Aere

Тэхен проснулся от холода. Он лежал на узкой жёсткой кровати в своих покоях, свернувшись под грубыми мехами, и не мог согреться, хотя огонь в маленьком очаге ещё тлел, бросая слабые оранжевые отблески на деревянные стены. Серый свет просачивался сквозь узкую щель окна, затянутого тканью, говоря о том, что наступило утро. Тэхен медленно сел на кровати, чувствуя, как ноет всё тело. Мышцы болели от непривычной качки на корабле, от напряжения последних дней, от того ужаса, который омега пережил прошлой ночью. Он не хотел вспоминать. Не хотел думать о том, как Торфинн, пьяный и грубый, использовал его тело, как вещь, купленную на рынке. Не хотел вспоминать боль, унижение, то чувство полной беспомощности, когда понимаешь, что больше не принадлежишь себе. Но память была жестока — она возвращала каждую деталь, каждое прикосновение тяжёлых рук, каждый болезненный толчок и как он кусал губы до крови, чтобы не закричать. Когда всё закончилось, Торфинн просто откатился на другой край кровати и провалился в пьяный храп, оставив Тэхена лежать в темноте, дрожащего и разбитого. Омега пролежал так, боясь пошевелиться, слушая этот отвратительный звук и чувствуя, как по щекам медленно текут слёзы. А когда храп стал совсем громким и ровным, он осторожно, стараясь не издать ни звука, соскользнул с кровати, подобрал свою измятую тунику и, прижимая её к груди, выбрался из покоев Торфинна. Коридор был пуст. Тэхен, босой, по холодному деревянному полу добрался до своей комнаты, закрылся и только тогда позволил себе рухнуть на кровать и зарыдать в подушку. А сейчас, в сером свете нового дня, слёз больше не было. Осталась только пустота и давящая усталость. Омега заставил себя встать, подошёл к небольшому столу, где служанки оставили кувшин с водой и таз. Вода была ледяной — видимо, её набрали из ручья ещё до рассвета — но он всё равно умылся, пытаясь смыть с себя липкий след прошлой ночи, запах чужого тела, чувство грязи, которое въелось в кожу. Переодевался медленно, натягивая чистую тунику — простую, серую, одну из тех, что он привёз из дома. Волосы расчесал пальцами, потому что гребня у него не было, собрал их на затылке и перевязал кожаным шнурком. После взял свой крестик, который лежал на столе, поцеловал его и спрятал под тунику, ближе к сердцу. Накинул плащ и вышел из комнаты, не зная, куда идти, но понимая, что остаться в этих четырёх стенах, он просто не может. Большой зал был почти пуст, когда Тэхен вошёл туда. Огонь в центральном очаге горел ярко, отбрасывая тепло и свет, но людей было мало — несколько женщин возились у столов, убирая остатки вчерашнего пира, сметая на пол кости и объедки, которыми потом будут кормить собак. Они переговаривались между собой, иногда бросая любопытные взгляды на омегу, но не обращались к нему напрямую. Тэхен прошёл к очагу, протянул руки к огню, пытаясь согреться. Холод, который сидел в его костях, казалось, никогда не уйдёт, будет жить в нём теперь всегда, напоминая о том, что он больше не дома, что он на чужой земле, среди чужих людей, где даже солнце светит как-то по-другому — неохотно, словно жалея тепла. — Ты встал рано, южанин, — раздался голос за его спиной, и Тэхен обернулся. Это была Ингрид, сестра Торфинна, та самая суровая женщина, что вчера проводила его в покои и рассказала про предыдущую супругу ярла. Сейчас она стояла рядом со столом, держа в руках большой глиняный кувшин, и смотрела на него взглядом, в котором не было ни капли тепла, ни откровенной враждебности.  — Я… не мог спать, — ответил Тэхен тихо, опуская глаза. — Понятно, — Ингрид поставила кувшин на стол с глухим стуком. — Первая ночь всегда тяжёлая. Особенно с Торфинном. Он не из тех, кто заботится о комфорте партнёра. Прямота, с которой она это сказала, заставила Тэхена вспыхнуть от стыда, но он просто кивнул, продолжая смотреть в огонь. — Ты ел? Вчера ты почти ничего не съел на пиру. — Не голоден, — соврал Тэхен, хотя желудок предательски скрутило. — Я вижу, как ты исхудал за дорогу. Если будешь морить себя голодом, то не продержишься и месяца. Зима здесь суровая, она пожирает слабых. Через несколько минут вернулась с деревянной миской, полной какой-то густой каши, куском хлеба и кружкой молока. Поставила всё это на стол и властно указала на скамью. — Садись и ешь. Тэхен сел, потому что спорить с ней было бесполезно, да и не было сил. Каша была горячей, густой, пресноватой, но съедобной, сваренной из какого-то зерна с добавлением мёда. Хлеб был плотным, ржаным, но тоже вполне хорошим. Молоко — тёплым, со сливками. Ингрид села напротив, положив руки на стол, и смотрела, как он ест, не отводя взгляда.  — Слушай, южанин, — наконец сказала она. — Я не знаю, что там у вас принято в твоих землях, но здесь всё работает по-другому. Здесь выживают сильные. Или хитрые. Слабых и глупых зима забирает первыми. Ты хочешь выжить? Тэхен поднял глаза, встретился с её жёстким взглядом и медленно кивнул. — Хочу. — Тогда слушай внимательно, — Ингрид наклонилась ближе, понизив голос. — Ты сейчас в очень уязвимом положении. Ты омега, ты чужак, ты молод и красив — это делает тебя мишенью. Здесь есть люди, которым не понравится твоё появление. Есть те, кто считал, что место рядом с ярлом должно было достаться кому-то другому. Есть те, кто просто завидует или не любит чужаков. Ты понимаешь, о чём я говорю? — Понимаю, — тихо ответил Тэхен, вспоминая историю про отравление, которую рассказывала ему Ингрид про предыдущую супругу. — Хорошо. Тогда запомни несколько правил. Первое: никогда не ешь и не пей ничего, что не проверено. Если есть сомнения — откажись или дай попробовать кому-то другому сначала. Второе: держись подальше от склок между людьми. Не встревай, не принимай чью-то сторону, пока не поймёшь, кто здесь кто. И третье, самое важное, — она ткнула пальцем в стол для усиления слов, — не доверяй никому. Даже мне. Даже тем, кто кажется добрым. Здесь каждый играет свою игру, и ты пока не знаешь правил. Тэхен слушал внимательно, впитывая каждое слово, понимая, что это, возможно, единственный совет, который он получит, единственная помощь, на которую может рассчитывать. — Спасибо, — искренне сказал он. — Я… я ценю это. — Не благодари, — Ингрид выпрямилась. — Я делаю это не из доброты. Просто мне надоело хоронить супругов брата. Это плохо для репутации клана. Так что постарайся не умереть, южанин. Хотя бы в первый год. С этими словами она встала и ушла, оставив Тэхена доедать завтрак в одиночестве. После завтрака Тэхен решил осмотреться, познакомиться с местом, которое теперь обещало стать его вторым домом. Он вышел из большого зала и обнаружил, что поселение уже проснулось и ожило — везде сновали люди, занятые своими делами. Альфы точили оружие, чинили сети, грузили телеги. Несколько женщин-омег стирали у ручья и развешивали бельё. Дети бегали между домами, играя в какую-то шумную игру с палками. Собаки лаяли, козы блеяли, куры кудахтали — вся эта какофония звуков была такой живой, что на мгновение Тэхен почувствовал что-то похожее на облегчение. Жизнь здесь продолжается, и, может быть, у него тоже есть шанс найти в ней своё место. Он медленно шёл по утоптанной грязной дороге, разглядывая дома, людей, пытаясь запомнить расположение построек. Поселение было довольно большим — несколько десятков домов, кузница, коптильня, амбары, загоны для скота. За поселением начинался лес — тёмный, плотный, с высокими соснами и елями, охранявшими границу между миром людей и диким миром природы. Тэхен дошёл до края поселения, где дорога заканчивалась и начинались поля. Он смотрел на эти чужие земли, пытаясь смириться с мыслью, что никогда больше не увидит родного дома, не обнимет Хильду, не услышит голос брата. Ветер трепал его волосы, принося запах хвои, и этот запах был таким другим, не-домашним, что в горле встал комок, а глаза защипало.  — Не стоит заходить так далеко одному. Тэхен вздрогнул и резко обернулся. В нескольких шагах от него стоял Чонгук. Омега не услышал, как он подошёл — альфа двигался бесшумно несмотря на свой немаленький размер. Сейчас он был одет в простую кожаную тунику и штаны, без доспехов, но это не делало его менее внушительным. Волосы были заплетены в косы обрамлявшие его лицо и подчёркивая резкие черты. Оно, как всегда, было абсолютно непроницаемым, но глаза , эти тёмные, почти чёрные глаза выжигали в Тэхене дыру. — Я… я просто осматривался, — выдавил Тэхен, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Этот альфа пугал его. Не так, как Торфинн — не грубой силой и непредсказуемой жестокостью, а чем-то, что Тэхен не мог определить. Может быть этим молчаливым наблюдением, которое заставляло чувствовать себя ужасно маленьким. — Лес опасен, — сказал Чонгук ровно, не двигаясь с места. — Особенно для тех, кто не знает местности. Волки. Медведи. Иногда хуже. — Я не собирался уходить в лес, — ответил Тэхен, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… смотрел. — На что? Вопрос был простым, но почему-то поставил Тэхена в тупик. Он не знал, что ответить, потому что сам не понимал, на что именно смотрел. На горизонт? На свободу, которой больше нет? На жизнь, которая осталась позади? — Не знаю, — честно признался он после паузы. Чонгук молчал, продолжая стоять на том же месте, и Тэхен не знал, должен ли он уйти, остаться или сказать что-то ещё. Молчание между ними растягивалось, становилось давящим, но альфа, казалось, совершенно не испытывал дискомфорта, словно тишина была его естественным состоянием. — Вы… вы хотели что-то сказать мне? — наконец не выдержал Тэхен. — Нет. — Тогда почему вы здесь? — Проходил мимо. Увидел мачеху. — О… — Тэхен не знал, что ещё сказать.  — Вы ели сегодня? Вопрос был настолько неожиданным, что Тэхен моргнул. — Да… Ингрид, ваша тётя, она покормила меня. — Хорошо. — Короткая пауза. — Вы должны есть. Зима не прощает слабых здоровьем. — Я… постараюсь, — пробормотал он. Чонгук смотрел на него ещё несколько долгих секунд, потом развернулся и пошёл обратно к поселению оставляя омегу одного со своими мыслями. Следующие несколько дней прошли в каком-то странном, размытом тумане. Тэхен пытался привыкнуть к новой жизни, к новому распорядку, к новым людям и обычаям. Ингрид показала ему, где находятся разные постройки, познакомила с некоторыми омегами поселения — большинство из них были холодны и настороженны, смотрели на него с плохо скрываемым презрением или любопытством, как на диковинного зверька, привезённого из дальних краёв. Только одна, молодая омега по имени Сигни, с круглым добрым лицом и светлыми косами, улыбнулась ему по-настоящему тепло и сказала, что если ему понадобится помощь, он может обратиться к ней. Торфинн требовал его в свою постель ещё дважды за эти ночи, когда ярл был пьян и груб, использовал тело Тэхена быстро и без всякой нежности, а потом просто засыпал, храпя так громко, что стены, казалось, дрожали. Тэхен научился просто терпеть, отключать разум, уходить куда-то далеко внутрь себя, где боль и унижение не могли его достать, а потом, когда всё заканчивалось, тихо выбираться из постели ярла и возвращаться в свои покои. А днем его душил чужой темный взгляд. Чонгук. Тэхен видел его каждый день, иногда по несколько раз. Альфа появлялся то тут, то там, в большом зале во время трапез, на улице, когда Тэхен шёл к ручью за водой, у кузницы, где омега остановился смотреть на чужую работу. Чонгук никогда не подходил близко, не заговаривал первым, просто стоял где-то поблизости. Смотрел этим тяжёлым взглядом, который заставлял все в Тэхене сжиматься.  