Aere

Прошла неделя с того вечернего разговора, и Тэхен начал замечать перемены в поведении Чонгука. Больше не было того пронзительного взгляда, который преследовал его с первого дня. Раньше стоило омеге поднять глаза во время трапезы — и вот они, эти черные воронки напротив, тяжелые и неотрывные. Стоило обернуться на улице — и Чонгук стоял где-то поблизости, смотрел, не отводя взгляда даже когда его замечали. И в один момент это все исчезло. Теперь, когда Тэхен искал его глазами в большом зале, Чонгук был погружен в беседу с воинами или сосредоточенно ел, уставившись в свою миску с похлебкой. На улице он проходил мимо с коротким кивком и широкими уверенными шагами, не замедляясь и не оглядываясь. В лазарете альфа был не долго и уходил сразу же, как только Хельга завязывала последний узел на бинте. Тэхен не понимал, почему его это беспокоит так сильно, почему внутри растет странное чувство потери и горячей обиды. «Глупый. Ты сам спросил его, зачем он смотрит, — корил себя омега ночью. — Ты сам напросился. Вот и получил, что хотел — он держится на расстоянии, как и положено. Разве не этого ты добивался? Разве не хотел, чтобы он перестал пялиться?» Но внутри росла пустота, холодная и неприятная. Тэхен ловил себя на том, как сам ищет Чонгука глазами в толпе людей на площади, как прислушивается к его редкому низкому голосу, когда тот отдает приказы воинам и как замирает на мгновение, когда альфа проходит мимо, надеясь на… что? На взгляд? На слово? Хоть на что-то. Но Чонгук не оборачивался, не останавливался и не смотрел. Холода крепчали с каждым прошедшим днем, становясь все более беспощадными. Небо над фьордом стало свинцово-серым, тяжелым, словно вот-вот рухнет на землю, и ветер выл как раненый волк в ловушке, швыряя в лица людей колючие острые снежинки, от которых щипало глаза и резало кожу. Тэхен кутался в свой потрепанный южный плащ, но северная зима была совсем другой, непохожей на мягкие зимы его родины — она вгрызалась в кости, проникала под любую одежду, не давала пощады слабым и неподготовленным. Ингрид, увидев, как он дрожит у очага в большом зале, принесла ему старую волчью шкуру — потертую, но еще крепкую и теплую. — Носи, южанин, — велела она, закидывая тяжелый мех на плечи Тэхена. — А то сдохнешь раньше Йоля , а мне опять слушать нытье брата о погибших супругах. Тэхен поблагодарил ее искренне, прижимая к себе теплый, хоть и резко пахнущий псиной и дикостью мех. Грел он действительно хорошо. Сигни, омега с добрым лицом и вечной улыбкой, притащила ему на следующий день толстые шерстяные носки, связанные вручную, и вязаную шапку с длинными ушами. — Здесь, милый, не до красоты, — сказала она, с материнской заботливостью натягивая шапку на голову смущенного Тэхена, поправляя выбившиеся светлые пряди. — Главное — уши не отморозить и пальцы на ногах сохранить. А то у нас тут был один дурень, что зимой без шапки ходил, девкам понравиться хотел. Теперь он полуха совсем, на всех орет, говорит, мир глухим стал и люди шепчутся специально. Тэхен благодарил за каждую, даже самую маленькую крупицу доброты, потому что таких крупиц в его новой жизни было мало. Большинство жителей поселения по-прежнему смотрели на него как на диковинного заморского зверька — хлипкий и бледный, ничего толком не умеет, только рот лишний кормить. Шептались за спиной, посмеивались, когда он проходил мимо. Ульф, тот самый воин, которого Чонгук недавно поставил на место, при каждой встрече демонстративно сплевывал в сторону и отворачивался, показывая свое презрение. В один из дней Хельга отправила Тэхена в старый амбар за сушеными кореньями. — На самой верхней полке, — указала она. — В глиняном горшке с красной меткой на боку. Принеси мне весь целиком, он нам сегодня понадобится для отвара от кашля. Половина поселения захворала. Амбар