Пока кровь стынет на тахометре

Слова Феликса ударили по Джисону не как новость, а как настоящий физический удар. Подпилили тормоза. Не случайность. Подстава. Убийство. И пока он тут бился головой об стены, жалея себя, настоящие палачи уже стирали свои следы. — Кто? — его голос прозвучал хрипло, но в нём не было ничего, кроме ледяной, сконцентрированной ярости. Вся прежняя истерика сгорела в одно мгновение. — Пока не знаю точно, — Феликс закурил (с недавнего времени), хотя в доме Минхо это было строжайшим табу. Дым заклубился в полумраке комнаты. — Но я знаю, кто знает. Один из старших механиков «Нексус», Пак. Он был в бригаде, обслуживавшей машину Ли. Исчез сразу после гонки. На связь не выходит, счёт в банке — пуст, жена в панике. Но мои люди нашли его. — Где он? — Джисон схватил куртку, срываясь с места. — Спокойно. Сиди. — Феликс выдохнул дым и улыбнулся. — Он не в Италии. Он здесь, в Сеуле. Прячется в том же районе, где ты вырос, кстати. Думает, что в этой каше его не найдут. И думает неправильно. — Ты сейчас же ведёшь меня к нему. — Нет, — покачал головой Феликс. — Я не буду водить тебя по помойкам, пока ты в таком состоянии. Ты либо всё разнесёшь, либо тебя самого прибьют. Я приведу его сюда. — СЮДА? — Джисон не поверил своим ушам. — В дом того, кого он подставил? — В самый безопасный, самый защищённый, самый непрослушиваемый и самый охраняемый дом в Сеуле? Да, — Феликс кивнул, пожимая плечами. — Потому что старик Ли, даже сидя в своей тюрьме, всё ещё держит руку на пульсе. Но он смотрит на выходы, на ворота, на официальные каналы. Он не будет искать предателя у себя под носом. Вернее, под носом своего сына. Иронично, да? В его голосе звучало что-то, отдалённо напоминающее старую, знакомую дерзость. Джисон сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в ладони. — Когда? — Сегодня ночью. Будь готов. И… приведи себя в порядок, иначе выглядишь как привидение, которое само себя в зеркале пугает. Такое делу не поможет, тем более, если доведешь свидетеля до сердечного приступа, и он подохнет раньше времени. *** Приведение себя в порядок для Джисона означало ледяной душ, чистую чёрную футболку, джинсы и пять кругов по спортзалу до изнеможения, чтобы загнать дрожь в мышцы. К полуночи он сидел в том самом кабинете, где всё и началось — или закончилось. Стоял у окна, смотрел на тёмный сад, и ждал. Охрана на первом этаже, как они и договорились с Феликсом, была «отвлечена» ложным срабатыванием сигнализации у дальнего забора. Он услышал шаги — не одного человека. Широкая дверь кабинета открылась без стука. Вошёл Феликс, а за ним двое ребят Хенджина (Хан видел их ранее), коренастых, с каменными лицами. Они вели между собой человека лет пятидесяти, в помятой ветровке, с лицом бледным от страха. Пак. Джисон узнал его — тихий, незаметный мужик, всегда бродящий с тряпкой в руках. Тот, кому Минхо доверял свой болид. Феликс кивнул, амбалы ушли, плотно заперев дверь. Пак остался стоять посреди роскошного кабинета, дрожа, как осиновый лист. Он не смотрел на Джисона, его глаза бегали по дорогим коврам, картинам, по столу из чёрного дерева. — Ну что, мистер Пак, — спокойно пробормотал Джисон, не двигаясь с места. — Расскажешь нам сказку про то, как железо устаёт и ломается само по себе? — Мистер Хан… я… я ничего не знаю, клянусь… — начал бормотать Пак. — Блядь, заткнись, — Джисон не повысил голос, но Пак вздрогнул, будто его ударили. — Все ты знаешь, иначе бы тут не стоял. Феликс говорит, что у тебя хорошая семья. Жена, две дочери-студентки. Красивые, судя по фото. — он хищно улыбнулся, два клыка выглянули из под верхней губы. Он медленно подошёл к столу Минхо, взял со столешницы тяжёлое хрустальное пресс-папье, повертел в руках… — Знаешь, что самое интересное в тюрьме, куда сел отец Ли? — Хан замер, рассматривая лицо мужчины. — Там до сих пор есть его люди. И им очень очень скучно. — он сделал невинный вид, надувая губы в грустном жесте. — Но! Они будут просто счастливы, если им пообещают, что их навестит новая, свежая… компания. Молоденькая. Две прекрасные девочки, например. Пака затрясло. — Вы не посмеете… — Я то? — Джисон удивлённо поднял брови. — Я возможно не «посмею». Я ведь просто тупой гонщик. А вот Ли Минхо… если он выживет… — он сделал паузу, давая словам впитаться, — …он еще как посмеет. Ты же его знаешь, Пак. Он очень не любит, когда трогают его вещи. А я, как ни крути, пока что его вещь. И если кто-то пытался эту вещь сломать, подстроив мне аварию и, хоть и желанную, но смерть… — Джисон резко швырнул пресс-папье в стену. Хрусталь разбился с оглушительным звоном. Пак ахнул и отпрянул. — …то он разберётся. А раз он сейчас не может, то разберусь я. И начну с того, что отпилю яйца тому, кто подносил напильник к ебучей тачке. Тишина после звона стекла была оглушительной. Пак сглотнул, его лицо покрылось испариной. — Мне… мне заплатили, — выдохнул он наконец. — Много. Обещали, что никто серьезно не пострадает. Что это просто небольшая неполадка, чтобы отвлечь внимание, сорвать гонку… — КТО? — рявкнул Джисон, делая шаг вперёд. — Не знаю имени! Человек… вроде кореец, но с иностранным акцентом. Дал задание, деньги в биткойнах. Сказал, чтобы я ослабил соединение на главной тормозной магистрали. Не перерезать, чтобы сразу отказало, а чуть подпилить, чтобы оно лопнуло при максимальной нагрузке… на «Параболике»… — Мать твою, — прошептал Феликс с другой стороны комнаты. — Это гениально и мерзко одновременно. — А Моренти? — не отступал Джисон. — Он знал? — Не знаю! Я клянусь! Я просто сделал, что сказали! А потом… потом я увидел, как машина сорвалась… и я понял… — Пак закрыл лицо руками и упал на колени перед Ханом. — Они подставили меня. Они хотели убийства. Но я не… — «Они» это кто? — настаивал Джисон, хватая его за воротник. — Какой был акцент? Что ещё он говорил? — Он… он сказал, что это «привет от старых