Протокол лечения при сотрясении головного мозга/ Concussion protocol

      Шейн проснулся, прижатый к очень теплой дышащей подушке. Все казалось расплывчатым и далеким, разум все еще цеплялся за сон. Ему было удобно, тепло, и под ухом слышалось ровное сердцебиение. Он приоткрыл глаза, а затем застонал, не желая просыпаться. Еще пять минут, проведенных рядом с Ильей, и он будет готов встать и встретить мир. Всего пять минут. Вот только ткань под щекой Шейна была колючей, а Илья спал без рубашки, между ними была только теплая кожа. В замешательстве Шейн открыл глаза, и тут же вспомнил. Он попытался сесть. — Черт, я уснул, прости, — просипел Шейн. — Наверное, я тебе всё отдавил. Теплая, сильная рука схватила его за затылок, мягко толкнув обратно на то место, где он лежал, прижимаясь к груди Ильи. — Ты не можешь мне ничего отдавить, — голос Ильи рокотал в его груди, проходясь волной по телу Шейна. — Ты как приятное теплое одеяло. Шейн сделал глубокий, прерывистый вдох и позволил себе успокоиться, его тело постепенно расслаблялось. Это было реально. Илья был здесь, живой и теплый под ним. Его сердце билось ровно, грудь равномерно поднималась и опускалась. Он пережил операцию. С ним все в порядке. Что-то впивалось ему в ягодицы, вероятно, бортик кровати. Если бы он спал так достаточно долго, на них бы могла остаться постоянная вмятина. Кроме того, у него болело бедро, и нога слегка онемела. Ему было все равно. Он останется здесь навсегда, если этого захочет Илья. Затем у Шейна громко заурчал живот, нарушив мирную тишину. Илья рассмеялся, смех вновь отдался вибрацией в его груди. — Твоя мама принесла еду, — сказал он, всё ещё посмеиваясь. Шейн замер. — Моя мама была здесь? Шейн резко вскочил с кровати, и на этот раз Илья не остановил его. Он не понимал, почему это всё ещё пугало его. Дело не в том, что его мать ничего не знала… но знать и видеть его, свернувшегося калачиком на Илье Розанове, — это две разные вещи. — Вы разговаривали? — Мм, — утвердительно хмыкнул Илья. Он выглядел нормально, за исключением гипса и повязки на голове, которая была на нем уже давно. Во всяком случае, он не выглядел испуганным или травмированным тем, что сказала мать Шейна. — Она спросила, гей ли ты. Господи. — И что ты сказал? — осторожно спросил Шейн. — Я сказал, что я бисексуал. Я не рассказывал ей о тебе. Это твоё дело.       Было что-то трогательное в том, как Илья пытался его защитить. Не то чтобы Шейну нужна была защита, по крайней мере, от матери. Но этот жест был приятным. Шейн улыбнулся ему. А потом у него снова заурчал живот, на этот раз еще громче, и Илья многозначительно перевел взгляд на бумажный пакет на столе у ​​окна. Встать с кровати оказалось значительно сложнее, чем забраться на неё, хотя Шейн, честно говоря, не очень хорошо помнил, как это было.       Он был почти уверен, что Илья тогда проделал бо́льшую часть работы, каким-то образом уложив Шейна в нужное положение, несмотря на гипс и капельницу. Теперь же Илья с явным удовольствием наблюдал, как Шейн пытался выбраться из тесного пространства, не упав на задницу и не дёрнув случайно за трубки Ильи. Потому что он был придурком. А ещё Шейн его любил.       