встретил Тэхена темнотой, холодом и запахом сена. Омега прищурился, давая глазам привыкнуть к полумраку, всматриваясь в высокие деревянные полки, заставленные всевозможной утварью. Нужный горшок действительно стоял очень высоко — на самом верху, куда даже на цыпочках не дотянуться было, как ни тянись. Тэхен огляделся по сторонам, высматривая что-то, на что можно встать, и нашел старую деревянную лестницу, прислоненную к дальней стене. Он подтащил её с усилием к нужной полке, проверил на прочность, придавив ногой нижнюю ступеньку — дерево скрипнуло жалобно, но вроде бы держалось. Омега осторожно начал подниматься, держась за хлипкие перекладины. Вторая ступенька выдержала его вес. Третья тоже. А вот четвертая треснула под ногой с громким сухим звуком. Тэхен охнул, теряя равновесие. Он попытался схватиться за край полки, но пальцы соскользнули по гладкому дереву, не за что было зацепиться. Мир качнулся, и омега начал падать назад, в темноту амбара, но падения не случилось. Сильные руки поймали его на полпути к земле. Одна обхватила за талию, крепко и уверенно, другая подхватила под спину, останавливая падение и не давая удариться. Тэхен ахнул от неожиданности, инстинктивно вцепился в то, что оказалось ближе всего — в чье-то твердое, как камень, плечо, покрытое грубой шерстью накидки. — Осторожно. — произнес низкий голос совсем рядом с ухом. Конечно это был он. Чонгук держал омегу крепко и надежно, не давая упасть, и Тэхен вдруг очень остро почувствовал под своими ладонями плотные мышцы, ощутил жар, исходящий от большого тела, учуял слабый запах — кожи, леса, чего-то терпкого и мужского. Он поднял глаза, еще не до конца осознавая произошедшее, и встретился взглядом с ледяными глазами Чонгука. Слишком близко. Чонгук смотрел на него несколько долгих, тягучих секунд. Потом осторожно, почти нежно, поставил его на ноги, но не отпустил сразу, придерживал за локоть большой теплой ладонью, пока омега не обрел равновесие и не перестал шататься. — Спасибо… — Тэхен прочистил внезапно пересохшее горло. — Спасибо вам, что поймали меня. Я бы точно расшибся… Чонгук молча кивнул, но руку от локтя омеги все еще не убирал. Он посмотрел на сломанную лестницу, потом перевел взгляд на высокую полку. — Что нужно достать? — Горшок, — ответил Тэхен, все еще чувствуя стук собственного сердца в ушах. — С красной меткой на боку. Для Хельги, ей нужны коренья. Чонгук наконец отпустил его локоть и подошел к полкам. Ему даже не понадобилась лестница, альфа просто протянул свою руку вверх и легко, без всяких усилий, достал нужный глиняный горшок. Он повернулся, протягивая сосуд Тэхену, и их пальцы соприкоснулись. Это было самое обычное, невинное прикосновение — люди прикасаются друг к другу сотни раз на дню, передавая вещи, помогая, поддерживая, и никто не придает этому значения. Но для Тэхена все ощущалось по-другому. Рука Чонгука была огромной, почти обжигающе горячей, разительно контрастирующей с вечно холодными, зябнущими пальцами омеги. Мозолистые и шершавые — это были руки мужчины, который всю свою жизнь провел, держа в них оружие, сражаясь и убивая. На костяшках виднелись старые шрамы, кожа огрубела от постоянной работы. Чонгук убрал свою руку первым, медленно, словно неохотно. Отступил на шаг назад, возвращая безопасную дистанцию между ними. — Если нужно достать что-то с высоты, зови кого-нибудь на помощь. — сказал он бесстрастным голосом. — Не лезь сам на гнилые лестницы. — Я… да, хорошо, — выдохнул Тэхен, прижимая горшок к груди обеими ладонями, пытаясь спрятать их дрожь. — Спасибо еще раз. Мужчина молча кивнул и вышел из амбара, оставляя омегу стоять в полутьме между пыльными полками, смотреть на свои пальцы и чувствовать, как они все еще горят и хранят чужое тепло. Чонгук остановился сразу за углом здания, прислонившись широкой спиной