друзей». Что «семья должна воссоединиться». Больше ничего, я клянусь! Джисон отшвырнул его прочь. Пак упал на ковёр, рыдая. «Семья должна воссоединиться». Старые друзья. В голове складывалась чудовищная картина. Отец Минхо сидел в тюрьме, но его империя не рухнула. В ней остались верные люди. Те, кому не нравилось, что сын вышвырнул отца и занял его трон. И они решили убить двух зайцев одним выстрелом : убрать Минхо, который стал для них угрозой, и свалить всё на Джисона или несчастный случай, вернув контроль над «Нексус» и, возможно, над самим Минхо, если он по итогу выживет. «Воссоединиться» — под крылом отца, в качестве марионетки. Холодная ярость сменилась чем-то более страшным — леденящей, расчётливой ненавистью. Он посмотрел на Феликса. — Что с ним теперь делать? — Джисон с омерзением посмотрел на мужчину на полу. — Отпустим, — Феликс пожал плечами, рассматривая Пака со странным интересом. — Но сначала он напишет всё, что знает, под диктовку. И оставит нам доступ к своему биткойн-кошельку. А потом… потом он исчезнет. Надолго. Если он хоть чихнёт не в том месте, его признания полетят прямиком в прокуратуру, и он сам окажется на хуях за покушение на убийство. Думаю, мальчик будет тихим. Джисон сначала замешкался, обдумывая что то, и кивнул. Он подошёл к Паку, всё ещё лежавшему на полу. — Слушай сюда, гнида ты продажная. Ты будешь жить. Пока что. Но если Минхо умрёт, твоя жизнь кончится в ту же секунду. Я лично найду тебя и твою семью. И мы очень подробно обсудим, что такое настоящая боль. Understand, man? (понял, мужик?). Пак, рыдая, закивал. Джисон отвернулся. Вид этого жалкого человека вызывал у него не жалость, а настоящее омерзение. Но он был пешкой. Нужно было искать тех, кто двигал сами фигуры. После того, как Феликс и его люди увели Пака, в кабинете снова стало тихо. Джисон подошёл к разбитому пресс-папье, поднял самый крупный осколок. Хрусталь сверкал в свете лампы, как ледяная слеза. — «Старые друзья», — пробормотал он. — Батек Минхо. Его крысы. — Крысы с большими зубами и длинными руками, — поправил рыжик, закуривая новую сигарету. — Тебе нельзя оставаться здесь. Теперь их следующая цель ты. Либо чтобы замкнуть круг, либо чтобы убрать свидетеля. — Я никуда не уйду, — сказал Джисон, сжимая осколок в ладони так, что тот впился в кожу, кровь потекла по запястью. Боль была острой, отрезвляющей. — Этот дом — его. Я буду здесь. Буду ждать. И когда они придут… — он посмотрел на капли крови, падающие на пол, — …я встречу их как хозяин. А потом найду того, кто это заказал. И того старого ублюдка в тюрьме. И мы вместе очень мило поговорим. Феликс долго напряженно смотрел на него, потом медленно выдохнул дым. — Ладно, псих. Я расставлю своих людей снаружи. Незаметно. А внутри… тебе понадобится оружие. — У меня уже есть, — хрипло сказал Джисон, разжимая ладонь. Осколок упал на ковёр, оставив кровавое пятно. — Ярость. И мне особо нечего терять. *** Тишина в доме стала материальной. Не просто отсутствием звука, а физической субстанцией, вязкой и давящей, как вода на большой глубине. Она просачивалась сквозь стены, скапливалась в углах высоких потолков, липла к коже. После того, как Ликс со своими людьми увёл дрожащего механика Пака, оставив в кабинете лишь запах страха и разбитый хрусталь, Джисон остался один. По-настоящему один. И тишина набросилась на него с новой силой. Первые сутки он провёл в кабинете, как страж у трона отсутствующего короля. Он не спал. Сидел в том самом кресле из чёрной кожи, которое хранило отпечаток тела Минхо, и смотрел на пустой экран монитора. Потом вставал и начинал ходить. Бесцельно, из комнаты в комнату. Его шаги гулко отдавались в пустых залах. Этот дом, эта вилла, всегда бывшая скорее демонстрацией статуса, чем жилым пространством, теперь казалась гробницей. Дорогие, безликие предметы искусства, холодный мрамор, безупречная мебель — всё это было памятником контролю, порядку, власти. А теперь контроль лежал в коме в итальянской больнице, порядок разлетелся на куски, а власть пытались подобрать крысы из тени его отца. Джисон дошёл до кухни. Утро. Автоматически поставил чашку под кофемашину, нажал кнопку. Аппарат зашипел, выдавив струйку чёрной жидкости. Он взял чашку, не добавив ни сахара, ни молока, и сделал глоток. Горечь обожгла язык, но не разбудила ничего внутри. Он поставил чашку прямо на полированный гранит столешницы. И замер, глядя на это. На кольцо, которое должно было остаться. Минхо ненавидел эти кольца. «На столе остаются кольца, Джисон. Меня это раздражает.» Голос в его голове звучал так ясно, будто Минхо стоял за его спиной. Холодный, ровный тембр, без интонаций. Джисон стиснул зубы. — Пошёл ты нахуй, — пробормотал он в пустоту кухни. Его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, нарушив тишину, как треск льдины. — С твоим ебучим мрамором и твоими никому ненужными правилами. Кому теперь какая разница? Он ударил ладонью по столешнице. Чашка подпрыгнула, кофе расплескался, оставив бурое пятно на светлом камне. Хорошо. Пусть пятно остаётся. Пусть всё покрывается пятнами, пылью, трещинами. Пусть этот идеальный муравейник разваливается. Раз его архитектора здесь больше нет. Он отвернулся и пошёл прочь, оставив после себя беспорядок. Но даже спиной он чувствовал это пятно. Как упрёк. Как доказательство его собственного, животного беспорядка, который он вносил в безупречный мир Минхо. И что? — думал он, поднимаясь по лестнице. Что ты сделаешь? Прилетишь сюда на своём частном самолёте, чтобы отчитать меня? Заставишь вылизать столешницу? Попробуй. Попробуй, сука. Он вошёл в спальню Минхо. Комната пахла им. Этим холодным, пряным запахом дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было просто им самим. Простыни на огромной кровати были идеально заправлены. Ни одной складки. Джисон плюхнулся на край, чувствуя, как пружинный матрас почти не прогибается