Омега пытался игнорировать это, пытался убедить себя, что альфа просто любопытствует, что это пройдёт, что он скоро потеряет интерес. Но это не проходило. Наоборот, с каждым днём Тэхен всё острее чувствовал этот взгляд на себе, всё чаще ловил себя на том, что ищет Чонгука глазами в толпе, проверяет, наблюдает ли тот за ним снова. Это было странно. Неправильно. И пугающе. На четвёртый день после его прибытия Тэхен решил, что должен чем-то занять себя, иначе сойдёт с ума. Он попросил Ингрид найти ему какую-нибудь работу, и та, после некоторого размышления, отправила его помогать в лазарете — небольшой пристройке к одному из домов, где местная целительница, старая женщина по имени Хельга, лечила раненых и больных. Хельга была крошечной, сморщенной, как печёное яблоко, с острыми глазками и ещё более острым языком, но руки у неё были умелые. Она согласилась взять Тэхена в помощники после того, как он показал ей, что умеет делать простые перевязки и знает южные травы, которые здесь не использовались. — Ладно, южанин, — прокаркала она, оглядывая его с головы до ног. — Посмотрим, на что ты годен. Руки чистые? Голова на месте? Крови не боишься? — Не боюсь, — ответил Тэхен, хотя это было не совсем правдой. От вида крови его всегда немного тошнило, но он научился с этим справляться. — Посмотрим, — повторила Хельга. — Начнёшь с простого. Вон там, — она ткнула пальцем в угол, где стояли корзины с травами, — рассортируй это. Сушёное от свежего, ядовитое от целебного. Не перепутай, а то всех нас перетравишь. Тэхен принялся за работу, и, как ни странно, обнаружил, что это его успокаивает — монотонное перебирание трав, их запах, концентрация на деле, которое требовало внимания и знаний. Он был настолько погружён в работу, что не заметил, как в лазарет кто-то вошёл, и только когда Хельга громко каркнула: «О, Молодой Хевдинг! Что тебя принесло?» — Тэхен поднял голову и замер. Чонгук стоял в дверях, заполняя собой весь проём. На его правой руке была свежая рана — глубокий порез от плеча до локтя, из которого сочилась кровь, пропитывая разорванную ткань рукава. Но альфа, казалось, совершенно не обращал на это внимания, его лицо было спокойным, почти скучающим. — Тренировался с Бьерном, — ответил он коротко. — Старик не рассчитал удар. — Вот же, хитрый подлец. — проворчала Хельга. — Садись вон там, я сейчас. Она засуетилась, собирая нужные инструменты и бинты, а Чонгук прошёл в глубину помещения и сел на деревянную скамью, наконец обратив внимание на Тэхена. Их глаза встретились, и омега снова почувствовал этот теперь уже знакомый холодок, пробежавший по спине. — Чего встал? — Хельга обернулась к Тэхену. — Принеси воды, да побыстрей. И ткань для промывания раны. Тэхен кивнул и поспешил выполнить указание, стараясь не смотреть на Чонгука. Он принёс таз с водой, чистую ткань, поставил всё это рядом с Хельгой и хотел было отойти, но старая целительница цепко схватила его за рукав. — Куда собрался? Помогай. Будешь промывать. — Но я… — начал было Тэхен, чувствуя, как паника поднимается в груди от одной мысли прикоснуться к этому огромному альфе. — Делай, что говорю, — отрезала Хельга. Тэхен медленно подошёл ближе к Чонгуку, который по-прежнему сидел неподвижно, наблюдая за ним тем самым непроницаемым взглядом. Омега осторожно, словно боясь обжечься,​​​​​​​​​​​​​​​​ протянул ладонь и взял тряпку, смочив ее перед этим в прохладной воде.  