Пока кровь стынет на тахометре

Клиника «Сонгва» пахла не больницей, а дорогим отелем, постиранным в антисептике. Воздух был безвкусным, лишённым запаха жизни или смерти. В палате Минхо царила та же стерильная тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканьем аппаратов. Он лежал под белым покрывалом, и если бы не бледность и тонкая трубка кислорода под носом, можно было подумать, что он просто спит. Только неестественная неподвижность, полное отсутствие того напряжения, что всегда жило в его мышцах даже в покое, выдавало катастрофу. Джисон приходил каждый день. Вначале — потому что чувствовал долг. Потом — потому что не мог не приходить. Эта комната стала для него странной исповедальней. Здесь, перед молчаливым, беспомощным Минхо, он мог говорить. Без прикрас. Без необходимости казаться сильным, хитрым или хотя бы вменяемым. Он садился в кресло у кровати, ставил на пол чашку кофе навынос (врачи морщились, но не смели запрещать что либо временному владельцу крупнейшего пакета акций клиники) и начинал свой доклад. — Ну, слушай, капитан. Сегодня у нас был очередной ебучий день. Феликс со своими кибер-гоблинами взломал сервера того адвоката, Ли Дэёна. Оказалось, у него не только долги в казино. У него ещё и любовница в два раза моложе его жены, и тайная квартира, которую он оплачивал из кармана Кана. Мы ему устроили… ну, не совсем встречу. Скорее, неожиданный визит. Когда он вышел из своего офиса, его мягко уговорили зайти в чёрный фургон. Не пришлось даже угрожать семье. Достаточно было показать фотки его девочки и распечатку счетов из казино. Он запел, как канарейка, ещё до того, как фургон тронулся. Слил всё: схемы отмывания через сингапурские трасты, имена трёх судей в кармане Кана, и… адрес его личной резиденции в Шанхае. Не официальной. Той, где он прячет свою коллекцию. Оказывается, у нашего мистера Калькулятора есть слабость — древнекитайский фарфор. Иронично, да? Такой холодный ублюдок, а дрожит над какими-то разукрашенными чашками. Он отхлебнул кофе, поморщился, пил его теперь чёрным, но сладким — с медом, как пил Минхо. Старая привычка, въевшаяся под кожу. — Мы отправили Кану видео. Не с пытками. Скучное видео, где Ли Дэён, бледный как смерть, зачитывает список всех своих махинаций. И в конце просит… нет, умоляет своего «благодетеля» пойти на переговоры. Чтобы его отпустили. Видел бы ты его рожу, Мин. Такой важный адвокат, а трясётся как мышонок. Феликс говорит, это психологически эффективнее, чем отрезать ему палец. Хуй знает. Я бы палец отрезал. Быстрее дойдет. Он замолчал, глядя на неподвижное лицо. Ни тени реакции. Только грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в такт аппарату ИВЛ, который уже заменили на что-то менее инвазивное, но всё ещё необходимое. — А ещё я был сегодня в ангаре. — это заявление он делал каждый раз, как будто отчитывался перед строгим начальником. И каждый раз внутри что-то сжималось. — Привёл новых ребят. Помнишь, я рассказывал про тех пацанов с моей улицы? Джеймс, Мартин, Кенхо. Джеймсу семнадцать, он ездит на мотоцикле, который собрал из хлама, так, что у гонщиков MotoGP слюни текут. Мартин — гений настроек. Слушает мотор и слышит, какая шестерёнка хочет сдохнуть. Кенхо… Кенхо просто нихуя не боится. Как я. Только моложе и тупее. — он говорил, а сам смотрел на руки Минхо, лежащие поверх одеяла. Кисти были бледными, с тонкими, изящными пальцами, которые так уверенно держали руль, так точно ставили подпись. Теперь они лежали неподвижно. — Сынмин, конечно, сноб. Сначала смотрел на них, как на тараканов, заползших в его стерильную лабораторию. Но когда Джеймс на симуляторе, на твоей личной, заёбанной трассе в Монако, показал круг на полсекунды быстрее, чем у тебя в лучшей квалификации… у него челюсть отвисла. Чонин уже строчит какие-то свои графики, говорит, у них «необработанный, но взрывной потенциал». Бан Чан загнал их в спортзал и теперь они орут под штангой, как подопытные. Это… это работает, Минхо. Команда жива. Она не просто существует. Она… дерётся. Как мы с тобой. Он вдруг почувствовал ком в горле и резко отвернулся, делая вид, что поправляет штору. Солнечный свет резал глаза. — Хёнджин вернулся. Я сделал его замом по деньгам и связям. Он… не спорил. Выглядел так, будто ждал этого звонка. Сказал, что устал летать по миру и спасать разваливающиеся холдинги своего отца. Что здесь, в «Нексусе», по крайней мере, пахнет бензином, а не ложью. Странный тип. Но мозги вроде есть. И… он помогает Феликсу. По-серьёзному помогает. Финансирует наши тёмные делишки, прикрывает концы. Я как то задумался над этим и спросил Феликса, в чём подвох. Джисон обернулся, его взгляд упал на экран кардиомонитора. Ровная зелёная линия, монотонный бип-бип. — Феликс рассмеялся как дебил. Сказал: «Подвох в том, что я трахаю его уже полгода, а ты, гений наблюдательности, так и не догадался». Охуеть, да? Твой белый, веснушчатый менеждер-задрот