под его весом. Всё здесь было таким… прочным. Неприступным. Как и он сам. — И где твоя прочность теперь, а? — сказал он вслух, глядя на пустую подушку. — Лежишь там, подключённый к трубкам, как овощ. А я тут… я тут один в твоём идеальном доме. И знаешь что? Он полное дерьмо. Скучное, пустое, мёртвое дерьмо. Ты построил себе склеп, Минхо. И лежишь все равно не в нем. Он лёг на спину, уставившись в потолок. Так они лежали вместе всего пару недель назад. Тело к телу, в молчаливом перемирии, в странном, новом для них обоих балансе. Джисон поднял руку, разглядывая шрамы на костяшках пальцев. Одни — старые, уличные. Другие — свежие, от удара по лицу Моренти. Он снова сжал кулак, чувствуя, как боль пронзает суставы. Хорошая боль. Настоящая. — Ты должен был видеть, как я вмазал тому итальянскому ублюдку, — продолжал он, обращаясь к потолку, к призраку Минхо, который, как ему казалось, должен был витать здесь, в своей крепости. Голова шла кругом, раздался истерический смех. — Разбил ему его наглую морду. Хруст стоял знатный, ты бы оценил. Эффективно. Хотя… нет, наверное, ты сказал бы, что это эмоционально и недальновидно и что надо было действовать умнее. Ну так что, гений? Где твой умный план теперь? Где твоя стратегия? Твою стратегию подпилили, как тормозную трубку, и отправили в ебаный обрыв! Голос сорвался, став громче, срываясь на хрип. Он вскочил с кровати, не в силах лежать там, где чувствовал запах Минхо. — Ты всегда всё знал лучше! Всё контролировал! Каждую мою шестерёнку в своей долбаной машине! А свою-то шестерёнку хули не смазал? Почему блять не проверил? Доверился какому-то жалкому червяку, которого купили за пачку биткойнов! Великий Ли Минхо! Король! И тебя подвела какая-то железяка! Просто конченный кретин! Он пнул ногой тумбочку у кровати. Дерево треснуло, лампа упала на пол, стеклянный абажур разлетелся вдребезги. Джисон тяжело дышал, глядя на осколки. Потом медленно опустился на корточки и начал собирать их. Осторожно, по кусочку. Руки дрожали. Осколок впился в палец, выступила капля крови. Он всмотрелся в неё. — Вот видишь, — прошептал он. — Я тоже могу ломать твои идеальные вещи. Могу пачкать твой мрамор. Могу кричать в твоём безупречном доме, и никто не прикажет мне заткнуться. Доволен? Это то, чего ты хотел? Чтобы я был свободен? Ну вот я свободен, сука. И знаешь, что я чувствую? Ничего. Абсолютно нихуя. Кроме этой… дыры. Прямо здесь. — Он ткнул себя кулаком в грудь, прямо под рёбрами. Боль от свежей царапины была ничем по сравнению с этой внутренней, рвущей всё на части пустотой. Внизу раздался звонок домофона. Джисон вздрогнул. Он медленно спустился по лестнице, рассматривая гаджет у двери. На экране — лицо адвоката, того самого, что вёл их дела. Человек в очках, с вечно озабоченным выражением лица. — Мистер Хан, у меня для вас обновлённая информация из Милана и документы на подпись, — проговорил голос через динамик. — Заходи, — буркнул Джисон и отпер дверь. Адвокат, мистер Ким, вошёл, старательно вытирая ноги, и окинул взглядом холл. Его взгляд на секунду задержался на осколках хрусталя у двери кабинета, которые Джисон так и не убрал. — Вас не беспокоили? — вежливо спросил адвокат, следуя за Джисоном в кабинет. — Только призраки Ли Минхо, — отрезал брюнет, плюхаясь в кресло. — Что там? Мистер Ким разложил папку на столе. — Во-первых, медицинский отчёт. Состояние мистера Ли стабильное, но крайне тяжёлое. Кома сменилась медикаментозным сном для снижения нагрузки на организм. Операции на позвоночнике прошли… насколько это было возможно. Прогнозы… — он поправил очки, — …остаются неутешительными. Шансы на полное восстановление двигательных функций, по словам ведущего нейрохирурга, составляют менее пяти процентов. Потребуется множество операций, годы реабилитации… — Выражайся проще, — прервал его Джисон, голос его был безжизненным. — Он калека. Да? Адвокат сглотнул. — Врачи избегают таких терминов, но… да. С высокой долей вероятности. Даже в лучшем случае он не сможет вернуться в спорт. И, вероятно, будет прикован к инвалидному креслу. Слова повисли в воздухе. «Инвалидное кресло». Ли Минхо. Человек, чьё тело было таким же точным инструментом, как и его разум. Прикованный. Беспомощный. Джисон почувствовал, как по его спине пробежала волна ледяного озноба, а следом — вспышка такой ярости, что в глазах потемнело. — А во-вторых? — выдавил он. — Во-вторых, документы. Отец мистера Ли, несмотря на своё… положение, через своих адвокатов инициировал процедуру временной опеки над сыном и его активами, ввиду его недееспособности. А также выдвигает иск о неправомерном отстранении его от дел конгломерата, утверждая, что это было сделано под давлением и сфальсифицированными доказательствами. Он требует передать управление над «Нексус» и контрольным пакетом «Ли Групп» назначенному им временному администратору. Пока сын не оправится. Джисон замер. Старый паук, сидя в своей паутине за решёткой, всё ещё тянул ниточки. И теперь, когда его главный враг, его сын, лежал сломанный, он решил отжать назад всё, что потерял. — И? — раздраженно спросил Джисон. — Что я должен подписать? Согласие на то, чтобы этот ублюдок снова всё забрал? — Нет, — мистер Ким открыл папку. — У мистера Ли, как вы наверное знаете, был составлен подробный план на случай чрезвычайных ситуаций. В том числе доверенность на принятие оперативных решений по активам «Нексус» и его личным финансам. На вас. Джисон уставился на него, не веря в услышанное. — На… меня? — Да. Документ был оформлен после инцидента в горах, но до Монцы. Видимо, мистер Ли счёл необходимым… — адвокат искал слова, — …застраховаться. Доверенность дает вам право действовать от его имени в рамках управления командой «Нексус», доступом к его счетам для покрытия медицинских расходов и… защите активов от враждебного поглощения. Джисон медленно взял протянутые бумаги. Его имя. Подпись