуты, часы — он уже не понимал и не пытался понимать. Санитарный вертолёт. Крики медиков: «Давайте, быстрее, у него внутреннее кровотечение!» Его не пустили с ними. Он остался стоять под холодным, безразличным дождём, глядя, как вертолёт уносит в серое небо единственное, что в этой жизни имело для него смысл. Даже если этот смысл был выкован из ненависти, боли и этого странного, невыносимого чувства, которое он боялся назвать вслух. Кто-то из команды подошёл, попытался уговорить, увести подальше от этого кошмара. Джисон оттолкнул его. Он поднял глаза и тут же заметил его. У разорванного барьера стоял Моренти. Он просто смотрел вниз, и на лице не было видно ни раскаяния, ни страха. Было лишь холодное, расчётливое удовлетворение. Как у хищника, сделавшего своё дело. И в Джисоне что-то щёлкнуло. Ярость, холодная, абсолютная, убийственная ярость, сменила отчаяние. Она заполнила каждую клетку, вытеснив боль, страх, вообще всё. Он медленно поднялся. Не побежал. Пошёл. Медленно, тяжело, как подводный убийца. Он шёл к тому месту, где стоял Моренти, не обращая внимания на пытавшихся его остановить маршалов. Лука увидел, он тут же понял все по его лицу и сделал шаг назад, но было уже поздно. Джисон дошёл до него и, без единого слова, со всей дури, накопленной за всю свою гребаную жизнь, врезал ему в челюсть. Удар был таким сильным, что хруст кости был слышен даже сквозь шум дождя, несколько зубов полетели на гравий. Моренти рухнул, как подкошенный. Джисон наклонился над ним, обезумев и грубо схватил за воротник мокрого комбинезона. — Если он умрёт, — прошипел он, голос был низким, хриплым, нечеловеческим, — Я найду тебя, сволочь. Где бы ты ни был. И я не просто убью тебя. Я разберу тебя на части. Медленно, мучительно и так психически неуравновешенно, как я умею. Понял меня, мразь? Ты подписал себе смертный приговор. Его оттащили. Сильно и грубо. Раньше Джисон ни за что не отступил бы. Но теперь он уже не сопротивлялся. Он позволил увести себя, его пустой взгляд был прикован к пятну крови на асфальте от разбитой губы Моренти. Это было начало. Это была клятва мести. *** Возвращение в Сеул было похоже на транспортировку мертвого тела. Его оболочка была здесь — в Корее, но всё остальное — ум, душа, та самая ярость, что бурлила в нем тоннами — остались там, в Италии, у разорванного барьера и ненавистного обрыва. Как он узнал после, Минхо прооперировали в Милане. Сложнейшая операция на позвоночник, многочисленные внутренние кровотечения, долгая кома. Прогнозы — от осторожных до совсем безнадёжных, ничего хорошего врачи не говорили. А Джисона даже близко не подпустили. В глазах спецслужб он был никем. Просто наёмным гонщиком, с которым был «неприглядный инцидент с поцелуем». Джисон оказался запертым в вилле, которая теперь казалась настоящим склепом. Его не выпускали, посадили на цепь как собаку. Формально — «для его же безопасности, пока не улягутся страсти». По факту — чтобы он не натворил дел. Охрана была усилена втрое. Он метался по комнатам, как зверь в клетке, бил кулаками стены, разбивал всё, что попадалось под руку, с криками кидался на охранников, требовал телефон, чтобы позвонить в больницу. Ему вежливо, но твёрдо отказывали. Информацию передавали через адвокатов: «Состояние стабильно тяжёлое. Без изменений». «Стабильно тяжёлое». Что это значит? Он жив? Он в сознании? Он… он будет ходить? Будет ли он когда-нибудь снова тем самым Ли Минхо? Или он навсегда останется обломком гонщика в больничной койке? Эти вопросы ежедневно сводили его с ума. Он не спал, не ел, пил только виски, чтоб хоть как то заглушить голос в голове, который твердил: «Это твоя вина, Хан Джисон. Ты отвлёкся. Ты позволил Моренти подобраться так близко, ведь сам разрешил ему влезть в вашу жизнь. Ты не защитил его». Он ненавидел себя больше чем своего отца. Ненавидел Моренти. Ненавидел старика Ли. Ненавидел весь этот блядский мир, который отнял у него… что? Что он отнял? Не любовника. Не друга. Своего личного дьявола. Свою кару. Свой смысл жизни. И оказалось, что без этого смысла он — просто пустая оболочка, наполненная болью, ненавистью ко всем и бессмысленной яростью. Через две недели после возвращения, глубокой ночью, когда вилла погрузилась в сон, и охрана начала меняться, к нему в комнату вошёл не сотрудник. Вошёл Феликс, который вернулся с Праги пару дней назад. Он выглядел серьёзным, без привычной ухмылки и тупых шуток. — Как ты прошел? — хрипло спросил Джисон, не поднимаясь с пола, где он сидел, прислонившись к стене спиной. Он смотрел куда то мимо пространства, но в то же время в пустоту, а глаза не выражали ничего. — У меня есть свои способы, — коротко ответил Феликс. — Слушай, я знаю, что произошло и примчался сюда сразу же как получилось. Сидеть тут и гнить — бесполезно. — он встал перед Ханом, проговаривая последнее слово по слогам. — Старик Ли через свои блядские связи даже в тюрьме проталкивает решения о продаже «Нексус». Чтобы списать все убытки. Твоего контракта это тоже коснётся, просто выставят за дверь, как собаку. — Да поебать мне, — честно сказал Джисон. — Пусть хоть меня продаёт. — А Минхо? — тихо спросил Феликс, замечая как после этого имени в глазах Джисона что то шевельнулось. — Старые псы Хван Дэчжона заберут его, как только он выйдет из комы, спрячут в какую-нибудь клинику подальше от цивилизации, чтобы не мешался под ногами. И ты его больше не увидишь. А он… он останется один. Со своим конченым батей в тюрьме, с дырой в кармане и в сердце. Джисон медленно поднял на него глаза. После слов Феликса в них тлела последняя искра борьбы за Минхо. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю перестать быть жертвой, Джисон, — уже повеселев, пробормотал рыжик. — У меня есть информация и нужные нам люди. Моренти явно действовал не один, да ты и сам это наверняка понимаешь. У него были помощники в «Нексус». Кто-то подпилил тормозную магистраль на машине Минхо во время пит-стопа. Это не несчастный случай. Это подстава. Покушение на убийство. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Джисону будто влепили сильную пощечину и он медленно, с усилием поднялся. После голодовки и обезвоживания любые простые действия казались невозможными. — Докажи, Феликс. Мне нужны доказательства, а не пустые слова. — Они есть. Но они не для полиции, Хан, они для нас. — Феликс подошёл ближе, чтобы похлопать брюнета по плечу. Теперь оба понимали, что действовать нужно быстро и грубо, такие как Моренти не знают, что такое «получать по заслугам». И в Хане что то встрепенулось, он понял, что просто сидеть и гнить в клетке абсолютно бессмысленно. Таким образом он лишь еще больше предает Минхо. Нужно действовать и уничтожить этого придурка Моренти так, чтобы он и его потомки никогда в жизни не оправились от такого краха.