к грубой деревянной стене. Он медленно разжал пальцы, посмотрел на свою руку, перевернул её, разглядывая. Все та же грубая рука воина. Ничего особенного. Но она все еще чувствовала прикосновение — помнила мягкую, как шелк, кожу Тэхена, тонкие хрупкие пальцы, которые показались такими маленькими на контрасте с его большой ладонью. Их хотелось согреть. Чонгук сжал кулак с силой, до боли. Он не должен был прикасаться к Тэхену. Даже так, невинно. Потому что теперь он знал как пленительна мягкость этого омеги, насколько она отличается от грубой кожи женщин-воительниц его народа. Знал, как Тэхен пахнет даже в холодном пыльном амбаре — лавандой и медом, чем-то сладким и теплым, что въедалось в память. Альфа резко оттолкнулся от стены и зашагал прочь к тренировочной площадке, пытаясь прогнать незнакомое щекотливое чувство в груди. Его нужно забыть. На следующий день Хельга дала Тэхену новое поручение . Нужны были особые травы, которые росли только там, у самой воды. — Иди к большому ручью за поселением, — велела старуха, вручая ему плетеную корзину. — Только не там, где женщины стирают белье, а выше по течению, понимаешь? Там камни большие, мох на них, и трава нужная растет прямо у самой воды. Водяная мята и аир — узнаешь по запаху. Набери, да побольше, зима длинная, еще пригодится. Тэхен кивнул, взял корзину и отправился в путь, кутаясь в волчью шкуру и натягивая шапку поглубже на уши. Ветер стих, перестав свой бесконечный вой, снег больше не падал, и даже выглянуло бледное зимнее солнце, но оно совсем не грело. Омега шел по узкой тропинке, слушая, как под ногами хрустят замерзшие ветки и жухлые листья. Ручей он услышал раньше, чем увидел. Звук журчания воды, перекатывающейся по камням, казался единственным живым в этом застывшем во времени пространстве. Тэхен вышел на небольшую поляну у берега и на мгновение замер, просто любуясь. Место было действительно красивым — вода бежала между гладкими округлыми валунами, поросшими изумрудно-зеленым мхом, который не погибал под снегом. По берегам росли низкие кусты и трава, сухая, но не до конца убитая морозами. Пахло свежестью, холодом и влажной землей. Он осторожно присел на корточки у самой воды, стараясь не намочить штаны, и начал методично срывать нужные растения, складывая их в корзину. Работа шла медленно. Нужные растения, как нарочно, росли в самых неудобных местах: между камнями, у самого края воды, где приходилось опасно наклоняться над быстрым течением, рискуя упасть. Тэхен тянулся, извивался, пытаясь достать особенно крупный пучок водяной мяты, и в какой-то момент неловко качнулся вперед — рукав его туники погрузился в ледяную воду по самый локоть. — Проклятье, — он с раздражением посмотрел на себя и заметил, что передняя часть туники тоже испачкалась — зеленые пятна от раздавленных стеблей травы, грязь от влажной земли, все это размазалось по светлой ткани. «Ингрид точно убьет меня, она же только вчера ее стирала… И вот, пожалуйста, снова вся в грязи.» Омега огляделся по сторонам, оценивая ситуацию. Поляна была совершенно пустой, вокруг ни души — только лес у границы, ручей да птицы где-то высоко летают. Тэхен поколебался еще несколько секунд, взвешивая за и против, потом решился. Он быстро, пока не передумал, стянул грязную тунику через голову, оставшись в одних тонких штанах. Холодный воздух тут же ударил по обнаженной коже, заставляя съежиться. Но деваться некуда, нужно было хоть как-то отстирать эти пятна, пока они не въелись в ткань окончательно и не испортили одну из немногих одежд, которые у него были. Тэхен снова присел у самой воды, окунул испачканную тунику в ледяной ручей и начал тереть о гладкие камни, пытаясь оттереть упрямые пятна. Вода обжигала руки колючим холодом, пальцы совсем перестали слушаться, но он упрямо продолжал, яростно скребя ткань