Минхо, чёткая, безошибочная. Рядом — его собственная, поставленная в тот день, когда он даже не читал, что подписывает, просто тыкал ручкой туда, куда показывал Минхо. «На случай, если я не смогу принимать решения». Минхо предвидел. Предвидел угрозу. Но предвидел ли он, что угроза придёт через подпиленный тормоз? — Он… доверил это мне? — голос Джисона был чужим. — Похоже на то. И это наш единственный шанс противостоять требованиям его отца в суде. Если вы согласитесь принять на себя эти полномочия. Хан немигающе смотрел на подпись. На этот холодный, безупречный росчерк. Доверие. Самая хрупкая и опасная вещь, которую Минхо мог ему дать. И он дал. Зная, кто он. Зная, что он всегда ломает, портит и громит всё, к чему прикоснется. И всё равно дал. — Хорошо, — сказал он тихо. — Где подписывать? Процедура заняла ещё час. Подписи, печати, объяснения юридических тонкостей, которые пролетали мимо ушей Джисона. Он механически ставил свою фамилию там, куда указывал адвокат. Его мысли были там, в Милане, в палате, где под белыми простынями лежало тело, которое больше не слушалось своего хозяина. Когда адвокат наконец ушёл, оставив пачку копий, Джисон снова остался один. Теперь официально — временный хозяин этой империи из стекла, стали и боли. Он вышел из кабинета и снова начал свой бесцельный обход. Но теперь его шаги были тяжелее. Бремя, которое он никогда не просил и не хотел, легло на плечи, и они сгибались под его весом. Он зашёл в гардеробную Минхо. Ряды безупречных костюмов, рубашек, разложенных по цвету. Аккуратные полки с обувью. Всё пахло кедром и деньгами. Джисон провёл рукой по плечику одного из пиджаков. Ткань была холодной и гладкой. Он сорвал его с вешалки, прижал к лицу, вдыхая слабый, едва уловимый запах. Потом швырнул на пол. Потом ещё один. И ещё. Он сгрёб с вешалок десятки тысяч долларов в виде ткани и бросил на пол в беспорядочную кучу. Это не принесло облегчения. Только усилило чувство бессилия. — Ну что, доволен? — крикнул он в сторону этой кучи, представляя себе Минхо где-то здесь, наблюдающего за этим вандализмом с его обычным ледяным презрением. — Я теперь твой босс, понял? Могу делать что хочу! Могу продать все твои пиджаки бомжам! Могу разбить твои ебучие мониторы! Могу запустить в бассейн стаю голодных пираний! Никто теперь не остановит! Никто не скажет «Джисон, хватит, это нерационально»! Потому что тебя здесь НЕТ! Он тяжело дышал, стоя посреди хаоса из шёлка и кашемира. Потом медленно опустился на колени, уткнувшись лицом в мягкую ткань. Она не пахла им. Она пахла только нафталином и пустотой. — Вернись, — обессиленно прошептал он, и голос снова стал хриплым, полным отчаяния, которое он ненавидел в себе больше всего. — Вернись и прикажи мне остановиться. Наори на меня. Угрожай. Делай что угодно. Только… не лежи там как труп. Я не могу… я не могу тут с этим... С этой тишиной я… Но тишина была единственным ответом. Глухой, всепоглощающей, как вата в ушах утопленника. Он просидел так весь день. *** Вечером пришло сообщение от Феликса. Короткое: «Следователь Пак найден. Готов поговорить. Но не по телефону. Нужна встреча. Рискованно». Джисон посмотрел на сообщение. Потом на пистолет, лежащий в ящике стола. Потом на бардак в гардеробной. Действие или бездействие. Месть или распад. Он написал ответ: «Где?» Ответ пришёл не сразу. «Нейтральная территория. Порт. Ангар 7B. Завтра в 23:00. Ждут одного тебя. Мои люди будут снаружи, на подстраховке.» Джисон кивнул. Хорошо. Завтра. Будет хоть какое-то движение. Цель. Он посмотрел на огромную, пустую кровать в спальне. Лежать там было невыносимо. Он вернулся в кабинет, сел в кресло, достал пистолет. Разобрал его. Собрал. Процесс был механическим, успокаивающим. Металл под пальцами был реальным. Тяжёлым. Как ответственность, которую на него взвалили. Как ненависть, которую он носил в груди. Он положил собранный пистолет перед собой на стол и уставился на него. Завтра. Он поговорит со следователем. Узнает имена. А потом… потом он найдёт их. Одного за другим. И сделает с ними то, что они сделали с Минхо. Только медленнее. И без анестезии. Мысль о насилии, о мщении была как глоток крепкого виски — обжигала, но согревала изнутри, давала иллюзию силы. Он знал, что Минхо осудил бы такой подход. Назвал бы его примитивным, эмоциональным, неэффективным. «Месть — это роскошь, которую не могут себе позволить те, у кого есть цели, Джисон». Голос в голове снова звучал ясно. — А у меня есть цель, — пробормотал Джисон в тишину кабинета. — Одна-единственная. Сделать так, чтобы те, кто тебя сломал, пожалели, что вообще родились. А потом… — он замолчал. А потом что? А потом будет пустота. Но пустота с чувством выполненного долга казалась лучше, чем эта, текущая, полная бессилия. Он потянулся к бокалу, который так и стоял на столе с прошлого вечера, с остатками виски. Выпил. Жидкость была тёплой, неприятной. Он снова посмотрел на подпись Минхо на доверенности. На этот акт безумного, слепого доверия. Минхо видел в нём не только разрушителя. Видел что-то ещё. Что-то, во что, казалось, не верил даже он сам. — Ошибся, гений, — прошептал Джисон, проводя пальцем по чернилам. — Ошибся, как и всегда, когда дело касалось меня. Я не справлюсь с твоей империей. Я её похороню. Вместе со всеми, кто на неё позарится. А потом… потом, может быть, приеду к тебе в твою больничную палату и расскажу, как всё прошло. И ты, даже если не сможешь пошевелиться, будешь смотреть на меня этими своими ледяными глазами и знать, что я всё проебал. Как обычно. Он усмехнулся, но звук вышел горьким. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Перед внутренним взором предстал образ Минхо. Не того, что лежал в больнице, а того, каким он был всегда: безупречным, холодным, неуязвимым. Стоящим у окна этого самого кабинета, спиной к нему, владеющего миром. Этот образ причинял боль, но это была знакомая боль. Как старая рана, которая ноет перед дождём. — Держись там, придурок, — тихо сказал Джисон в пустоту, и это было уже не обращение к призраку, а скорее, клятва, брошенная в пространство между Сеулом и Миланом. — Держись, потому что когда я со всем разберусь, мне будет нужно кому-нибудь рассказать, какого хуя я это сделал. А кроме тебя, слушать эту хуйню некому. Тишина, как всегда, не ответила. Но на этот раз Джисон не кричал на неё. Он просто сидел в кресле, с пистолетом на столе и с папкой доверенности под рукой, и ждал утра. Ждал встречи. Ждал возможности снова сделать что-то, что заставит кровь бежать быстрее, а эту всепоглощающую, белую тишину хоть ненадолго отступить. И если для этого придётся стать тем, кем Минхо всегда боялся, что он станет — чистым, неконтролируемым разрушением, — что ж. Значит, так тому и быть. Он всегда был хорош в разрушении. *** Тишина после ухода адвоката была иной. Теперь она была не просто пустотой — она была заражена смыслом. Бремя, которое Джисон держал в руках в виде папки с доверенностью, делало каждый угол этого стерильного дворца чужим и враждебным. Он больше не был незваным гостем, разрушителем. Теперь он был смотрителем этой гробницы. И смотритель ненавидел каждую пылинку на полированных поверхностях. Ночь опустилась, чёрная и беззвёздная, затянутая смогом Сеула. Джисон не включил основные светильники. Он бродил по дому при тусклом свете бра и дежурной подсветки, как призрак в собственном кошмаре. Его тень, искажённая и огромная, прыгала по стенам, преследуя его. Он снова оказался на кухне. Пятно от кофе на граните потемнело, въелось в материал. Джисон подошёл, ткнул пальцем в липкую границу. «Неуважение к имуществу». Он фыркнул, открыл огромный холодильник, полный идеально расфасованных, недешёвых продуктов, которые, вероятно, должны были составлять «сбалансированный рацион чемпиона». Он вытащил банку какого-то импортного крафтового пива — того сорта, который Минхо иногда позволял себе в редкие моменты, когда работа была сделана, открутил крышку и залпом выпил половину. Горько, с привкусом цитруса. Дерьмо. Он допил и швырнул банку в раковину с таким звоном, что, казалось, задрожали стёкла в шкафах. — Ну как, — произнёс он вслух, глядя на пятно, — твоя система здорового питания? Работает? Помогла? Уберегла тебя от падения с горы? Отправляю отзыв: полная хуйня. Он подошёл к острову, опёрся руками о холодный камень. Его отражение в тёмном стекле духового шкафа было размытым, неясным. Лицо с впалыми щеками, тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже загар гонщика. Волосы — грязная солома. Он выглядел как выживший после крушения, который только что выбрался на необитаемый остров и понял, что ненавидит кокосы. — Ты знал, — сказал он своему отражению, но обращался к нему. — Знал, что твой старый ублюдок не сдастся. Знал, что за тобой придут. И вместо того чтобы нанять армию телохранителей или, я не знаю, вставить себе чип с GPS и ядом, ты… ты оставил всё это мне. Самому ненадёжному, взрывному, идиотскому элементу во всей твоей безупречной системе. В чём был твой расчёт, гений? Что я внезапно поумнею? Научусь читать балансовые отчёты и начну вести переговоры с акционерами? Или ты просто решил, что если тебя убьют, то всё твое наследие должно сгореть в самом ярком и бесполезном пожаре, а я — идеальный поджигатель? Он ждал ответа. Ждал, что из тени выйдет Минхо со своим планшетом и начнёт зачитывать пункты из списка «Почему Джисон неправ, пункт 47: эмоциональная незрелость». Но тени молчали. — Блять, Минхо! — Джисон ударил кулаком по столешнице. Боль пронзила руку, но это ничего не значило. — Говори! Хоть что-нибудь! Поругай меня! Прикажи убрать это пятно! Скажи, что я всё делаю не так! Я СДЕЛАЮ все, что захочет твоя конченная голова! Я сейчас возьму эту тряпку и отмою всё до блеска! Просто… просто дай команду! Только эхо его собственного крика ответило ему, раскатившись по пустым коридорам. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы. Это было невыносимо. Эта тишина была хуже любой пытки. Она заставляла его слышать только собственные мысли, а они были ядовитым, бесконечным потоком самообвинения и ярости. Он выпрямился, резко выдохнул. Хватит. Нужно движение. Нужно действие. Он не мог сидеть и ждать, пока его съест эта белая, звуконепроницаемая тоска. Он поднялся наверх, в спортзал. Ослепительно белые стены, хромированное оборудование, всё пахло новизной и потом, который тщательно вытирали после каждой тренировки. Минхо тренировался здесь с методичностью метронома. Каждое утро, ровно час. Джисон подошёл к стойке со штангой. Сто тридцать килограмм. Минхо жал лёжа именно столько. Не больше, не меньше. Ровно столько, чтобы поддерживать форму, не рискуя получить травму. — Идеально, — пробормотал Джисон. — Идеально до тошноты. Он скинул футболку, лёг на скамью. Хватка. Глубокий вдох. Он снял штангу со стоек. Металл был холодным и невероятно тяжёлым. Он опустил её на грудь, чувствуя, как напрягаются мышцы, как ноют едва зажившие рёбра. «Неверная техника. Ты используешь инерцию, а не мышцы. Это неэффективно и травмоопасно». Голос инструктора из далёкого прошлого смешался в голове с воображаемым голосом Минхо. Джисон стиснул зубы и выжал штангу вверх. Один раз. Два. На третий раз силы начали сдавать. Штанга замерла в середине пути. Свинцовая тяжесть давила на грудь, на горло. Как тот обрыв. Как невозможность помочь. С рыком, в котором было больше боли, чем усилия, он толкнул штангу вверх и с грохотом водрузил на стойки. Он лежал, тяжело дыша, пот стекал по вискам на пол. — Видишь? — хрипло сказал он потолку. — Я тоже могу. Могу делать твои идеальные, скучные упражнения. Могу быть правильным. Если очень постараться. Он поднялся, подошёл к зеркалу во всю стену. Его тело было покрыто шрамами — старыми, от уличных драк и падений с мотоциклов, и новыми, серебристыми, от