Нахлынули воспоминания, как Илья произнес эти слова — произнес без колебаний и сомнений, словно это была самая простая и очевидная истина в мире. А потом он превратил это в шутку, в соревнование, потому что знал, что это достаточно разозлит Шейна, чтобы тот перестал плакать. Потому что, несмотря на все эти годы попыток делать вид, что ничего не происходит, попыток не сближаться, он знал Шейна. Знал даже слишком хорошо. Шейн чувствовал, как в груди становится слишком тесно, словно его сердце пыталось расшириться за пределы ребер. Только Илья Розанов мог превратить свою сучность обратно в доброту. Шейн нашел сумку, которую оставила его мать, и внутри оказались куриный сэндвич и упаковка банановых чипсов. Илья потянулся, чтобы придвинуть свой столик поближе к Шейну, и тут Шейн понял, что завтрака Ильи тоже нет. Это означало, что кто-то, кроме матери Шейна, зашел и увидел их, свернувшихся калачиком в постели. Вероятно, несколько человек. Но телефон Шейна еще не разрывался от звонков, так что, возможно, все в порядке. — Хочешь? — спросил Шейн, вынимая еду из пакета и ставя её на поднос. Он наполовину развернул сэндвич, запах жареной курицы и зелени снова заставил его желудок заурчать, прежде чем его охватила лёгкая паника. — Подожди, а тебе можно не больничную еду? Илья посмотрел на него как на идиота. — Нет, больничная еда — это волшебство, она полна особых целебных веществ, — протянул он. — Любая другая убьет меня в одно мгновение. Шейн закатил глаза, но Илья уже утром ел, судя по всему, вполне обычную еду, так что, вероятно, всё было в порядке. Илье просто нужно было сказать это самым хамским образом, и да, Шейн его безумно любил. — Хорошо. Хочешь? Илья задумался. — Дай-ка мне один из этих твоих странных сушеных кружочков банана, — велел он, протягивая руку. Выражение его лица было властным, как у принца, требующего дань, что было бы более эффективно, если бы на нем не была больничная рубашка, а волосы не торчали в разные стороны вокруг повязки. — They're plantain chips! — Что, блять, за plantain? Шейн открыл рот, потом закрыл его, не совсем понимая, как их описать. — Они как... бананы поменьше, но не такие сладкие, — наконец объяснил он. Илья поднял бровь. — То есть странные сушёные кружочки банана, — снова сказал Илья, пошевелив пальцами. — Дай. Шейн протянул ему один и наблюдал, как Илья положил его в рот и задумчиво жевал. Выражение его лица не совсем выдавало, что он об этом думал. — Ну? — подтолкнул Шейн. Илья пожал плечами. — Нормально. Картошка фри была бы лучше. Зачем ты ешь эту отвратительную гадость?       Шейн задавался вопросом, неужели вся его жизнь будет такой: Илья будет ныть и издеваться над ним из-за еды, корчить рожи и говорить, какая она отвратительная. Удивительно было представлять это, ведь еще двадцать четыре часа назад он боялся, что больше никогда не услышит голос Ильи, никогда не увидит, как тот закатывает глаза, ухмыляется или дразнит Шейна, называя его скучным. А теперь он здесь, живой, надоедливый и идеальный. Это казалось чудом. Шейн мог бы вечно раздражаться из-за Ильи Розанова. Как ни странно, это звучало как что-то наподобие рая.