о камень. Чонгук возвращался с утренней тренировки, которая затянулась до полудня. Они с Бьерном и еще несколькими воинами провели пару часов в лесу, отрабатывая сложные приемы боя, спарринговались до тех пор, пока не взмокли от пота даже в этот холодный день. Сейчас альфа шел по хорошо знакомой тропинке обратно к поселению, в полном одиночестве — остальные воины разошлись другими дорогами, кто к себе домой, кто в кузницу. Тело приятно гудело после хорошей физической нагрузки, в мышцах чувствовалась усталость, которая обещала крепкий сон сегодня ночью. Чонгук как раз думал о том, что неплохо бы зайти в баню, смыть пот и грязь, потом выпить горячего пряного эля у очага… Тихий всплеск воды прервал его мысли. Чонгук мгновенно замер на месте, все чувства обострились. Кто-то был у ручья. Рука инстинктивно метнулась к рукояти ножа на поясе — дикое животное или разведчик из враждебного клана забрел на их земли? Или вор, решивший поживиться чем-то в их лесах? Он беззвучно, как тень, скользнул ближе к источнику звука, прячась за широкими стволами сосен и густыми кустами. Его шаги были абсолютно бесшумными — навык, отточенный годами охоты. Чонгук осторожно раздвинул ветви и вышел к небольшой поляне, возвышающей​​​​​​​​​​​​​​​​ся над ручьем, откуда открывался хороший обзор на берег. И замер. Внизу, у ручья, стоял Тэхен. Без одежд. Нагой по пояс. Чонгук не шевелился, даже не моргал, боясь, что любое движение разрушит это видение. Омега стоял к нему спиной, склонившись над водой, занятый стиркой какой-то ткани. Светлая кожа почти светилась в свете тусклого солнца. Чонгук видел хрупкую спину, узкую талию, изящные лопатки, которые двигались под кожей с каждым взмахом чужих рук. Каждый позвонок прорисовывался четкой линией. Волосы — светло-русые, тонкие и спутанные, доходящие почти до середины спины были частично собраны на затылке коричневым кусочком ткани, остальные пряди свободно падали на плечи и шею, некоторые, намокшие от брызг, прилипли к щекам. Тело было худым, слишком худым для северных земель — отчетливо виднелись ребра под кожей, когда Тэхен наклонялся ниже, тазовые косточки выступали над поясом штанов. Омега не питался должным образом, это было очевидно. Но при этом… при этом было что-то невероятно красивое в этом хрупком теле. Изящество линий как у тех южных мраморных статуй, о которых иногда рассказывали далеко плававшие купцы. Чонгук стоял, вжавшись спиной в толстый ствол сосны, и не мог оторвать взгляд. «Уйди. Уйди прямо сейчас. Ты не должен это видеть.» Голос разума был настойчивым, но ноги словно приросли к земле, не слушались приказов. Он просто стоял и смотрел, как Тэхен методично трет какую-то ткань о камни. Как двигаются его тонкие руки, как вода стекает по пальцам, как блестят капли на коже, словно россыпь драгоценных камней. Что-то горячее кольнуло внизу живота разжигая пожар в груди, несмотря на холод и усталость после тренировки. Он с силой сжал челюсти и заставил себя дышать медленно, контролируя каждый вдох и выдох. С того самого разговора у складов, он пообещал себе больше не смотреть. Но правда же была совсем в другом. Чонгук смотрел на Тэхена постоянно, но научился прятать свои пугающие взгляды в тенях у стен, за спинами других воинов, в те короткие мгновения, когда Тэхен отворачивался или склонялся над работой. Он видел, как омега перебирает сушеные травы в лазарете — тонкие бледные пальцы осторожно разделяют чабрец и мяту, как хмурится сосредоточенно, закусывая в задумчивости нижнюю губу. Видел, как тащит тяжелое ведро от ручья, как плечи напрягаются под весом воды, как упрямо отказывается от помощи других омег, хотя руки явно дрожат от усталости. Видел, как стоит на краю поселения и смотрит на юг, туда, где остался его дом, и лицо его при этом становится потерянным и тоскливым. Но стоило Тэхену