и твой холодный, отполированный босс-магнат. Мир сошёл с ума окончательно. Но… это работает. У них там своя химия. Хёнджин обеспечивает прикрытие и ресурсы, Феликс генерирует ебанутые идеи и находит рычаги. А я… — он горько усмехнулся, — …я дубинка, которую они используют, когда рычаги не срабатывают. Он замолчал, давясь этим признанием. Быть инструментом, оружием в чужих, более умных руках. Раньше он бы взорвался от одной такой мысли. Теперь же он принимал это как факт. Как часть новой, уродливой эффективности, которую они вместе строили на руинах. — Кан пока молчит. Не отвечает на видео. Но его активность замерла. Ни новых атак на «Нексус», ни попыток выйти на нас. Как будто он затаился и пересчитывает свои фигуры. Феликс говорит, это самый опасный период. Когда зверь готовится к прыжку. Но мы не спим. Кихо копает глубже. Мы уже знаем имена пяти его ключевых людей здесь, в Корее. И у каждого есть свой грязный секрет. Мы собираем досье. Как ты любишь говорить — «информация это валюта». Ну так вот, мы становимся чёртовыми миллиардерами в этой валюте. Он встал, подошёл к окну. Вид был прекрасен : приватный сад клиники — идеальные газоны, стриженые кусты, ни души. Такой же контролируемый и безжизненный, как всё, что всегда окружало Минхо. — Иногда мне кажется, ты всё это слышишь. — голос Джисона стал тише, лишился привычной хрипотцы и яда. Он говорил так, как не говорил бы никогда, если бы Минхо был в сознании. — Что ты где-то там, внутри этой своей безупречной дохуя умной головы, просто заперт как лох. И слушаешь, как я тут несу какую-то дичь, пытаясь делать твою работу, ломая всё, до чего дотрагиваюсь, но… но хотя бы двигаясь вперёд. Потому что остановиться — значит дать им всех нас сожрать. Он обернулся, его взгляд снова прилип к лицу Минхо. К этим губам, которые больше не кривились в саркастической усмешке и не произносили леденящих душу истин. — Я не просил этого, чёрт возьми. — в его голосе прорвалось то, что он давил в себе неделями: усталость, страх, беспомощность. — Я не хотел быть тем, кто принимает решения. Кто несёт эту ебучую ответственность за команду, за деньги, за… за тебя. Я хотел просто гонять как психованный ублюдок без мозгов. Хотел ненавидеть тебя, доказывать тебе что-то, сжигать себя об твоё холодное совершенство. А теперь… теперь твоё совершенство лежит здесь. И мне приходится быть сильным за нас обоих. И это пиздец как тяжело, Минхо. Ты слышишь? Это тяжело… Он ждал. Ждал хоть какого-то признака. Моргания. Движения пальца. Шёпота. Тишина была абсолютной. Отчаяние, густое и чёрное, поднялось из груди. Он сделал шаг к кровати, его рука сжалась в кулак, но ударить было нечего. Не было ни врага, ни даже равнодушного слушателя. Был только вакуум. И тогда, почти не думая, вырвалось то, что он никогда не сказал бы вслух, если бы мог это контролировать. Слова, лишённые бравады, ненависти, даже страсти. Голые, простые, как удар ножом. — Мне нужно, чтобы ты вернулся, Мин. Потому что этот мир… он слишком большой и слишком сложный для меня одного. И потому что я, кажется… забыл, как дышать без того, чтобы злиться на тебя. Я почти забыл как выглядят твои глаза. Так что прекращай валяться. Просыпайся. И скажи мне, какой же я всё-таки идиот. Пожалуйста… Он сказал это, и наступила та же тишина. Но в этот раз он не отводил взгляд. Он смотрел на руку Минхо. И увидел это. Не движение. Скорее, дрожь. Лёгкое, почти невидимое подрагивание указательного пальца правой руки. Как будто ток прошёл по оголённому нерву. Сердце Джисона замерло. Он затаил дыхание. Взгляд метнулся к монитору. Ровная зелёная линия пульса… дрогнула. Не скачком. Но её ритм, её монотонный узор на секунду сбился, замелькал чуть быстрее, прежде чем вернуться к прежнему, сонному темпу. Это было. Микроскопическое. Мимолётное. Но это было. Он рухнул на колени у кровати, не в силах стоять ровно. Его здоровая рука потянулась, остановившись в сантиметре от руки Минхо. Он боялся прикоснуться. Боялся разрушить этот хрупкий, едва уловимый признак жизни. — Ты… ты слышал? — прошептал он, и голос его был полон незнакомого, детского изумления. Ответа не последовало. Палец замер. Пульс выровнялся. Минхо снова погрузился в свою бездну. Но что-то изменилось. В комнате. В воздухе. В самом Джисоне. Это не было надеждой — она была слишком роскошной и хрупкой для его мира. Это было… подтверждением. Что где-то там, в глубине, Минхо ещё был. Боролся. И, возможно, слышал его. Он медленно поднялся, отряхнувшись. Его лицо снова стало замкнутым, резким. Но внутри что-то перевернулось. Лёд тронулся. — Ладно, — сказал он уже твёрже, возвращаясь к своему обычному, колкому тону, как будто только что не падал на колени. — Понял тебя, придурок. Не буду давить на жалость. Это не в моём стиле. В следующий раз приду с отчётами по прибыли «Нексуса» за квартал. И с новой порцией компромата на Кана. Готовься. Твоё любимое — цифры и грязь. Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге внезапно обернулся. Взгляд его был тяжёлым, полным той старой, знакомой, но уже перерождённой ярости. — И запомни: ты мне ещё должен. За всё. Так что не вздумай сдаваться. Потому что если ты сдашься… я найду тебя и там, в твоём ебучом загробном мире, и вытащу тебя за шиворот обратно. Это угроза, Ли Минхо. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре, прислонившись к стене, он закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох. Пальцы сжались в кулаки. Дрожь в пальце Минхо и скачок пульса горели в его памяти ярче любого взрыва. Это был не конец. Это был новый виток. И теперь у него была не просто цель выжить и отомстить. У него была причина вытащить его. Во что бы то ни стало. Всё остальное — империя из страха и денег, которую он строил на пепелище, новая кровь в команде, странный союз Феликса и Хёнджина, тлеющая война с Каном — всё это было просто средством. Инструментами в его теперь уже не слепом, а яростно сфокусированном стремлении. Он достал телефон, набрал Феликса. «Встреча через час. В ангаре. Нужно ускориться. У нас стало на одну причину больше.» Его голос в трубке звучал так, как должен был звучать голос Ли Минхо в его лучшие дни: ледяной, не терпящий возражений, полный непоколебимой воли к победе. Разница была лишь в топливе. Минхо горел холодным огнём совершенства. Джисон горел адским пламенем ненависти, одержимости и того самого, невысказанного чувства, которое только что заставило дрогнуть палец в коме. Это было опаснее. Непредсказуемее. И, возможно, именно поэтому у них появился шанс. *** Днями ранее. Сквозь тонированные стекла чёрного фургона «Фольксваген» свет уличных фонарей Сеула разливался жёлтыми размытыми пятнами. Ли Дэён, адвокат с лицом, напоминающим мокрую глину, сидел на складном сиденье, зажатый между Джеймсом (молодой, с зелёными прядями в чёрных волосах и взглядом, который никогда не задерживался на одном месте) и Мартином (худой, в очках с толстой оправой, беззвучно щёлкал кубик Рубика). Феликс, сидел напротив и улыбался. Улыбка была дружелюбной, как у дантиста перед началом сверления. — Мистер Ли, успокойтесь. Мы просто хотим поговорить. В неформальной обстановке. Без протоколов. — Это похищение! — голос адвоката дрожал, но в нём пробивалась привычка к пафосу. — О, нет-нет, — Феликс покачал головой, доставая планшет. — Это частная консультация. По вопросам… финансовой дисциплины. Вот, взгляните. На экране засветилась серия транзакций. Игорные дома в Макао. Переводы на счёт, не фигурировавший ни в одной налоговой декларации Ли. Фотографии: он выходит из тайной квартиры в Апкуджоне, его рука лежит на пояснице молодой женщины. И, наконец, скриншот внутренней записи — его личная отметка об одобрении отмывания средств через траст в Сингапуре с пометкой «Для проекта Кана «Фарфор». Ли Дэён побледнел так, что казалось, вот-вот потеряет сознание. Его глаза метались от экрана к безразличным лицам парней, державших его. — Откуда… — начал он. — Неважно, — мягко прервал его Феликс. — Важно, что у вас есть выбор. Вариант А: мы передаём этот милый коллаж вашему боссу, мистеру Кану. Думаю, его реакция на предательство и воровство будет… выразительной. Он ведь не церемонится, правда? Вспомните судьбу бедного бухгалтера Пака, который просто «забыл» про два процента. Феликс сделал паузу, дав страху просочиться в каждую пору адвоката. — Вариант Б, — продолжил он, — вы нам помогаете. Скромно, тихо. А мы обеспечиваем вам и вашей прекрасной семье… ну, назовём это «ранним выходом на пенсию» в очень, очень уединённом месте. С новыми документами. И с сохранённой жизнью. Как вам? Джисон, сидевший в тени в дальнем углу фургона, до этого молчавший, заговорил. Его голос, низкий и лишённый интонаций, прозвучал, как скрежет металла по стеклу. — Есть еще вариант В. Я сейчас вышвырну тебя на ходу, и мы посмотрим, насколько ты хорош в роли дорожной разметки. Выбирай быстрее, придурок. Мне скучно. Взгляд Джисона, прямой и абсолютно пустой, добил адвоката. Это был не взгляд бандита, жаждущего денег. Это был взгляд хищника, для которого он был уже не человеком, а проблемой, которую можно устранить самым прямым способом. — Я… я выберу Б, — прошептал Ли, и с его губ сорвался тихий, жалобный звук, похожий на всхлип. — Что нужно? Феликс снова улыбнулся. — Всё. Абсолютно всё, что вы знаете о операциях Кана Ынсока. Начиная с адреса, где он хранит свою коллекцию чашек, и заканчивая именами судей, которые закрывают глаза на его деятельность. И… небольшое видеообращение для него. Для установления контакта. Когда через двадцать минут фургон остановился в безлюдном переулке, и Ли Дэёна, пошатывающегося, выпустили на асфальт, он был уже не высокомерным адвокатом, а сломленной игрушкой, загруженной данными и страхом. Он даже не обернулся, когда фургон тронулся. Джисон посмотрел на Феликса. — И это сработает? Феликс выключил