​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Элион

      Когда последние, самые мощные судороги оргазма отпустили тело Кайрена, он тяжело, всей своей немалой массой обрушился на меня. Его мышцы, только что натянутые как корабельные канаты, превратились в желе. Он уткнулся мокрым лицом в изгиб моей шеи, жадно вдыхая запах, и попытался просто затихнуть, раствориться в этом коконе тепла, пота и спермы.       Я чувствовал, как его сердце колотится о мои ребра — гулко, заполошно, постепенно замедляя бег. Он искал нежности. Он искал того самого «послевкусия», когда двое лежат в обнимку, сплетая ноги, и мир кажется исправленным.       Этот Лев слишком быстро решил, что шторм утих. Он решил, что один бурный финиш стер все его грехи. Я выждал ровно три секунды.       А затем резко, с неожиданной для своего измотанного состояния силой, уперся ладонями в его широкие, влажные от пота плечи и грубо оттолкнул его от себя.       Кайрен, не ожидавший сопротивления, по инерции отвалился в сторону, на спину. В его глазах, всё еще подернутых мутной, пьяной дымкой удовольствия, промелькнуло мгновенное, детское замешательство. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться. Он не привык, чтобы его инициативу так жестко перехватывали, чтобы его вышвыривали из зоны комфорта в собственной постели. — Не так быстро, Кайрен, — мой голос прорезал вязкую, сонную тишину спальни. Он был холодным, как лед, и влажным от страсти одновременно.       Я навис над ним, опираясь на локоть. Мой взгляд был не влюбленным. Он был оценивающим. Сосредоточенным. Властным. — Ты правда решил, что этого достаточно? — я провел пальцем по его грудине, но не ласково, а с нажимом, царапая ногтем кожу. — Что ты вот так просто «отстрелялся», получил свое прощение и можешь спокойно спать?       Кай открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему шанса. — Перевернись. Живо.       Приказ прозвучал как щелчок хлыста. — На живот, Кайрен, — повторил я, указывая на смятые, пропитанные нашим запахом простыни. — Ты задолжал мне целую ночь. И ты будешь отрабатывать её до тех пор, пока я не решу, что мы квиты. Чтобы в следующий раз, когда ты захочешь стать моим «опекуном» и решать за меня, твои кости ныли от воспоминаний об этой ночи.       Кай смотрел на меня долгие несколько секунд. Я видел, как в его зрачках происходит борьба: остатки властной натуры боролись с желанием подчиниться. Он впитывал эту новую, опасную, темную грань своего партнера.       А затем он медленно, молча кивнул.       Он перевернулся. Его мощная спина, широкие плечи, узкая талия — всё теперь было передо мной, как чистый холст. Он зарылся лицом в скрещенные руки на подушке, открывая мне доступ к своему тылу. Его задница, всё еще алеющая яркими, пунцовыми полосами от недавней порки, выглядела вызывающе в приглушенном свете ночника.       Кай расслабился. Выдохнул. Он стал податливым и безвольным, словно вся его легендарная сила утекла в матрас, оставляя его передо мной абсолютно безоружным. Это молчаливое подчинение заставило нашу связь завибрировать с новой силой — густой, тяжелой, собственнической.       Я сел сверху.       Я удобно устроился на его пояснице, чувствуя бедрами тепло его тела. Мой вес заставил Кайрена глухо выдохнуть в подушку, но он не пошевелился. Он принял меня как всадника. — Начнем с фундамента, — прошептал я.       Я начал с массажа. Мои пальцы с силой, почти жестоко впились в его жесткие трапециевидные мышцы у основания шеи. Я не жалел его. Я разминал забитые стрессом и ответственностью мышцы почти до хруста, давя всем своим весом, заставляя его плоть буквально плавиться, течь под моими ладонями.       Кай глухо стонал в подушку, когда мои большие пальцы находили болевые точки, но не пытался уйти.       Я вел руками ниже, очерчивая линию позвоночника, изучая рельеф его лопаток. Кожа была горячей, солоноватой на вкус воздуха.       И стоило его мышцам чуть привыкнуть к этому жесткому ритму, стоило ему расслабиться в ожидании продолжения массажа, как я резко наклонился.       