обернуться, поднять глаза или повернуть голову — Чонгук уже смотрел в другую сторону, делая вид, что его интересует разговор рядом стоящих альф. Чонгук был воином, закаленным в десятках боев мужчиной, который с пятнадцати лет научился контролировать боль, страх, голод, жажду. Который мог управлять своим телом так же хорошо, как мечом. Но прямо сейчас весь его хваленый контроль, вся железная дисциплина трещали по швам. И причиной тому был маленький южный омега. Тэхен выпрямился, отжимая постиранную тунику обеими руками. Повернулся немного боком и Чонгук увидел профиль его лица. Тонкая шея с едва выступающим кадыком, изящная линия плеч, слегка округлая мягкая грудь, с маленькими розовыми сосками… Омега поднял обе руки вверх, собирая выбившиеся из прически влажные локоны назад, открывая вид на шею и тонкие колечки закрученных от влаги прядей у кромки волос. Альфа крепко зажмурился, заставляя себя отвернуться от этого зрелища. Прислонился лбом к шершавому дереву, чувствуя, как холодная кора остужает разгоряченную кожу. Дышал глубоко, считая вдохи, вызывая в воображении самые холодные, отталкивающие образы, какие только мог придумать. Снег. Ледяное море. Метель. Поле боя, покрытое мертвыми телами. Кровь, замерзшая на снегу. Лица убитых им врагов. Все, что угодно, лишь бы не думать о нем. Постепенно пульс начал замедляться. Дыхание стало ровнее, глубже. Альфа медленно, осторожно отступил от края поляны. Один шаг назад. Потом еще один. Не оборачиваясь в сторону ручья, не позволяя себе бросить последний взгляд, потому что знал — если посмотрит еще раз, то не сможет уйти. Его тяжелый сапог наступил на сухую ветку, спрятанную под слоем старых листьев. Громкий сухой щелчок разорвал тишину и Чонгук замер на месте. Тэхен резко обернулся на звук, инстинктивно прикрывая свою обнаженную грудь. Его большие карие глаза были широко распахнуты, смотрели в сторону леса, пытаясь разглядеть что-то в тенях между деревьями. — Кто там? — крикнул омега дрожащим от холода и страха голосом. — Есть кто-нибудь? Чонгук не шевелился, не издавал ни звука. Он стоял абсолютно неподвижно. Тэхен постоял еще немного, напряженно всматриваясь в лес, потом, видимо, решив, что это было какое-то животное, поежился от холода и быстро, торопливо натянул еще влажную тунику на себя, схватил свою плетеную корзинку с собранными травами и заспешил по узкой тропинке обратно к поселению, часто оглядываясь через плечо, явно напуганный. Чонгук стоял неподвижно еще долго после того, как звуки шагов Тэхена полностью стихли вдали, растворяясь. Только когда он был абсолютно уверен, что омега ушел достаточно далеко он с силой оттолкнулся от дерева и зашагал прочь по тропинке, в обход, подальше от того места, где был Тэхен. Ему нужно было вернуться в поселение другой дорогой, чтобы никто не мог подумать, что он был здесь, у ручья, что он мог видеть что-то, чего видеть не должен был. Но всю дорогу до самого поселения он не мог выкинуть из головы тот образ, намертво впечатавшийся в память. Вечер наступил быстро, как всегда бывает зимой на севере. Небо потемнело, стало чернильно-синим, и первые звезды начали пробиваться сквозь разрывы в облаках. В большом зале уже горели все факелы, бросая прыгающие оранжевые тени на закопченные стены, и собрался почти весь клан. Торфинн, как обычно устроил пир. Не такой грандиозный и роскошный, как в первую ночь после прибытия Тэхена, но достаточно шумный и обильный. Воины сидели за длинными столами, жадно жрали жареное кабанье мясо, хлебали густой эль прямо из рогов, гоготали над грубыми, часто непристойными шутками друг друга. Тэхен сидел на своем обычном месте рядом с Торфинном, справа от ярла, как и полагалось супругу. Он ел очень мало — в основном хлеб да вареную репу, иногда откусывая кусочек сыра, потому что от жирного кабаньего