планшет. — Уже сработало. Он на крючке. Страх — лучший двигатель прогресса. Особенно когда к нему добавляется щепотка надежды на спасение. Теперь, когда Кан получит это видео… он поймёт, что мы не просто стреляем. Мы берём в заложники его систему изнутри. Ангар. Ангар «Нексус» гудел по-новому. Рядом с безупречными, зализанными болидами команды теперь стояли три диковинных агрегата. Мотоцикл Джеймса, похожий на скелет хищной птицы, собранный из хромированных труб, несочетаемых панелей и с непонятным, самопальным турбокомпрессором. Карт Мартина, весь увешанный датчиками и проводами, больше напоминавший летающую тарелку. И старый, но злобно перекроенный «Ниссан» Кенхо, от которого пахло горелым маслом и дерзостью. Сынмин стоял перед этим зоопарком, скрестив руки. Его лицо было каменным. — Это чудовища, Хан. Не машины. Они нарушают все базовые принципы аэродинамики, безопасности и здравого смысла. Джисон, опираясь здоровым плечом о стойку, ухмыльнулся. — А ты посади Джеймса на симулятор. На трассу в Монако. И посмотри на его время. Сынмин, фыркнув, махнул рукой Чонину. Тот, с явным любопытством, подключил симулятор. Джеймс, не сказав ни слова, втиснулся в кресло. Его движения были резкими, угловатыми. Он не «водил» машину — он будто дрался с ней, дёргая руль, работая педалями с яростной, животной агрессией. Но когда он вышел на круг, все, включая скептически настроенных механиков, замерли. Машина на экране не ехала по идеальной траектории. Она рвалась, скользила, теряла сцепление в странных местах. Но её скорость на прямых была чудовищной, а вхождение в повороты — нелогичным, рискованным, но убийственно эффективным. Когда круг завершился, и на табло высветилось время, в ангаре повисла тишина. Чонин первый нарушил её, прошептав: — Он побил рекорд Ли на этой конфигурации. На 0.47 секунды. — За счёт чего? — Сынмин подошёл к экрану, вглядываясь в данные. — Он теряет пятнадцать процентов сцепления на выходе из «порта», но набирает на восемь процентов больше скорости на следующей прямой за счёт… что это? Раннего сброса газа с одновременным подруливанием? Это же чистой воды самоубийство! — Это называется «выход из заноса контр-ускорением», — хрипло сказал Джеймс, снимая шлем. Его глаза блестели диким, неотёсанным азартом. — Мой брат научил. На пустыре, на старой «Тойоте». Рабочая темка, да? Сынмин посмотрел на Джисона. В его взгляде было не только раздражение, но и тень того самого «интереса», который когда-то зажёгся в глазах Минхо при виде этого уличного гонщика. — Они не знают правил, — сказал Сынмин. — Зато они знают, как выживать, — парировал Джисон. — А здесь, в конце концов, тоже всё про выживание. Обучай их. Обтесывай. Но не вырезай душу. Она тут, — он ткнул пальцем в грудь, — самое ценное. Бан Чан, наблюдавший за этим со стороны, подошёл к Кенхо, который бездумно пинал колесо своего «Ниссана». — Ты, парень, сколько раз в неделю тренируешься? Кенхо пожал плечами. — Когда драка или гонка — каждый день. А так… нет. — С сегодняшнего дня — каждый день, — сказал Бан Чан без улыбки. — Иначе твоё тело развалится на первой же серьёзной перегрузке. Идём. Покажу, как правильно падать, чтобы не сломать шею. Ангар снова наполнился звуками — теперь не только шипением пневматики и гулом компьютеров, но и грубым смехом, криками, лязгом железа. Это был хаос. Но это был живой, яростный, дышащий хаос. На следующий день. Офис, который раньше принадлежал Минхо, теперь занимал Джисон. Он не стал ничего менять. Белые стены, стеклянный стол, вид на город. Но на столе теперь лежали не только финансовые отчёты, но и кобура с пистолетом, а в углу стоял холодильник с дешёвым пивом вместо встроенного винного шкафа. Хёнджин вошёл без стука. Он был одет не в безупречный костюм, а в чёрные джинсы и тёмную рубашку с расстёгнутым воротом. На лице — не маска делового спокойствия, а глубокая, искренняя усталость. — Ты вызывал, — сказал он, останавливаясь перед столом. — Садись, — Джисон кивнул на стул. — Команде нужны деньги. Не на гоночки. На безопасность. На новое оборудование. На «чёрный фонд» для операций Феликса. Хёнджин сел, положив ногу на ногу. — У «Нексуса» есть бюджет. Но он расписан по статьям. Спонсоры… — Нахуй спонсоров, — грубо перебил Джисон. — Они сбегут при первом же намёке на скандал. Нужны свободные деньги. Твои деньги. Или деньги твоего папочки, которые ты умеешь… перераспределять. Хёнджин долго смотрел на него. Потом уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ты говоришь как Минхо, когда он в особенно циничном настроении. Только без прикрас. — Я не Минхо. У меня нет времени на прикрасы. Поможешь? Хёнджин вздохнул, потянулся к стакану с водой, который стоял на столе, и отпил. — Помогу. При двух условиях. Первое: я не хочу знать детали «чёрных операций». Я буду каналом финансирования и прикрытием. Не более. Второе… — он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым, — …вы оставите