Я нашел выступающую косточку на его правой лопатке. И до боли, до хруста впился в неё зубами. — Агх!.. — Кай дернулся всем телом, из его горла вырвался сдавленный, болезненный крик, который он тут же заглушил, кусая собственное предплечье.       Я не просто прикусил. Я сомкнул челюсти, чувствуя сопротивление его плоти. Я держал хватку, чувствуя, как под моими зубами пульсирует кровь, как кожа натягивается. Я клеймил его. Я оставлял четкий, глубокий полукруг зубов — свою личную подпись. Я держал его так секунду, две, три... Пока не почувствовал металлический привкус во рту. А затем разжал челюсти и сразу же, без паузы, прошелся по этому месту широким, горячим, мокрым языком, слизывая вспышку боли, успокаивая пострадавшую кожу, заменяя страдание на томительный, влажный жар. — Это моё, — прошептал я в прокушенную кожу. — Здесь всё — моё. И я оставлю свою роспись на каждом дюйме.       Я задержался на мгновение, любуясь своей работой на его лопатке. Кожа там уже начинала менять цвет: от мертвенно-белого следа зубов к наливающемуся густым, темным багрянцем синяку. Это было красиво. Это было правильно.       Медленно, наслаждаясь каждым сантиметром скольжения своего тела по его спине и оставляя цепочку жадных, болезненных укусов вдоль позвоночника и на ребрах, я спустился ниже. К его пояснице и ягодицам.       Они были великолепны. Крепкие, налитые силой мышцы, сейчас расслабленные и беззащитные. Но мое внимание привлекли не их идеальные формы, а следы моего недавнего гнева. Багровые полосы от порки на его коже в приглушенном свете ночника казались почти черными, воспаленными, горячими на ощупь.       Я склонился низко-низко, так, что мое дыхание опалило его чувствительную кожу, заставляя мелкие волоски встать дыбом. — Болят? — с фальшивым сочувствием прошептал я. — Сейчас полечу.       Я высунул язык — широкий, влажный, мягкий. И начал медленно, дразняще, с садистской нежностью вылизывать каждый багровый отпечаток своей ладони. Я вел языком вдоль воспаленных линий, от внешнего края бедра к самой ложбинке. Я чередовал легкие касания кончиком языка с уверенными, широкими мазками, словно покрывал его лаком.       Кайрен подо мной задрожал. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу, пытаясь поймать больше этого обманчивого комфорта. Он ожидал ласки. Он думал, что наказание сменилось милостью.       Глупец.       Я добрался до самой середины правой ягодицы, туда, где мышца была самой объемной и мягкой. Я лизнул кожу в последний раз, усыпляя бдительность.       А затем широко, хищно раскрыл рот и с силой укусил.       Не прикусил. Не щипнул. Я сомкнул челюсти, захватывая добрый кусок плоти, сжимая зубы до тех пор, пока не почувствовал, что еще немного — и прокушу до крови. — М-м-мгх! — Кай глухо, утробно зарычал в подушку, его пальцы судорожно сжались в кулаки, комкая простыню. Его тело дернулось, пытаясь уйти от боли, но мой вес надежно пригвождал его к матрасу.       Я держал укус долго. Секунду. Две. Пять. Я чувствовал, как пульсирует его плоть у меня во рту, как она наливается жаром. Это был мой автограф на его заднице.       Затем я резко разжал челюсти. И тут же, без промедления, с силой накрыл место укуса своей раскрытой ладонью, надавливая всем весом, впечатывая боль глубоко внутрь, в мышечную ткань. — Это чтобы ты завтра, когда сядешь в свое дорогое кожаное кресло в кабинете, — прошептал я ему, наклоняясь к самому уху, — помнил меня. Чтобы каждое твое движение отзывалось памятью о том, кому принадлежит эта задница.       Я перешел ко второй стороне. Симметрия — это важно.       Я повторил ритуал с пугающей точностью: долгие, тягучие, изнуряющие ласки языком, доводящие до исступления и влажного хлюпанья, и внезапный, сокрушительный, безжалостный укус в левую ягодицу.       Кай дышал так часто и тяжело, будто пробежал марафон на спринтерской скорости. Его кожа покрылась испариной. Он лежал «тряпочкой», принимая всё — и унизительную нежность, и острую боль, не смея даже сжать ягодицы, чтобы защититься.       