Глава 90. Единственный ритм
4 января 2026 г., 19:00
Дверь люкса захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая нас от мира внешних амбиций, жадных чужих взглядов и ядовитых призраков прошлого. В номере царил густой полумрак, едва разбавленный золотистым светом уличных фонарей Вены, пробивавшимся сквозь узкую щель в тяжелых бархатных шторах. Воздух казался перенасыщенным озоном — пахло дорогим старым деревом и тем самым ментальным электричеством, которое весь день копилось между нами, как заряд в грозовой туче.
Кай не стал включать свет. Он стоял посреди комнаты, резким, почти яростным движением срывая с себя галстук и отбрасывая его куда-то в темноту. Его силуэт в сумерках казался массивным, монолитным и пугающе угрожающим. Беспощадный глава корпорации исчез, оставив вместо себя мужчину, чье терпение за этот бесконечный, выматывающий день было выжжено до самого основания.
— Подойди ко мне, — его голос был надтреснутым, хриплым, вибрирующим от того самого напряжения, которое заставляло стены номера подрагивать в такт нашей связи.
Я не спешил. Я стоял у самой двери, чувствуя лопатками прохладу дерева, и наблюдал. Я видел, как тяжело, рвано вздымается его широкая грудь, как до предела напряжены плечи под тканью дорогой рубашки. Я медленно, пуговица за пуговицей, начал расстегивать свой пиджак, не сводя взгляда с его темных, лихорадочно блестящих глаз.
— Ты всё еще не остыл, — тихо заметил я, и мой голос прозвучал мягким контрастом его рычанию. — Кай, посмотри на меня. Ты выжег эту компанию дотла и срезал контракт просто из-за слов одного идиота. Тебе не кажется, что ты сегодня... слишком громко заявил о нас?
Кай не ответил словами. Он сократил расстояние между нами в два широких, стремительных шага. Он буквально врезался в меня, впечатывая в дверь всем своим весом так, что у меня перехватило дыхание. Его руки — горячие, сухие и всё еще подрагивающие от остатков адреналина — жестко легли на мою талию, сминая шелк рубашки и вжимая меня в дерево.
— Я делал это для них, — Кай зарылся лицом в изгиб моей шеи, там, где под кожей бешено колотилась жилка. Он вдыхал мой запах так жадно, словно умирал от жажды. — Чтобы каждый в этом проклятом городе, каждый клерк и каждый акционер знал: тебя нельзя касаться даже мыслью. Чтобы никто не смел дышать в твою сторону без моего разрешения.
— Ты нарисовал на мне мишень, Кайрен, — прошептал я. В этот момент серьезность момента заставила Кая на секунду замереть. Я чувствовал, как по моей спине пробежал странный, липкий холодок — предчувствие. — Ты только что показал всем своим врагам, как именно тебя можно ударить побольнее. Ты выставил меня напоказ как свое самое уязвимое место. Теперь они знают, где у титана сердце.
Кай отстранился всего на дюйм. Его зрачки были настолько расширены, что радужка исчезла, превратив глаза в две бездонные черные дыры. В них читалась та самая первобытная, абсолютная самоуверенность хищника, который не верит в возможность собственного поражения.
— Пусть попробуют, — прорычал он, и в этом звуке была вся мощь империи Инарда. — Я уничтожу любого, кто рискнет хотя бы посмотреть в твою сторону. Но сейчас... сейчас мне плевать на весь остальной мир. Мне плевать на врагов и их планы.
Он перехватил мои ладони и с силой, почти до боли, прижал их к своей груди. Под моими пальцами его сердце билось в бешеном, рваном ритме, словно запертый в клетке зверь.
— Успокой меня, Эл. Потому что я всё еще чувствую вкус чужой наглости в воздухе. Я хочу чувствовать только тебя. Только твою кожу. Твой ритм.
Я почувствовал через нашу связь, как его буквально затапливает — это был шторм из ревности, собственничества и безграничной, до крика острой нежности. Я едва заметно улыбнулся и мягко коснулся ладонью его лица, большим пальцем очерчивая линию его нижней губы, которая всё еще мелко дрожала. Я понимал: сейчас бесполезно взывать к его хваленой рассудительности. Кай был слишком пьян своей сегодняшней победой и своим безраздельным правом на меня.