Феликса в стороне от самой грязной работы. Он гений по информации, но не солдат. Я не хочу, чтобы его… Он не договорил. Но Джисон понял. Это была не просьба работодателя. Это была просьба любовника. Голая, уязвимая. — Он сам лезет в самое пекло, — сказал Джисон. — Его не остановить. — Я знаю, — тихо ответил Хёнджин. — Но ты можешь его не пускать. Используй его голову. Но не его тело. Это всё, о чём я прошу. Джисон изучающе посмотрел на него. Этот холодный, расчётливый наследник империи, оказывается, мог вот так — просто, без пафоса — просить за того, кто ему дорог. В этом мире лжи и предательства это казалось почти чудом. — Ладно, — хрипло согласился Джисон. — Постараюсь. А теперь о деньгах… Их разговор длился ещё час. Хёнджин, как и обещал, оказался гением финансовых схем. Он набрасывал на салфетке структуры офшоров, объяснял, как провести деньги через благотворительные фонды и фиктивные контракты на «развитие молодых талантов». Джисон слушал, чувствуя, как его голова гудит от этих сложностей. Но он заставлял себя вникать. Потому что это было оружие. И он учился им пользоваться. Когда Хёнджин уходил, Джисон остановил его у двери. — Феликс. Он… он знает, что ты о нём так печешься? Хёнджин обернулся. На его лице мелькнула странная, почти нежная улыбка. — Он смеётся над этим. Говорит, что я сентиментальный дурак. И… он прав. Но он же и причина этой сентиментальности. Замкнутый круг. Он вышел. Джисон остался один в кабинете, и его вдруг пронзила острая, ревнивая мысль: у них это есть. Эта странная, нелепая, но настоящая связь. А у него… у него есть только тихая кома и обещание, высеченное в дрожи пальца на белой простыне. Он с силой сжал кулак. Нет. У него есть нечто большее. У него есть война. И цель. И этого пока что было достаточно. Должно было хватить. *** Лапша из проводов, мигающие серверные стойки, мерцание десятков мониторов — так выглядела временная штаб-квартира Кихо. Он сам, тощий, бледный, с тремя пирсингами в брови, прыгал между компьютерами, бормоча что-то себе под нос на смеси корейского и английского сленга. Феликс стоял рядом, сжимая в руке очередную порцию данных от Ли Дэёна. — Ну что, можно начинать? — Можно, можно, — заверещал Кихо, потирая руки. — Я уже приготовил «подарочки». Для шанхайского канала — утечка данных о нелегальных валютных операциях прямо в налоговую КНР. Они любят таких предпринимателей, особенно иностранных. Для пуссанского — анонимная рассылка конкурентам Кана всех его коммерческих тайн на ближайшие аукционы по госзаказам. А для бангкокского… о, это моё любимое. Я подбросил в их систему парочку… ммм… «нестандартных» финансовых отчётов, которые свяжут их с местным наркокартелем. Таиландская полиция обожает такие сюрпризы. Джисон, сидевший на краю стола и чистящий ножом подноготную (старая, успокаивающая привычка), поднял взгляд. — И это сработает? Они же всё заметят и прикроются. Кихо захихикал. — Заметят, конечно! Но прикрыться — не успеют. Потому что я запрограммировал задержку. Вся эта «прелесть» попадёт куда нужно ровно через двенадцать часов после того, как Кан получит наше милое видео с адвокатом. Чтобы у него было время посмотреть, обсудить с командой, maybe даже попытаться что-то сделать. И вот когда он будет в самой гуще паники, пытаясь заткнуть дыры… бах! — Кихо изобразил взрыв руками. — Новые дыры. Больше, глубже, смертельнее. Психологический террор, детка. Цифровой бах. Он будет бегать, как таракан под включённым светом, не зная, откуда ждать следующего удара. Феликс кивнул, удовлетворённо. — Хорошо. Запускай первую волну. Только после подтверждения, что видео доставлено. Пока Кихо с визгом удовольствия начал стучать по клавиатуре, Феликс подошёл к Джисону. — Ты уверен в этой стратегии? Мы можем спровоцировать его на что-то отчаянное. Джисон встал, спрятал нож. — Он уже сделал самое отчаянное. Убил невинную девчонку, чтобы донести мысль. Он играет на пределе. Мы просто покажем, что наш предел — дальше. Что мы можем бить по его деньгам, по его репутации, по его людям. И будем бить, пока он не поймёт, что единственный способ остановить это — сесть за стол переговоров. Или сдохнуть. В его голосе не было бравады. Была холодная констатация факта. Он больше не был тем взрывным парнем с окраин. Он был генералом грязной войны, и он изучал тактику противника, чтобы бить его его же оружием — расчётом, терпением, системностью. На одном из мониторов всплыло окно с подтверждением: «Пакет доставлен. Просмотрено». Кихо, не оборачиваясь, поднял большой палец. Феликс вздохнул. — Поехали, хули. Джисон посмотрел на экран, где красными буквами бежал таймер обратного отсчета до «сюрпризов» для Кана. Он почувствовал не торжество, а тяжесть. Каждый шаг вглубь этой трясины делал возвращение назад всё более невозможным. Но пути назад и не было. Был только путь вперёд — через кровь, цифры и рёв моторов его новой, странной, уродливой команды. Он вышел на