Я сполз ниже, к его ногам.       Я обхватил его мощные бедра ладонями. Мышцы под моими руками были каменными, но сейчас они принадлежали мне. Я с силой сжимал их, заставляя волокна перекатываться под кожей, массируя глубоко и грубо.       Я наклонился к задней поверхности бедра. Нежная кожа. Кусь. Зубы вонзились в мягкую плоть внутренней части бедра. Кай дернул ногой, но я удержал её весом.       Я спустился к колену. Самое уязвимое место — подколенная ямка. Там, где проходят вены и нервы. Я коснулся языком тонкой кожи, чувствуя, как там бьется пульс. И тут же прихватил кожу мелкими, острыми укусами, оставляя цепочку красных отметин. — Здесь тоже, — бормотал я, двигаясь к икрам. — Ни одного чистого пятна.       Я кусал икры, оставляя следы на самых выпуклых местах. Каждый укус сопровождался последующим тщательным, мокрым зализыванием, отчего Кая бросало то в ледяной холод, то в адский жар.       Он был моим холстом. И я писал на нем картину своей собственности.       Я закончил с его ногами, оставив на икрах горящие метки, и снова поднялся на коленях, возвышаясь над ним. Спина Кайрена теперь напоминала поле битвы, карту моей страсти, нарисованную красным по телесному.       Но этого было недостаточно. Я хотел видеть его глаза. — Перевернись, — скомандовал я, слезая с него и шлепая ладонью по бедру. — На спину. Я хочу видеть твое лицо.       Кайрен повиновался тяжело, словно его тело налилось свинцом. Он перекатился на спину, раскинув руки в стороны, полностью открытый, беззащитный. Его грудь ходила ходуном, влажная от пота кожа блестела в полумраке. Волосы прилипли к лбу, губы были припухшими и искусанными.       Он выглядел… разрушенным. И это было самое прекрасное зрелище в моей жизни. Я снова оседлал его, усаживаясь прямо на его бедра, придавливая их к матрасу. Кай поднял на меня взгляд — мутный, пьяный от эндорфинов, но в глубине зрачков я видел абсолютную, фанатичную преданность. Он смотрел на меня как на божество, которое спустилось, чтобы карать и миловать. — Живот, — прошептал я, проводя ладонями по его рельефному прессу. Кубики мышц инстинктивно сжались под моими пальцами.       Я наклонился и впился зубами в косую мышцу живота, прямо над тазовой костью. Там, где кожа была тонкой и чувствительной. Кай дернулся, выгибаясь дугой, его бедра толкнулись в мои ягодицы. — Тише, — я лизнул укус, успокаивая его, а затем тут же укусил снова, чуть выше. — Терпи.       Я поднимался выше, оставляя цепочку влажных, багровых отметин вдоль белой линии живота, двигаясь к солнечному сплетению. Я чувствовал, как под моими губами грохочет его диафрагма. — Грудная клетка, — я накрыл ладонями его мощные пекторальные мышцы.       Я склонился к его левому соску. Он затвердел, став темным и жестким. Я сначала покрутил его языком, дразня, а затем, не жалея, прихватил зубами сам сосок и кожу вокруг него. Кай зашипел сквозь сжатые зубы, его пальцы скомкали простыню по бокам. — Больно? — спросил я, глядя ему в глаза, не разжимая челюстей. — Хорошо.       Я оставил на его груди, прямо над сердцем, яркий, наливающийся синевой засос. Печать. Знак качества.       Затем я добрался до шеи. Самое сладкое. Самое видное. — Подними подбородок, — приказал я.       Кай послушно запрокинул голову, открывая мне горло. Я обхватил его шею рукой, чувствуя бешеный пульс яремной вены. — Здесь живого места не останется, Кайрен, — прошептал я в его кадык. — Никакие рубашки с высоким воротником тебя не спасут. Завтра все будут видеть, чей ты.       Я начал методично покрывать его шею укусами. Я всасывал кожу, прокусывал её, зализывал и снова кусал. Слева, справа, под самым ухом, у основания горла. Я создавал ему ошейник из синяков. Ошейник, который невозможно снять.       И наконец, я поднялся к лицу.       Я взял его лицо в ладони, сжимая челюсть, заставляя смотреть на меня. Его зрачки были расширены до предела, в них плескалась бездна. — И даже здесь, — выдохнул я.       