— Твое остервенение закончилось там, в зале, Кайрен, — прошептал я, подаваясь вперед и накрывая его губы своими в глубоком, властном поцелуе. Я забирал его ярость, впитывал его гнев, превращая его в чистое желание. — Здесь только мы. И я — твой. Полностью.
Я потянул его за воротник, расстегивая верхние пуговицы и увлекая его прочь от двери, вглубь комнаты, к огромной кровати, утопающей в тенях. Сейчас не было места предчувствиям и теням будущего, которые так пугали меня секунду назад. Был только этот номер, этот вечер и наша общая потребность стереть этот день друг с друга, оставив на коже только жар поцелуев и тишину, которую могут понять только соулмейты.
Кай сорвал с меня пиджак, и тот бесформенной грудой упал на ковер. Его руки уже скользили под мою рубашку, обжигая кожу холодом запонок и жаром ладоней.
— Только мой, — повторил он как мантру, впиваясь в мои губы с новой силой.
***
Взгляд Кайрена
Кайрен стоял в полумраке номера, и каждый его вдох отдавался в легких привкусом гари. Это не был дым настоящего пожара — это выгорали остатки его многолетней выдержки. Глядя на Эла, замершего у двери, он чувствовал, как внутри него ворочается нечто тяжелое и темное, что он не мог контролировать даже с помощью своей легендарной воли. Его ярость в офисе Фишера была инструментом, но здесь, в тишине люкса, она превратилась в оголенный нерв. Кайрен впервые в жизни осознал пугающую истину: он не просто любил этого парня — он был им одержим на каком-то молекулярном уровне. Слова Хагера об Аркадии не просто задели его эго, они вскрыли старую, глубоко запрятанную рану одиночества. Кайрен вдруг понял, что до появления Эла его жизнь была идеально выстроенным склепом, где он был и хозяином, и единственным узником. Когда Эл заговорил о «мишени», Кайрен ощутил резкий внутренний толчок, который тут же переплавился в глухое рычание. Он знал, что Эл прав. Он знал, что выставил свое сердце на витрину, подставив его под прицел всех своих врагов. Но в этом безумии был его собственный расчет: он хотел, чтобы весь мир знал цену его гнева. Он хотел воздвигнуть вокруг Эла стену из страха и собственного авторитета, даже если эта стена была построена на самом краю пропасти. «Ты называешь это уязвимостью, Эл», — думал Кайрен, наблюдая за тем, как парень медленно, почти издевательски расстегивает пуговицы пиджака. — «А я называю это единственной причиной, по которой я всё еще не превратился в бездушную машину. Если они захотят ударить по тебе — им придется сначала пройти сквозь ад, который я устрою собственноручно». Через их связь Кайрен чувствовал не только спокойствие Эла, но и те самые глубокие, невидимые глазу эмоции — ту безмолвную поддержку, которая заставляла его кровь закипать еще сильнее. Его трясло. Физически трясло от необходимости сорвать с Эла эту офисную броню, добраться до живой, пульсирующей кожи и убедиться, что под этими метками на шее нет ничего, кроме его, Кайрена, неоспоримого права владения. Когда Эл потянул его за воротник, увлекая за собой, Кайрен ощутил странный, почти болезненный прилив преданности. Он, который никогда ни перед кем не склонял головы, сейчас был готов пасть перед этим парнем, лишь бы тот не переставал смотреть на него так — с пониманием и этой едва уловимой саркастичной искрой, которая делала его мир живым. Его рука скользнула под рубашку Эла, и когда пальцы коснулись горячей кожи на пояснице, Кайрен едва не застонал. Это было не просто сексуальное желание, это была жажда подтверждения реальности. Ему нужно было впечатать себя в Эла, войти в него так глубоко, чтобы их связь окончательно стерла границы между «я» и «ты». Он хотел почувствовать, как Эл плавится под ним, как его гордость сменяется тихими всхлипами удовольствия, а его ярость находит выход в этом единственном, рваном ритме их тел. «Сегодня я не буду осторожным», — поклялся Кайрен самому себе, впиваясь в губы Эла с такой силой, что во рту появился солоноватый привкус. — «Я заставлю его забыть обо всех мишенях и врагах. Будет только эта кровать, эта ночь и мой голос в его голове».