улицу, где его уже ждал перекрашенный, бронированный внедорожник с Джеймсом за рулём. Пора было ехать в клинику. Докладывать. Рассказывать о первых победах в этой новой, беззвучной войне. И, может быть, снова ждать. Ждать дрожи в пальцах. Ждать признака, что он не один тащит этот груз. Город сиял холодными огнями. Где-то там, в этой паутине света и тени, прятался Кан Ынсок, пересчитывая потери и готовя ответ. А Джисон садился в машину, чувствуя, как боль в плече сливается с болью во всём теле и душе, превращаясь в единый, жгучий двигатель, который вёл его вперёд. К следующей битве. К следующему дню. К моменту, когда он снова услышит тот голос, который скажет ему: «Идиот. Ты всё делаешь не так». *** «Копьё Дракона» не просто пахло — оно воняло. Дешёвым биодизелем, сгоревшим маслом, потом и той особенной, сладковатой ноткой всеобщего риска, которая сводила с ума. По краям треснутого асфальта кипела толпа — такая же, как и пилоты: в рваных куртках, с татуировками и пустыми глазами, жаждущими зрелища. Это был их собор. И сегодня в нём служили новую мессу. Джеймс, пристёгивая ремни на своём мотоцикле-уроде, ловил взгляды. Не восхищённые. Голодные, будто смотрели на кусок мяса, который вот-вот бросят в клетку. Он оскалился в ответ, злобно и весело и, улыбаясь, поправил шлем с наклейкой черепа поверх зелёной пряди. — Смотрите, щенок нексуса! — просипел кто-то из соперников, бьющий кулаком в грудь своего напарника. — Тебя выкинули собак покормить? Джеймс не ответил. Он поймал взгляд Мартина, уже сидевшего в своём карте. Тот, сквозь забрало, лишь едва заметно кивнул. И Кенхо, возившийся с последней настройкой своего «Ниссана», поднял палец вверх — знак «всё заебись, забей». Стартовый свет погас. Ад. Мотоцикл Джеймса не просто поехал — он выстрелил, оставляя за собой когтистый след резины. Он не втискивался в щели — он их создавал, заставляя более осторожных водителей рефлекторно дёргаться в сторону. Его стиль был дерзким оскорблением. Он тормозил на полсекунды позже всех, входил в повороты на грани падения, выравниваясь уже на выходе, теряя сцепление, но выигрывая метры. В наушниках визжали ругательства, но он ввел в привычку отключать общий канал и не париться. Слышал только своё дыхание и дикий восторг в собственной груди. Он был не гонщиком. Он был молотом, а трасса — наковальней. Мартин ехал по-другому. Его мир состоял из цифр на экране перед ним. Обороты, температура, давление. Он видел не соперников, а векторы, точки входа и выхода. Когда «Хонда» попыталась прижать его к внутреннему отбойнику, он не стал уворачиваться или бороться, а на долю секунды сбросил газ, позволив тому проскочить вперёд, а затем, используя его же турбулентный след, вышел из мёртвой зоны и прошёл его по внешней, чисто и холодно. Без эмоций. Как алгоритм. В наушниках раздался голос Чонина, вынужденно помогавшего «молодёжной команде»: — Мартин, у тебя начинает плавать давление в переднем правом. Можешь сбавить? — Неа, — голос Мартина был плоским, как у робота. — Падение в пределах статистической погрешности для этой модели шин на этом круге. Я компенсирую снижением нагрузки в левом повороте «Игла». Выигрыш в позиции перевешивает риск. Чонин на командном пункте обернулся к Сынмину, который наблюдал за всем с каменным лицом. — Он… он говорит почти как ты. Только без твоего вечного сарказма. — И говорит правильно, — сквозь зубы процедил Сынмин, но его глаза не отрывались от экрана с телеметрией Мартина. — Идиотски рискованно, но… правильно. Кенхо был хаосом, принявшим форму. Его «Ниссан» дёргался, скользил, из-под колёс летели снопы искр от контакта с бетонным бордюром. Он не просто ехал по трассе — он дрался с ней, и, кажется, побеждал. Когда двое соперников, сговорившись, попытались зажать его в клещи на узком участке, он не стал искать выход, а нашёл третий путь. Резкий, почти суицидальный сброс газа с одновременным выворачиванием руля, и его машина, визжа всеми четырьмя покрышками, развернулась почти на 90 градусов, проскользила боком между ними, чудом не задев, и, поймав сцепление, рванула вперёд, оставив обоих в облаке дыма и собственного недоумения. — ЁБ ТВОЮ МАТЬ, КЕНХО! — завопил Джеймс, увидев это в зеркалах. Но в его крике не было ни страха, ни злости. Там было дикое, необузданное ликование. — ДА ТЫ ПРОСТО ГЕНИЙ! В конце, когда они заняли весь подиум — Джеймс первый, Мартин второй, Кенхо третий, вытащив свою машину на последних секундах с дымящимся двигателем, — их встретили не аплодисментами, а гробовым молчанием. Они были чужаками. Дикарями, которые пришли и перевернули чужой устоявшийся мирок с ног на голову. Но в этом молчании была и тень нового уважения. Уважения к силе. К той яростной, неотёсанной силе, которую они принесли с собой. В гараже, который пах теперь не только мазутом, но и их общей победой, Джеймс скинул потный комбез и плюхнулся на ящик с инструментами. — Видел рожу того усатого на «Хонде», когда я его в «Горле» прошёл? Будто его собственный движок ему в штаны нассал! Мартин, уже разбирая датчик с карта, не поднимая головы, пробурчал: — Ты прошёл его, потому что он перегрел тормоза, пытаясь удержать меня на предыдущем витке. Он потерял 12% эффективности. Моя заслуга тут — ровно 12%. — Да заткнись ты со своими циферками! — Джеймс швырнул в него тряпкой. — Без моих «циферок» твои клапаны давно бы встретились с тем поршнем на пятом круге, — парировал Мартин. — Детонация была на грани. Я сбросил угол опережения зажигания дистанционно на три градуса. Ты должен сказать «спасибо», идиот. Кенхо, откупоривая третью банку дешёвого пива, фыркнул: — Вы как муж с женой. Один орет, другой бубнит. А выиграли-то все. Вместе. Они замолчали. В сарае было тесно, грязно, пахло победой и братством, выкованным не в нежности, а в общей грязи, риске и понимании того, что за спиной нет никого, кроме вот этих двоих чудаков. Это было крепче любой клятвы. *** Джисон стоял у панорамного окна в кабинете Минхо, глядя на город, раскинувшийся внизу, как пестрый ковёр из огней и теней. За его спиной Хёнджин заканчивал отчёт, голос ровный, деловой. «…и через фонд «Новое поколение» мы полностью легализовали закупку нового симулятора и оборудования для «Нексус-Нео». Теперь даже при самой тщательной проверке это будет выглядеть как спонсорская помощь талантливой молодёжи из неблагополучных районов. Всё чисто». Джисон не оборачивался. Его взгляд скользил по стеклу, но видел не отражение огней, а другую картину — себя несколько месяцев назад. Того, кто с ненавистью тыкал пальцем в эту столешницу, кричал, ломал вещи, отказывался понимать эти сложные схемы. — Увеличь отчисления в операционный фонд Феликса на двадцать процентов, — сказал он, и его собственный голос, спокойный и чёткий, отдался в нём странным эхом. — У него новые данные. Ему нужны ресурсы для верификации. И найми ещё одного аналитика. Того, кто специализируется на международных цепочках поставок. Кан любит прятать концы через логистику. Он произнёс это не как приказ, а как констатацию. Не «сделай», а «так нужно будет сделать». И в этой тонкой разнице был весь путь, который он прошёл. Хёнджин, закрывая планшет, внимательно посмотрел на его профиль. — Ты изменился, Хан. Стал… точнее. Джисон наконец повернулся. В его глазах не было ни гордости, ни смущения. Было принятие. — Меняется не человек. Меняется инструментарий. Раньше у меня были только кулаки и злость. Сейчас… — он слегка кивнул в сторону стола с аккуратно разложенными папками, — …появились другие инструменты. И глупо ими не пользоваться, если они дают результат. Он не «становился» Минхо. Он учился у него. Как учатся у мастера владению мечом. Он перенимал не душу, а технику. Точность формулировок. Способность видеть на три шага вперёд. Умение отделять шум эмоций от сигнала фактов. И в этом не было предательства себя. Наоборот. Это было расширение себя. Он всё ещё чувствовал ту же ярость, тот же огонь под рёбрами. Но теперь он знал как направить их не во взрыв, а в сфокусированную дугу, как лазер. Он подошёл к столу, взял пресс-папье — такое же холодное и тяжёлое, как то, что разбил когда-то. Не для того чтобы швырнуть. Чтобы почувствовать его вес. Вес ответственности. И в этом весе больше не было отчаяния. Была… тяжелая, железная уверенность. Он мог это нести. Потому что должен. И потому что научился. После ухода Хёнджина он остался один. Его взгляд упал на идеально чистую поверхность стола. Ни пылинки. Раньше он бы назвал это манией. Сейчас он видел в этом эффективность. Не нужно тратить время на поиск документов. Всё на своих местах. Как детали в отлаженном механизме. Он ловил себя на странных вещах. На том, что в споре с Сынмином о рисках он говорил: «Эмоциональная оценка риска — это субъективный шум. Дайте мне объективные данные: статистику поломок, анализ покрытия, психометрию пилота». Это были слова Минхо. Но произносил он их своим, хрипловатым голосом, и где-то в глубине фразы пряталась та самая, знакомая ехидная нотка. Он не копировал. Он адаптировал. Брал лучшее оружие из арсенала врага (кем когда-то для него был Минхо) и встраивал его в свою, дикую, уличную тактику. Это не было предательством. Это была эволюция. И он начал чувствовать к этому… не уважение. Гордость. Гордость тем, что он, уличная шавка, может не только драться, но и думать. Может не только крушить, но и строить. Пусть это строительство было из грязи, страха и компромата, но оно было. И он стоял в его центре. Уже не мальчишка, истерично бьющийся о стены клетки. А хозяин. Странный, опасный, едва сдерживающий внутреннего зверя, но хозяин. *** Клиника «Сонгва» была тихой, как и всегда. Джисон вошёл в палату, снял куртку, но повесил её не на спинку стула, а на специальный крючок у двери. Старая привычка Минхо. Он сел, потянулся за стаканом воды на тумбочке. — Ну что, — начал он, и голос уже не был докладом