операций после аварий. Плечи были широкими, мышцы рельефными, но не такими выверенными, как у Минхо. В его теле всегда была какая-то дикая, неотёсанная сила. Сила дикого зверя, а не отшлифованного оружия. И сейчас эта сила была бесполезной. Нельзя было выбить дверь в больничную палату. Нельзя было кулаками заставить нервы в сломанном позвоночнике срастись. Он повернулся и со всей дури пнул боксёрскую грушу, висевшую в углу. Удар был таким сильным, что крепление заскрипело, а груша отлетела и ударилась о стену. Джисон набросился на неё, нанося удар за ударом, не думая о технике. Удары глухо отдавались в тишине зала. Он бил, представляя лицо Луки Моренти. Потом — безликое лицо того корейца с акцентом, который подкупил Пака. Потом — старого Ли, его холодные, хищные глаза за стеклом тюремной кабины для свиданий. Каждый удар был обещанием. Каждый удар был клятвой. Когда силы окончательно оставили его, он рухнул на колени перед грушей, обхватив её руками, как единственную опору в мире, который качался и плыл у него перед глазами. Пот лился с него ручьями, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Слёзы? Пот? Не важно. Он трясся от изнеможения и немой ярости. — Я всё сделаю, — прошептал он в потную кожу груши. — Я найду их всех. И я… я верну тебе всё. Даже если ты никогда об этом не попросишь. Даже если ты проснёшься и будешь ненавидеть меня за то, что я натворил. Но ты… ты должен проснуться. Понял? Ты должен. Потому что я… — он замолчал, сглотнув ком в горле, — …я не знаю, что делать с этой твоей ебаной доверенностью. Я не знаю, как быть тобой. Я только умею быть собой. А этого, кажется, уже недостаточно. Он оставался на полу, пока дрожь в теле не утихла, а дыхание не выровнялось. Потом поднялся, словно поднимая непосильную тяжесть, и побрёл в душ. Ледяная вода ошпарила кожу, смывая пот, но не касаясь той грязи, что сидела глубоко внутри. Он вышел, накинул халат — чёрный, шёлковый, ещё один предмет из безупречного гардероба Минхо, — и снова спустился в кабинет. Пистолет лежал на столе, как он его и оставил. Холодный, бездушный, конечный аргумент. Джисон сел, взял его, снова разобрал. Протер детали тряпкой, которую нашёл в ящике. Механические движения успокаивали. Собрал. Щёлкнул затвором. Звук был резким, окончательным в тишине. Он поставил оружие обратно и потянулся к папке с доверенностью. Нужно было понять, что именно он теперь контролирует. Не для того чтобы управлять. Чтобы знать, что защищать. И от кого. Он открыл папку. Помимо самой доверенности, там был приложен краткий, но ёмкий отчёт о структуре активов. «Нексус» — команда, её персонал, контракты, спонсоры. Личные счета Минхо, разбросанные по офшорам и швейцарским банкам. Суммы с шестью нулями заставили его голову слегка закружиться. Пакет акций «Ли Групп» — не контрольный, но значительный. И… несколько адресов. Без пояснений. Просто адреса в Сеуле, в Пусане, один в Шанхае и один в Цюрихе. Джисон взял свой телефон, отключённый от всего мира, кроме Феликса, и сфотографировал страницу с адресами. Потом нашёл в ящике стола простой карандаш и клочок бумаги — Минхо, оказывается, иногда делал рукописные заметки, аккуратным, мелким почерком. Джисон попытался разобрать одну из них: «Встреча с Ёнджун 15:00. Кривая аэродинамического сопротивления на 3% выше модели. Проверить данные телеметрии с сектора 2». Бессмысленный набор слов для него. Он смял бумажку и отшвырнул её. Вместо этого он начал на своём клочке выводить корявыми печатными буквами то, что у него было. 1. Старый Ли (тюрьма) -> его люди (крысы). 2. Крысы -> следователь Пак (подкуплен, чтобы закрыть глаза на дело отца?) -> механик Пак (подкуплен, чтобы убить Минхо). 3. Связное звено: «кореец с акцентом». Найду через следователя. 4. Цель: вернуть контроль над «Ли Групп» и «Нексус», убрать Минхо (убить или сделать калекой-марионеткой). 5. Я — следующая цель или препятствие. Минхо оставил мне власть — значит, я под прицелом. Логика была грубой, как его кулаки, но она просматривалась. Это была не гонка. Это была корпоративная война, где в ход шли не обгоны на треке, а подкуп, шантаж и убийства. И Минхо, всегда игравший в эту игру на уровне шахматного гроссмейстера, в этот раз проиграл. Потому что в его расчёты вкралась человеческая слабость? Доверие к непроверенному человеку? Или… или потому что он был слишком занят другим? Управлением им, Джисоном? Его «оптимизацией»? — Не вини себя, идиот, — пробормотал Джисон, глядя на свои каракули. — Это я отвлёк тебя. Своими истериками, своими побегами, своим… да всем. Ты должен был следить за своими тормозами, а вместо этого следил, чтобы я не сжёг дотла твою команду. Отличная работа. Мы оба молодцы. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. В голове приходили образы. Не воспоминания, а что-то вроде галлюцинаций наяву от усталости и стресса. Он видел Минхо в этом кресле, склонившегося над отчётами, его профиль в свете настольной лампы. Видел, как тот поднимает глаза, чувствуя на себе взгляд, и встречается ими с ним. Не с холодной яростью или расчётом. С чем-то другим. Усталым. Почти… смирившимся. «Ты снова не спишь», — говорил тот воображаемый Минхо. «Дурак. Тебе завтра на тренировку». — А тебе завтра на операционный стол, — ответил вслух Джисон своему видению. — Так что, считай, мне повезло больше. Видение растаяло. Он открыл глаза. Было три часа ночи. За окном — непроглядная тьма. До встречи с Феликсом и следователем оставалось ещё двадцать часов. Двадцать часов этой пытки под названием «ожидание». Он не лёг. Он знал, что не уснёт. Вместо этого он начал систематически, с маниакальной тщательностью, обыскивать кабинет. Не знал, что искал. Может, ещё какие-то подсказки, спрятанные Минхо. Может, просто занятие для рук. Он выдвигал ящики, перебирал бумаги, папки с финансовыми отчётами за прошлые годы, чертежи болидов, медицинские карты