мяса, плавающего в собственном жиру, его по-прежнему воротило, желудок просто отказывался это принимать. Ярл же был уже изрядно пьян, лицо красное, словно вареный рак, глаза нездорово блестят, голос стал громким и развязным, слова начали слипаться на языке и путаться. — Эй, Ульф! — внезапно рявкнул Торфинн, тыча толстым пальцем в сторону своего верного воина, сидящего через несколько мест от него. — Ты ведь помнишь, да? Помнишь, как говорил мне, что мой новый супруг слишком тощий и хилый? Что толку с него будет, как с молодого козленка? Ульф неловко заерзал на своей скамье, явно чувствуя себя неуютно. — Я, ярл, не совсем так это имел в виду… — начал было он оправдываться. — Да ладно тебе, не юли! — перебил его Торфинн, громко хохотнув и хлопнув себя по массивной ляжке. — Говорил, говорил, я же помню! И знаешь что, друг мой? — Он широким жестом притянул Тэхена к себе тяжелой рукой за плечи, так сильно, что омега едва не потерял равновесие. — Ты был чертовски прав! Он действительно худой, как оглобля от телеги! Одни кости да кожа, больше ничего! Несколько викингов за столом заржали, подбадривая ярла. Тэхен опустил глаза в свою деревянную миску, не в силах смотреть на эти смеющиеся лица. — Но знаете что, воины мои! — продолжал Торфинн, явно входя во вкус и наслаждаясь вниманием зала, поднимая указательный палец вверх и ухмыляясь во весь свой широкий рот. — Зато в постели, клянусь всеми богами Асгарда, в постели этот южный олененок само наслаждение! Он сжал плечо Тэхена еще крепче, до боли, и омега почувствовал, как грязные ногти впиваются в его кожу даже сквозь ткань туники. — Вот эти тощие костлявые ножки, — ярл обвел пьяным взглядом весь зал, смакуя каждое слово и наслаждаясь тем, как все внимательно его слушают, — когда я задираю их вверх и трахаю его как следует, они так впиваются мне в спину своими острыми пяточками, что, клянусь Одином Всеотцом, синяки остаются! Зал взорвался громким хохотом, который отдавался от стен и потолка. Кто-то начал колотить кулаками по столу в такт, деревянные кружки и рога подпрыгивали от ударов. Кто-то свистнул протяжно. — И эти узкие, сладкие бедра! — продолжал Торфинн, совершенно не слыша ничего вокруг от хмеля и собственного громкого голоса. — Такие узкие, братцы, и тугие, прямо как у молоденькой девственницы! Берешь их вот так обеими руками, разводишь в стороны и— — Отец. Одно-единственное слово, произнесенное тихо, почти на выдохе. Но в нем было столько холода, столько стали, что смех начал постепенно стихать, затухая, словно кто-то методично гасил свечи одну за другой. Торфинн медленно обернулся. Чонгук стоял у своего обычного места за столом, неподвижный, словно вырубленный из гранита. На его лице не было абсолютно никаких эмоций, оно напоминало каменную маску — застывшее, холодное и безжизненное. Но глаза, глаза были совсем другими. Темные, почти черные в мерцающем свете факелов, они смотрели прямо на ярла, и в этом взгляде читалась та хищность, которая заставляла людей инстинктивно отшатываться и прятать глаза. — Что такое, сын мой? — Торфинн все еще пытался улыбаться, но улыбка вышла кривой, неуверенной, не доходила до глаз. — У тебя есть что-то сказать своему ярлу? — Это неуместно. — каждое слово Чонгука падало в тишину зала, голос был ровным, но в нем звенела сталь. — Что? Да это же все несерьезно, Чонгук! — попытался отшутиться Торфинн, но смех прозвучал натянуто и фальшиво. — Неужели ты теперь будешь учить меня, своего отца и ярла, что можно и что нельзя говорить в моем собственном гребаном зале? — Я говорю, — продолжил Чонгук, словно не слыша возражений. — Что это неуважительно и недостойно. К моей мачехе, к клану, который вы возглавляете. Здесь сидят женщины и дети, которым неприлично слушать такие речи. — Да кто ты такой, чтобы… — И если, — Чонгук все так же