Кожа под его пальцами была горячей, почти обжигающей. Он начал промывать рану, и ту же почувствовал, как мышцы под его пальцами дёрнулись, это был единственный признак боли, который Чонгук себе позволил. Альфа сидел неподвижно, словно статуя, и только его взгляд был прикован к Тэхену, не отрываясь ни на секунду. — Рана глубокая, — пробормотала Хельга, разглядывая порез. — Но чистая. Повезло, что лезвие было острым. Зашивать не буду, но мазь наложу и перевяжу крепко. Заживёт за неделю, если не будешь совать её куда не надо. Чонгук лишь коротко кивнул.  Омега уже собирался уходить, как чужой голос окликнул его: — Мачеха. Тэхен скривился от услышанного, ему все еще было жутко неловко, что его этим словом называет мужчина старше чуть ли не вдвое.  — Прошу, Господин, не называйте меня так… — ответил он тихо. — Я Тэхен. Просто Тэхен. — Тэхен. — повторил Чонгук, словно пробуя это имя на вкус. — Да… — Оно что-то означает? — Я… — Тэхен заколебался, потом всё же ответил. — Мать говорила, что оно означает «благословенный». Но я не уверен правда ли это… Чонгук промолчал, но в его глазах читалось понимание.  Хельга наложила мазь и начала туго перевязывать руку длинными полосками чистой ткани, ворча что-то себе под нос о безмозглых воинах и их склонности калечить друг друга. — Готово, — объявила Хельга, завязывая последний узел на повязке. — Три дня не мочить, мазь менять каждое утро. Приходи завтра, я посмотрю, как заживает. Чонгук встал, и тут же заполнил собой всё пространство и так небольшого лазарета. Он посмотрел на свою перевязанную руку, потом на Хельгу, потом — снова на Тэхена: — Спасибо. — Я… не за что, — пробормотал Тэхен, чувствуя, как краснеет. Чонгук кивнул и вышел за дверь.  — Хм, — протянула Хельга, внимательно глядя на Тэхена своими острыми глазками. — Интересно. — Что интересно? — спросил Тэхен, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Чонгук у нас не из разговорчивых, как ты мог уже заметить. — ответила старуха, собирая окровавленные тряпки. — Он обычно не благодарит, и уже тем более не задаёт вопросов про имена. А тут вдруг разговорился. Очень интересно. Тэхену не нашлось что ответить. Этот альфа за все время в лазарете заговорил всего лишь два раза, разве это много?.. Вечером того же дня, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в тускло-оранжевые оттенки, Тэхен вышел из лазарета и направился к своим покоям. Он устал — физически и эмоционально, — руки пахли травами, а в голове крутились своры мыслей. Он шёл по уже знакомой дороге, огибая большой зал, когда услышал голоса — громкие, спорящие, доносящиеся из-за угла одного из складских помещений. Тэхен остановился, не желая встревать в чужие дела, но любопытство — или, может быть, инстинкт, заставило его сделать несколько тихих шагов ближе и прислушаться. — Я говорю тебе, это дурость! — говорил кто-то — мужской голос, грубый, недовольный. — Зачем ярлу понадобился этот южный омега? Он слабый! Бесполезный! Первая же зима убьёт его! — Помолчи, Ульф, — ответил другой голос, более осторожный. — Ярл знает, что делает. Это союз. Политика. — К чёрту политику, у нас здесь достаточно плодовитых омег! Моя дочь могла бы стать супругой ярла, она из нашего народа, знает наши обычаи. А этот? Что с него взять? — Сигрид уже была на смотринах, не понравилась она Волкорубу. — терпеливо объяснил второй голос. — Тогда пусть ярл взял бы кого-то ещё! — настаивал Ульф. — Но нет, он привозит этого… этого несуразного мальчишку, да любая женщина из нашего поселения больше и сильнее его будет! — Ульф, хватит, — голос второго мужчины стал жёстче. — лишь Один знает что в голове у нашего ярла, перечить его выбору мы не можем. Все равно мальчишка не переживет эту зиму.  — А даже если переживет, то Торфинн его в постели, бедного, замучает! — гаденько засмеялся Ульф. — Я смотрю вам весело на дозоре языками трепаться? Уже знакомый холодный голос прервал чужое веселье. — Молодой Хевдинг! — голос Ульфа стал сразу менее уверенным. — Мы просто… Шутили… — Я слышал о ком вы шутили, — холодно сказал Чонгук. — Вы обсуждали мою мачеху. — Вы не так поняли, мы не… — Слушай меня внимательно, Ульф. — голос Чонгука не повысился ни на тон, но стал ещё холоднее. — Тэхен третий по рангу в этом доме после отца и меня. Оскорбление его — оскорбление всего клана. Ты понимаешь? — Да, господин, но… — Если я ещё раз услышу подобные разговоры, я отсеку тебе язык. Это ясно? Молчание. Потом — сдавленное: — Ясно, господин. — Хорошо. Ступай. Послышались быстрые, удаляющиеся шаги, потом второй голос пробормотал что-то невнятное и тоже удалился. Тэхен стоял, прижавшись к стене, не смея пошевелиться, боясь, что Чонгук обнаружит его здесь и поймёт, что он подслушивал. Послышались медленные, тяжёлые шаги, приближающиеся к углу, за которым прятался Тэхен, и потом альфа появился перед ним, остановившись в нескольких шагах. Они смотрели друг на друга в молчании. Вечерний свет падал на лицо Чонгука, подчёркивая скулы, шрам на брови и то самое холодящее душу выражение тёмных глаз. — Ты слышал.— Это не было вопросом. — Я… я не хотел подслушивать, — быстро заговорил Тэхен. — Это вышло случайно… — Ты имел право услышать. — оборвал его Чонгук. — Это касалось тебя. — Почему вы… — Тэхен осекся, потом всё же закончил фразу. — Почему вы заступились? Мы же едва знакомы... Чонгук молчал долго, просто смотрел на него, и Тэхен уже решил, что альфа не ответит вовсе, когда тот наконец заговорил: — Теперь ты часть этого дома. Это делает тебя членом клана. А клан защищает своих. — Но Ульф сказал правду, — тихо произнёс Тэхен, опуская глаза. — Я бесполезный. Я не знаю ваших обычаев… И слабый… — Слабость — это когда ты сдаёшься, — прервал его Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь. — Ты не сдался. Ты пережил дорогу. Ты здесь. Ты работаешь, учишься, не ломаешься. Это не слабость. Тэхен поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. Лишь на мгновение, но он успел увидеть призрак теплоты в чужих глазах, скрытой глубоко под маской безразличия. — Спасибо, — прошептал он, и в этот раз благодарность была искренней, идущей из самого сердца. — За… за всё. Чонгук кивнул. — Тебе стоит идти, — сказал альфа. — Темнеет.  — Я понял, — Тэхен хотел уйти, но что-то заставило его остановиться и оглянуться. — Господин Чонгук… могу я задать вопрос? — Задавай. — Почему вы всё время… смотрите на меня? Вопрос вырвался прежде, чем Тэхен успел его обдумать, и он тут же пожалел, увидев, как взгляд Чонгука переменился. — Я смотрю? — медленно переспросил альфа. — Да, — Тэхен почувствовал, как щёки горят, но продолжил, ведь отступать было поздно. — Всё время. Я чувствую ваш взгляд. Долгая пауза. Чонгук стоял неподвижно, его лицо снова стало абсолютно нечитаемым, закрылось, как ставни на окне. —Это моя обязанность. Как наследника. — все же ответил. — Я должен знать, кто живёт здесь, кому можно доверять, кто может стать проблемой. — А я… Я проблема? — тихо спросил Тэхен. Чонгук посмотрел на него. — Нет. Ты не проблема. Ты… — он осекся, словно поймав себя на чём-то, потом покачал головой. — Иди, Тэхен. Уже поздно. И развернулся, уходя прочь.  Тэхен стоял один в сгущающихся сумерках, смотрел вслед широкой спине Чонгука, и чувствовал, как внутри что-то дрогнуло, сдвинулось с места, начало медленно, очень медленно меняться. Что-то было личным в том, как Чонгук смотрел на него. Что-то было личным в том, как он говорил его имя. И это пугало Тэхена больше, чем холод, чем чужая земля, чем даже ночи в постели Торфинна. Потому что это было неправильно. И потому что, несмотря на всё это, какая-то маленькая, тихая часть его души хотела, чтобы Чонгук продолжал смотреть на него именно так. И эта мысль не давала ему заснуть до самого рассвета.