пилотов (свою собственную он нашёл, с пометкой «субъект демонстрирует высокий уровень кортизола и нестабильные психомоторные реакции, требуется дополнительный контроль» — спасибо, Ёнджун). В одном из нижних, запертых ящиков (код он подобрал с третьей попытки — дата их первой официальной встречи, день, когда компания Минхо купила его контракт) он нашёл не папку, а простую картонную коробку. Внутри не было документов. Там лежали… вещи. Его вещи. Забрызганная маслом и выцветшая бандана с его первых уличных гонок. Сломанный шиномонтажный ключ, которым он когда-то отбивался от «коллег» по району. Фотография, пожелтевшая от времени: он лет шестнадцати, тощий, с диким взглядом, стоит на фоне разукрашенного граффити старого «Ниссана». И… какая то игрушка с головоломкой. Она был собрана. Джисон взял ее в руки. Пластик был гладким. Кто-то ее уже собрал. Минхо? Когда? Зачем он хранил этот хлам? Эти свидетельства той жизни, от которой он, казалось бы, хотел его оторвать, переплавить во что-то новое, цивилизованное? Он сжал пластик в ладони, чувствуя, как грани впиваются в кожу. Потом швырнул его в стену. Странный шар ударился и рассыпался на несколько частей, цветные детальки разлетелись по полу. Глупо. По-детски. Но это принесло секундное, жалкое облегчение. — Коллекционируешь? — прошипел он в пустоту, глядя на развалины от игрушки. — Сувениры своего самого неудачного проекта? Чтобы потом показывать гостям: «А вот это — Хан Джисон до обработки. Дикое, неотёсанное существо. Жаль, что обработка не удалась»? Он собрал осколки, засунул обратно в коробку и затолкал её в самый дальний угол ящика, как закапывают что-то стыдное. Потом снова сел за стол, уставившись в пустой монитор. Время тянулось, как раскалённая смола. *** Следующий день прошёл в том же лихорадочном, бесполезном движении. Джисон заставил себя поесть — безвкусную овсянку из тех самых «здоровых» запасов. Проверил пистолет снова. Попытался найти в новостях хоть что-то о состоянии Минхо, но информация была скупой и контролируемой: «Состояние гонщика Ли Минхо остаётся стабильно тяжёлым. Команда «Нексус» просит уважать частную жизнь семьи в этот трудный момент». Ни слова о расследовании. Ни намёка на покушение. Крысы работали чисто. К вечеру нервное напряжение достигло такого накала, что Джисон снова оказался в спортзале, изматывая себя до потери пульса. Физическая боль была отдушиной. Когда он наконец остановился, его руки дрожали так, что он едва мог удержать бутылку с водой. В 22:30 он был готов. Чёрные джинсы, чёрная водолазка, тёмная куртка без опознавательных знаков. Пистолет в кобуре на пояснице, под курткой. Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Похож на гангстера из дешёвого боевика. Минхо бы высмеял его. «Ты пытаешься выглядеть устрашающе? Это наивно. Настоящая опасность не носит униформу». — Завались, — сказал Джисон своему отражению и вышел в гараж. Он выбрал не один из бронированных седанов Минхо, а неприметный чёрный внедорожник среднего класса, который, вероятно, использовала прислуга. Ключи висели на общей доске. Двигатель завёлся с тихим урчанием. Джисон выехал из ворот, кивнув охраннику, который смотрел на него без выражения. Феликс предупредил своих, что он выедет. Ночь в индустриальном порту была другой — не тихой, а гулкой. Где-то шипели компрессоры, стучали металлом контейнеры, гудели сирены буксиров на воде. Воздух пах солью, мазутом и ржавчиной. Ангар 7B стоял в стороне от основных грузовых терминалов, в зоне старых, полузаброшенных складов. Джисон припарковал машину в двух кварталах от него, за горой пустых бочек, и пошёл пешком, сливаясь с тенями. У самого ангара его окликнул низкий голос из темноты. — Хан? — Я. Из тени вышел один из людей Хёнджина, которого Джисон видел в доме. Мускулистый, с короткой стрижкой и внимательными глазами. — Босс внутри. С ним двое наших. Следователь уже там. Нервничает. Вокруг чисто, наша страховка на крышах. Всё по плану. Джисон кивнул и вошёл внутрь. Ангар был огромным, пустым и холодным. Где-то сверху капала вода, эхо разносило звук по всему пространству. В центре, под единственной работающей галогеновой лампой, висевшей на длинном проводе, стояли несколько человек. Феликс, в тёмной куртке, скрестив руки. Двое головорезов по бокам. И пожилой, тщедушный мужчина в потрёпанном пальто — Пак Чжонсук, бывший следователь. Он курил, руки у него заметно тряслись. — Ну вот, наш благодетель прибыл, — сказал рыжий, заметив Джисона. — Пак-сси, знакомьтесь. Хан Джисон. Человек, чьё будущее вы, отчасти, решили похоронить, закрыв глаза на кое-какие дела. Пак вздрогнул и бросил на Джисона испуганный взгляд. — Я… я ничего не знал про покушение! Клянусь! Мне сказали, нужно, чтобы дело по отцу Ли… немного затянулось. Чтобы некоторые доказательства «потерялись». Я думал, это просто коррупция! Обычная коррупция! — А разве убийство сына — не часть «обычной коррупции» в вашем понимании? — холодно спросил Джисон, подходя ближе. Лампа бросала резкие тени на его лицо. — Нет! То есть да! То есть… — Пак замялся, поняв, что загнал себя в ловушку. — Мне платили за то, чтобы я не копал слишком глубоко в делах старого Ли! За то, чтобы некоторые свидетели вдруг забыли, что видели! Но про сына… про аварию… я узнал из новостей, как и все! — Кто платил? — Джисон не повышал голос, но каждое слово было как удар хлыста. — Я не знаю имён! Контакт был через посредников! Деньги приходили на счёт в Панаме! — «Кореец с акцентом». Опиши. Пак закусил губу, нервно затянулся. — Мужчина. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Дорого одет. Говорил по-корейски почти без акцента, но иногда… иногда в интонации проскальзывало что-то. Как будто он долго жил за границей. В Японии, может, или в Америке. Холодный. Очень холодный. Глаза… глаза ничего не выражали. Как у рыбы. — Как вы встречались? — Всегда в разных местах. Раз в месяц. Он передавал информацию… что нужно «забыть», я докладывал, что сделал. Инструкции были чёткими. Никаких лишних вопросов. — Последняя встреча? — спросил Феликс. — За неделю до гонки в Монце. Он сказал… — Пак замолчал, видно было, что ему страшно продолжать. — Говори. — Он сказал, что скоро «семейные разногласия будут улажены раз и навсегда». Что «молодой Ли слишком увлёкся своими игрушками и забыл, кто в семье главный». И что после этого… после этого мои услуги больше не понадобятся, и я получу финальный платёж и могу спокойно уйти на покой. — «Улажены», — повторил Джисон. Его руки сжались в кулаки. — Подпилить тормоза — это «улаживание»? Это твоя «обычная коррупция»? — Я не знал! — взвизгнул Пак. — Я думал, они просто хотят его запугать! Устроить небольшую аварию, без жертв! Чтобы он одумался! — Одумался? — голос Джисона сорвался. Он сделал шаг вперёд, и Пак отпрянул к одному из людей Феликса и Хвана. — Он и так был одумавшимся! Он вышвырнул своего отца в тюрьму! Он построил всё с нуля! Чего ещё надо было, по-твоему? Чтобы он приполз к старику на коленях и попросил прощения? В ангаре стало тихо. Только капала вода и слышалось тяжёлое дыхание Пака. — Ещё что-нибудь, — приказал Джисон. — Любая мелочь. Пак закрыл глаза, вспоминая. — Однажды… однажды он говорил по телефону при мне. Не со мной, с кем-то ещё. По-английски. Сказал что-то вроде… «the package will be delivered to the usual address in Zurich». И… «tell the old man in Milan to be ready». Я не придал значения, думал, про груз какой-то… Цюрих. Милан. Адреса из папки Минхо. В голове у Джисона щёлкнуло. — «Пакет» — это я, — сказал он тихо, больше для себя. — «Пакет», который нужно доставить. Убрать с дороги. А «старик в Милане»… это кто? Лечащий врач? Другой подставной человек? Или… — он посмотрел на Феликса, — …или тот, кто должен был встретить Минхо после «несчастного случая» и убедиться, что он больше никогда их не побеспокоит? Рыжик свистнул. — Глубокая кроличья нора. И пахнет она гнилью. — Адрес в Цюрихе, — сказал Джисон Паку. — Ты его знаешь? — Нет! Клянусь! Я только слышал! Джисон вытащил из кармана тот самый клочок с адресами, сфотографированный со страницы. Протянул Паку. — Узнаёшь что-нибудь? Пак, дрожащими руками, взял бумажку, всмотрелся. Покачал головой. — Нет. Я никогда не видел этих адресов. Джисон забрал бумажку обратно. Он получил то, за чем пришёл. Подтверждение заговора. Ниточку, ведущую к «корейцу с акцентом» и, возможно, к «старику в Милане». Но он чувствовал себя не победителем, а ещё более загнанным в угол бесполезным существом. Враг был не лицом, а системой. Тенью от могущественной, изворотливой структуры, которую создал старый Ли и которая работала даже без него. — Что с ним делать? — кивнул Феликс на Пака. Джисон посмотрел на бывшего следователя. Жалкое, перепуганное существо, которое продалось за деньги и теперь почти мочилось от страха. Он представлял минимальную ценность и максимальный риск. — Убери его. Туда, где его не найдут даже они. И пусть пишет. Всё, что помнит. Каждую встречу, каждую фразу. Потом… — Джисон задумался. — Потом, может быть, он нам ещё понадобится. Как свидетель. Если доживём до суда. Пак ахнул от облегчения, но Феликс хмуро взглянул на Джисона. — Свидетель против кого? Против призраков? У нас нет доказательств, только его слова против людей, у которых, я уверен, железобетонные алиби и армия адвокатов. — Будут доказательства, — твёрдо сказал Джисон. — Я их найду. А пока… держи его в сохранности. Он развернулся и пошёл к выходу. Ликс догнал его у двери. — Куда ты? Не вздумай бежать в Цюрих с пистолетом наперевес. Тебя там сожрут за завтраком. — Я не идиот, — огрызнулся Джисон, но без злости. — Я возвращаюсь в дом. Мне нужно… все обдумать. — Обдумать что? План мести? Джисон, послушай меня. Это не драка в баре. Это… — Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО! — взорвался Джисон, и его голос гулко отозвался в ангаре. Он обернулся к Феликсу, и в его глазах горел тот самый, дикий, неуправляемый огонь, который так пугал всех. — Я знаю! Это война. И они уже нанесли первый удар. И они думают, что выиграли, потому что убили… потому что убрали с доски самого сильного игрока. Но они забыли про меня. Про того, кого все считают просто… ошибкой. Грубой силой. — Он усмехнулся, и улыбка была страшной. — А грубая сила, если её правильно направить, может свалить очень хитроумные конструкции. Я не буду играть в их шахматы, Ликси. Я буду тем тараном, который разнесёт их доску к хуям. Он вышел в ночь, не дожидаясь ответа. Холодный ветер с моря ударил в лицо, но не остудил жар в крови. У него был план. Примитивный, прямой, опасный. Как и он сам. И он начинал понимать, что, возможно, именно поэтому Минхо оставил ему доверенность. Не потому что верил, что он станет хорошим управленцем. А потому что знал: когда наступает час грубой силы, тонкие расчёты бесполезны. Нужен таран. И Джисон был идеальным тараном. Он сел в машину, завёл двигатель. Перед тем как тронуться, он достал телефон. Не свой, а один из «чистых», одноразовых, которые Феликс дал ему на всякий случай. Набрал номер, который знал наизусть. Международный. В Милан. Звонок был долгим. Наконец, на том конце подняли трубку. Женский голос, уставший, на ломаном английском: «Приёмное отделение, клиника «Сакро Куоре»». — Меня интересует состояние пациента Ли Минхо, — сказал Джисон на ломаном итальянском, который подхватил за время гонок. — Извините, информация только для членов семьи. — Я его брат, — соврал Джисон без тени сомнения. — Из Кореи. Только прилетел. Очень волнуюсь. В трубке послышался шёпот, перелистывание бумаг. — Мистер Ли всё ещё в отделении интенсивной терапии. Его состояние стабильно. Он вне опасности для жизни, но остаётся в медикаментозном сне. Следующее обследование назначено на послезавтра. — Спасибо, — хрипло сказал Джисон и повесил трубку.