***

      Самой большой проблемой Ильи по-прежнему оставалось нарушение координации. В первый день Шейн подумал, что это могут быть просто остаточные эффекты анестезии или обезболивающих, которые ему давали, — Илью, казалось, заносило вбок или он спотыкался, когда его заставляли вставать и ходить. На второй день ему удалили дренаж и перевели на менее сильные обезболивающие препараты для приема внутрь, но ему, похоже, не стало лучше.       К третьему дню врачи начали использовать такие термины, как вестибулярная реабилитационная терапия и глазодвигательная реабилитация, которые Шейн не совсем понимал, но это, похоже, не имело значения, потому что, когда они начали говорить о выписке, первичные инструкции были такими же, как и после сотрясения мозга. Отдых, никакого кофеина, никаких экранов, никакого алкоголя, никаких полетов, а также некоторые дополнительные указания по смене повязки. Все эти сложные вещи, как понимал Шейн, будут потом, если головокружение и проблемы со зрением не пройдут сами по себе.       В конце концов, им повезло. Именно это Шейн постоянно себе повторял. Временами Шейн ужасно боялся, что Илья может умереть, что он навсегда останется дезориентированным, что его будет постоянно тошнить или мучить ужасная боль, но на самом деле он лишь чуть неустойчиво ходил, у него было затуманенное зрение и некоторые другие зрительные аномалии. Шейн мог с этим смириться, помочь Илье, дать ему отдохнуть и сделать все, что ему нужно.       Конечно, если бы это не разрешилось, если бы все эти странные методы реабилитации не помогли, это означало бы, что Илья больше никогда не сможет играть в хоккей. Шейн не мог понять, насколько это беспокоило Илью или насколько сильно тот боялся такого исхода. Они не говорили о хоккее с тех пор, как Илья пытался уговорить его поехать в Детройт, хотя его присутствие и не имело значения. Монреаль победил, как и во всех играх с тех пор, как они обыграли Медведей в тот день, когда Илья получил травму. «Беарс» проиграли все игры, даже ту, что была против «Баффало». Шейн не был уверен, что Илья знает об этом, что команда Шейна выиграла дивизион, а команда Ильи пробилась в плей-офф лишь по wild card. Он не был уверен, волнует ли это Илью вообще.

***

      Илью выписали через четыре дня после операции. В тот же день Шейн начал получать всё более обеспокоенные сообщения от «Вояжерс» с вопросами о том, сможет ли он вернуться к тренировкам. Они должны были вылететь в Нью-Йорк на первую игру плей-офф через два дня. — Скажи им, что пойдешь на тренировку, — сказал Илья, развалившись на диване после того, как телефон Шейна в сотый раз завибрировал. Он выглядел расслабленным, почти нормальным, если не считать его волос и осторожных движений головой, призванных предотвратить головокружение. Шейн подстриг Илью машинкой по его просьбе, когда тот увидел выбритый участок головы после смены повязки. Короткий светло-коричневый пушок покрывал его кожу головы, за исключением участка, который оставался почти без волос, но был украшен хирургическими скобами, которые сейчас были закрыты новой белоснежной повязкой. — Я больше тебя не брошу, — настаивал Шейн, — не после прошлого раза. Илья вздохнул. — Твоя мама останется со мной, — терпеливо объяснил он. Отцу Шейна пришлось уехать обратно в Оттаву на работу, но его мать по-прежнему жила в квартире на первом этаже. Шейн теперь был очень рад, что так и не сдал её в аренду. — Она уже пообещала. Шейн не знал, как он относится к тому, что оставляет Илью наедине с матерью, но чувствовал себя гораздо лучше, чем если бы оставил Илью совсем одного. Странно, что они все, казалось, ладили друг с другом, хотя Шейн всегда надеялся на это, ведь он тайно представлял, как знакомит Илью со своими родителями. — Дай мне свой телефон, — сказал Илья, протягивая руку, словно ожидая, что Шейн действительно это сделает. — Я напишу ответ. Шейн закатил глаза. — Никаких экранов, помнишь? — Ограниченное количество экранов, — чопорно поправил Илья. Шейн покачал головой и положил телефон на прикроватный столик подальше от Ильи, расположившись между ним и телефоном. Не то чтобы он думал, что