Я наклонился и укусил его за скулу. Осторожно, не до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить след. Затем за подбородок.       И, наконец, я нежно, но ощутимо прикусил его щеку, прямо там, где играли желваки. — Мой, — выдохнул я ему в губы, глядя на покрасневшую кожу на его лице. — Весь. Каждая клетка.       Кай смотрел на меня, не моргая. По его щеке скатилась одинокая капля пота. — Твой, — одними губами прошептал он. — Весь.       Я сполз чуть ниже, отпуская его лицо, но не разрывая зрительного контакта. Мой взгляд скользнул по его разведенным в стороны рукам. Мощные, перевитые венами, с широкими запястьями. Руки, которые подписывали указы, руки, которые могли сломать шею врагу одним движением, руки, которые сегодня пытались расчертить мою жизнь по линейке.       Теперь они принадлежали мне.       Я схватил его левую руку за запястье и грубо прижал к матрасу над его головой. — Бицепс, — констатировал я, проводя пальцами по твердой, как камень, мышце.       Я наклонился и вонзил зубы прямо в центр бицепса. Мышца под кожей дернулась, спазмируя, но я сжал челюсти сильнее. Я чувствовал, как Кайрен стиснул зубы, чтобы не закричать, когда боль пронзила руку. Я держал укус до тех пор, пока не был уверен, что след останется на неделю.       Затем я спустился к предплечью. Внутренняя сторона, где кожа нежнее. Кусь. Резко. Больно. И тут же — мягкий, мокрый язык, слизывающий соль пота и пульсацию боли.       Я добрался до запястья. Туда, где под кожей билась жизнь. Я прижался губами к точке пульса, чувствуя его бешеный ритм, а затем осторожно, но ощутимо прикусил кожу прямо над веной. Словно надел на него невидимый наручник. — И пальцы, — прошептал я, беря его ладонь в свою.       Я поднес его указательный палец к своим губам. Тот самый палец, которым он указывал направление своим армиям. Я посмотрел Каю в глаза и, не мигая, медленно засунул его палец себе в рот, посасывая, а затем резко прикусил фалангу.       Кайрен глухо застонал, его бедра дернулись вверх, ударяясь о мои ягодицы. — Эти пальцы больше не будут подписывать ничего, что касается нас, без моего разрешения, — я выплюнул его палец и перешел к правой руке, повторяя процедуру с методичностью маньяка.       Когда я закончил, его руки были покрыты красными отметинами, словно он прошел сквозь терновый куст.       Я снова поднялся выше, ложась всем своим телом на его искусанную, разгоряченную грудь. Я переплел наши пальцы, намертво прижимая его руки к подушкам над головой, распиная его окончательно. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Я видел, как расширены его зрачки, как часто вздымается его грудная клетка, толкая мою. Через нашу связь я чувствовал, как Кайрен окончательно растворяется в этом подчинении. Его эго лидера, его броня, его холодность — всё сгорело в этом огне. Осталась только чистая, дистиллированная преданность соулмейту.       Я медленно потянулся одной рукой вниз. Скользнул по его влажному от пота, искусанному животу. Ниже. В пах.       Я нащупал его член.       Он снова был твердым, как стальной прут. Горячим, налитым кровью до предела. Я обхватил ладонью ствол, сжимая его властно, по-хозяйски. Я почувствовал, как под моими пальцами пульсирует головка, истекая смазкой, и как натянулась уздечка под моим первым, пробным движением.       Кай глухо, отчаянно зарычал мне в губы, пытаясь податься тазом навстречу моей руке. — Тш-ш-ш, — я сжал руку сильнее, останавливая его движение, фиксируя его на месте. Не давая двигаться.       Я наклонился к его уху, прикусывая мочку — последний штрих в этой картине боли и наслаждения. — На сегодня ты отработал только первую часть своего долга, Кайрен, — выдохнул я, и мой голос был пропитан обещанием, от которого у него перехватило дыхание. — Ночь еще длинная. Очень длинная. И я хочу, чтобы ты чувствовал меня до самого рассвета.       Я медленно провел большим пальцем по влажной головке его члена, размазывая предэякулят, и почувствовал, как всё его мощное тело выгнулось дугой под моим весом, готовое служить, терпеть и любить столько, сколько я прикажу.