в пустоту. Он был обращением к тому, кто, он был теперь уверен, слышит его. — Твои новые наследники сегодня устроили цирк на «Копье». Джеймс ехал, как будто за ним гнался весь ад. Мартин просчитал кого-то так, что тот, кажется, до сих пор не понимает, как его обогнали. А Кенхо… — он усмехнулся, коротко и почти нежно, по отечески, — …Кенхо сделал такой трюк, что я сам чуть не обосрался от гордости. Они выиграли. Все трое. Толпа их возненавидела. А это, как ты любил говорить, первый признак того, что ты делаешь что-то правильно. Он помолчал, глядя на лицо Минхо. На ресницы, лежащие на бледных щеках. На губы, которые больше не растягивались в саркастической усмешке. — Сынмин до сих пор морщится, когда они называют его «сенсей». Но сегодня, когда Мартин на спор настроил симулятор под свой карт и показал там время лучше, чем у тебя на старых тестах… у нашего ворчуна аж глаз задёргался. Не от злости. От интереса. Ты бы его видел. Он взял Минхо за руку. Не сжал, просто положил свою ладонь поверх его холодных пальцев. Раньше он бы сгорел от стыда из за подобного, но сейчас это было естественно. Как проверка связи. — Я сегодня говорил с Хёнджином и даже не заметил как использовал твои фразы. Про «оптимизацию ресурсов» и «стратегическое прикрытие». Чувствовал себя конченным имбицилом, но… это сработало. Он кивал и понимал все с полуслова. И знаешь что? Мне даже понравилось. Не то чтобы я вдруг полюбил эти твои бумажки и цифры. Но я понял, что это — ещё один способ бить. Точнее. Больнее для таких как Кан. И, чёрт возьми, Минхо, это ведь ты мне это показал. Ты, сволочь, вбил это мне в башку, пока я пытался тебя возненавидеть. Его голос стал тише, потерял всякую позу. — Я не стану тобой. Я бы не выдержал. Вся эта холодность, этот вечный контроль… это не для меня. Но я беру у тебя то, что работает. Как ты брал у меня мою… дикость. И мы выигрываем. Мы, чёрт побери. Ты лежишь тут, а мы с твоими инструментами и моей злостью устраиваем им всем такую баню, что это будут помнить поколениями. Он замолчал, чувствуя, как по его ладони, лежащей на руке Минхо, проходит едва уловимая, почти воображаемая дрожь. Или это было его собственное тело? — Так что не вздумай сдаваться, — сказал он уже твёрже, в его голосе зазвучала знакомая хриплая броня. — Потому что, когда ты очнёшься, тебе придётся меня благодарить. А я этого терпеть не могу. Так что очнись и скажи мне, что я всё делаю не так. Как обычно. Я даже… соскучился по этому. Тебя наверное уже заебало, что я каждый раз говорю одно и то же. — он усмехнулся, мягко щелкнув брюнета по лбу. Он никогда не говорил «я люблю тебя». Эти слова были бы ложью из его уст. Они означали бы нечто нежное, хрупкое. А то, что он чувствовал, не было нежным, оно было массивным как скала и жгучим как расплавленный металл. Это была одержимость, ответственность, ярость и что-то ещё, для чего у него пока не было названия. Но это было его. И это было сильнее любой любви. Он осторожно убрал руку, встал. Перед уходом поправил угол простыни на груди Минхо. Чисто, аккуратно. Не потому что так «надо». Потому что так было правильно. Когда Джисон вышел в коридор, телефон завибрировал. Сообщение от Феликса, что то срочное, зашифрованное. «Кихо нашёл аномалию. Финансовый след от одного из каналов Кана ведёт не на Восток. Он уходит в Швейцарию, в частный банк, но не на счёт Кана. На счёт, привязанный к… медицинскому фонду. К фонду, который спонсирует исследования в области нейрореабилитации. В частности — ту самую клинику в Цюрихе, куда Кан вёл «старика» из разговора Пака». Джисон замер посреди стерильного белого коридора. Кан Ынсок переводил деньги не только на оружие и взятки. Он финансировал медицинские исследования. Связанные с травмами, похожими на травму Минхо. Пазл в его голове сдвинулся с мёртвой точки, открывая новую, леденящую картину. Цель Кана была не просто убить Минхо или вернуть контроль. Была и другая цель. Гораздо более изощрённая. Он быстро набрал Феликса. — Срочно выясни, кто стоит за тем фондом. И какое именно исследование они финансируют. Не общее. Конкретное. — Думаешь, он хочет не убить, а… контролировать? — голос Феликса прозвучал приглушённо, с оттенком того же ужаса, что сковал и Джисона. — Я думаю, — сказал Джисон, глядя в стену, но видя перед собой бледное лицо Минхо, — что он хочет не просто отобрать у него всё. Он хочет сделать его своим самым ценным активом. Живым, но беспомощным. Вечным заложником. И я… я этого ни за что не допущу, Феликс. Он положил трубку, его пальцы сжались так, что костяшки побелели. Война только что перешла на новый уровень. И ставка в ней стала не просто жизнью, а самой душой человека, который лежал в палате за его спиной. Джисон глубоко вдохнул, и в его глазах, уже успевших привыкнуть к холодному расчёту, снова вспыхнул тот самый, дикий, неукротимый огонь. Но теперь этот огонь горел внутри в новой, стальной форме. Он был готов.