Илья вдруг захочет его схватить, но всё же. — Ты помешан на том, что я играю в хоккей, — сказал Шейн, садясь рядом с Ильей на диван. Илья задумчиво поджал губы. — Мой сезон закончился, но твой — нет, — наконец сказал он. Шейн невольно подумал, что карьера Ильи, возможно, закончилась, но не произнес это вслух. Вероятно, было еще слишком рано для таких мыслей, и уж точно слишком рано говорить о них вслух Илье. Пытаясь отвлечься, Шейн протянул руку и погладил пушок на голове Ильи, и тот издал довольный тихий звук. — Я скучаю по твоим кудрям, — сказал Шейн, почувствовав себя глупо, как только произнес это вслух. Какой же придурок скажет своему больному партнеру, что ему больше нравилось, как он выглядел раньше? Но Илья, к счастью, не обиделся, просто пожал плечами. Возможно, языковой барьер хоть раз их защитил. — Это всего лишь волосы, — легкомысленно заметил Илья. — Они отрастут. Теперь Шейн почувствовал, что ему нужно отвлечься от того, на что он хотел отвлечься, что тут же вернуло его к ответам своей команде, которые ему в любом случае нужно было дать. Ему нужно было сказать им — да или нет, и дело было не в том, что он не доверял своей матери оставаться с Ильей. Черт возьми, она, вероятно, была бы более бдительной, чем Шейн, замечая каждое малейшее изменение в состоянии Ильи благодаря своему материнскому шестому чувству. Но она не знала Илью так, как Шейн, не знала всех его маленьких особенностей, хотя Шейн тоже не знал их достаточно хорошо в прошлый раз. И Шейн буквально не хотел оставлять Илью. Никогда. До конца своих дней. — Хорошо, — наконец согласился Шейн, беря телефон. — Я скажу им, что могу тренироваться. Тебя это устраивает? Илья осторожно наклонил голову. — Мне очень приятно, когда ты меня слушаешь, — сказал он. Шейн снова закатил глаза, хотя, к его раздражению, улыбался. Илья терпеливо ждал, не говоря ни слова, пока Шейн набирал ответ на телефоне, но через минуту он все же перевернулся и лег на диван, подсунув ноги под бедра Шейна. Шейн поднял глаза, когда закончил. — Ты в порядке? — спросил он, снова оглядывая Илью в поисках каких-либо изменений, чего-либо, что могло бы указывать на дискомфорт или боль. Илья снисходительно посмотрел на него. — Мне делали сканирование мозга сегодня, Шейн, — заметил он. — Всё хорошо. Можешь расслабиться. Шейн чувствовал, что после всего случившегося он, возможно, никогда больше не сможет расслабиться, но когда Илья протянул к нему руку, он поддался. Потребовалась минута, чтобы Шейн оказался на диване наполовину на Илье, и тогда Илья притянул его к себе для поцелуя, медленного и более нежного, чем обычно. Пальцы Ильи надавили на акупунктурные точки у основания шеи Шейна, удерживая его там и целуя, пока Шейн не почувствовал, как начинает расслабляться. Наконец, Илья отстранился. — Знаешь, что хорошо помогает расслабиться? — лукаво спросил Илья. В его глазах появился тот знакомый блеск, озорной и страстный, тот самый, который обычно предшествовал чему-то, от чего у Шейна начинало замыкать в голове. — Оргазмы. Шейн застонал. — О боже, Илья, ты не можешь говорить серьезно. Тебя только что выписали из больницы. Илья кивнул. — Да, меня отпустили, потому что со мной все в порядке. Илья выглядел вполне нормально, и, возможно, это было просто потому, что ему не приходилось вставать с дивана с тех пор, как его привезли домой. Но и раньше он выглядел нормально, и теперь Шейн не мог перестать видеть этот растерянный взгляд в глазах Ильи и вспоминать, каково это было — чувствовать, как тот обмякает и теряет сознание, прижавшись к плечу Шейна. От одного только воспоминания об этом у Шейна перехватило дыхание. — Нет, — слишком резко ответил он. Илья поднял бровь. Шейн видел, как тот пытается осмыслить его реакцию, жесткость в голосе, то, как Шейн практически отшатнулся. — Нет? — повторил он, возможно, удивленный резкостью ответа Шейна. Выражение его лица изменилось, стало мягче, осторожнее. Словно он пытался понять, что только что произошло, что на самом деле хотел сказать Шейн. — Хорошо, — наконец произнес он. Илья не стал настаивать, но по его тону было трудно понять, разочарован ли он.