***

Кайрен

      Я лежал, распятый его весом и своей собственной, предательской страстью. Потолок плыл перед глазами, распадаясь на пятна теней.       Я чувствовал себя так, словно сама моя суть подверглась жестокому, принудительному переформатированию. Каждая точка на моем теле, которой коснулись его губы или зубы, пульсировала живым, неистовым огнем. Моя кожа горела. Шея, грудь, живот, внутренняя сторона бедер — всё ныло сладкой, тягучей болью, создавая новую карту моего тела. Карту его владений.       Когда он оттолкнул меня полчаса назад, мой внутренний Лев на секунду оскалился. Инстинкт требовал перехватить инициативу, подмять под себя, доказать силу. Но сейчас этот зверь лежал у ног Элиона, тихо скуля и подставляя уязвимое брюхо. Он признал Вожака. Он признал право на абсолютную власть за тем, кто сейчас сжимал мое естество в своей руке.       Его вес на моих бедрах ощущался как единственно верный центр тяжести во всей Вселенной. Я понимал: если он сейчас встанет и уйдет — меня просто разорвет на куски, потому что гравитация больше не работает. Только он держит меня в этой реальности.       Я чувствовал, как пульсирует свежий укус на моей щеке. Самое видное место. Завтра мне придется идти на совет директоров. Завтра мне придется смотреть в глаза генералам и министрам. И каждый из них увидит этот след. Каждый поймет, что великий Кайрен Керн, теневой правитель Инарды, — всего лишь собственность этого юноши.       И от этой мысли меня накрыло такой волной извращенного, темного восторга, что я закусил губу до крови, чтобы не застонать. Пусть смотрят. Пусть знают. — Боже, Эл… — прохрипел я, пытаясь вдохнуть, но воздуха в комнате не осталось. — Тш-ш-ш, — мягко, но властно шикнул он.       Его рука на моем члене сжалась сильнее, до белых костяшек. Он начал двигать ладонью. Медленно. Вверх-вниз. Растягивая кожу, размазывая вязкую смазку по чувствительной, набухшей головке. Это было мучительно медленно. Пытка удовольствием.       Я инстинктивно выгнулся дугой, пытаясь насадиться на его руку, пытаясь ускорить этот ритм, получить разрядку, которая погасит пожар в крови.       Но Эл держал меня железной хваткой. Он просто остановил руку, не давая мне двигаться. — Я не разрешал двигаться, — прошептал он, наклоняясь и прикусывая мочку моего уха. — Ты будешь терпеть. Ты будешь гореть для меня столько, сколько я захочу.       Я рухнул обратно на подушки, глухо зарычав от бессилия. Я был полностью в его власти. Если бы он приказал мне не кончать до самого рассвета — я бы повиновался, сгорая изнутри.       В этот момент, глядя в его потемневшие, торжествующие глаза, я окончательно понял одну вещь.       Никакая «среда» не нужна. Никакие бумаги с гербовыми печатями, никакие брачные контракты не имеют силы.       Вот он — настоящий брак. Зубы на коже. Боль в мышцах. Его запах, въевшийся в мои поры. И моя полная, абсолютная, добровольная капитуляция.       Никакой Директор больше не посмеет встать между нами.       Я чувствовал, как его пальцы снова начинают движение, но теперь я не пытался помочь. Я просто лежал, раскинув искусанные руки, и жадно ловил каждый вздох своего мужа, понимая, что эта ночь только начинается. И мне предстояло выучить еще очень много уроков покорности до того, как взойдет солнце.