не повышал голоса, но каждый в зале слышал его слово, — Вы хотите сохранить репутацию ярла, достойного уважения и почитания, а не репутацию пьяного похотливого скальда, то я настоятельно советую вам прекратить это, отец. Повисла давящая тишина. Все присутствующие смотрели то на Торфинна, то на Чонгука, чувствуя, как атмосфера в зале накаляется до предела. Лицо Торфинна медленно начало багроветь, наливаясь кровью. Жилы на его толстой шее вздулись, пульсируя. Массивные пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки. На мгновение Тэхен с ужасом подумал, что ярл сейчас вскочит и бросится на собственного сына, начнет драку прямо здесь, в зале, на глазах у всех. Но потом, к всеобщему удивлению, Торфинн откинул голову назад и громко расхохотался. — Хорошо, уболтал, сын! — Он широким жестом развел руки в стороны, показывая, что сдается. — Я действительно увлекся, прости старого, пьяного дурака! — Торфинн разжал руку, наконец отпуская измученное плечо Тэхена. — Так, забудьте все это, воины! Пейте, ешьте, веселитесь! Великий Один ждет нас всех в Вальгалле, но, слава богам, не сегодня! Постепенно гул голосов в зале начал возобновляться, хотя прежнего беззаботного веселья уже не было и в помине — все переглядывались, шептались, обсуждали произошедшее. Тэхен продолжал сидеть неподвижно, уставившись в свою почти нетронутую миску, чувствуя, как по щекам медленно, одна за другой, текут горячие предательские слезы, которые он никак не мог остановить, как ни старался. Руки мелко тряслись, он сжал их в кулаки под столом, пряча от чужих глаз. В горле стоял болезненный ком, который не давал дышать нормально. Ему отчаянно хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, оказаться где угодно, в любом месте — только не здесь, не в этом зале, не под этими любопытными и насмешливыми взглядами, не после этого публичного унижения. Он резко встал, тяжелая деревянная скамья под ним противно скрипнула, пробормотал что-то невнятное в сторону Торфинна, даже не глядя на него, и побежал к выходу из зала, едва сдерживая рыдания, которые рвались из груди. Холодный ночной воздух ударил его в разгоряченное лицо, словно пощечиной. Тэхен судорожно вдохнул — раз, второй, третий — пытаясь унять дрожь, охватившую все тело. Ветер снова поднялся, злой и резкий, он больно хлестал по щекам, трепал распущенные волосы, путая, задирал полы его плаща и волчьей шкуры, пытаясь сорвать их с плеч. Омега прошел несколько нетвердых шагов, споткнулся о какой-то камень и с трудом удержал равновесие. Он дошел до ближайшего строения и тяжело оперся о его грубую деревянную стену обеими руками, прислонился к ней лбом. Закрыл глаза, пытаясь хоть немного успокоиться, но вместо этого слезы полились еще сильнее, уже не сдерживаемые, горячие и горькие, текли по щекам, капали с подбородка на землю. Обида и унижение жгли грудь. Чонгук вышел из большого зала через несколько минут после того, как выбежал Тэхен. Торфинн лишь бросил задумчивый, помутневший взгляд ему в след. Лицо молодого хевдинга оставалось абсолютно спокойным, шаги были размеренными, дыхание ровное, глубокое. Но внутри… внутри все было совсем иначе. Чонгук не давал себе думать об этом чувстве слишком много. Не позволял анализировать его природу, давать ему какое-то определенное название. Потому что если начнет думать — поймет что-то важное. Понимание приведет к осознанию. Осознание — к действиям, мотив которых он предугадать не мог. Поэтому он просто шел по знакомой дороге от большого зала, наполняя легкие холодным ночным воздухом, который обжигал горло. Он свернул за угол одного из складских помещений — и остановился. В нескольких шагах от него был Тэхен. Омега стоял спиной, поэтому не видел и не слышал альфу — слишком погруженный в собственное горе. Его тонкие плечи вздрагивали, выдавая сдерживаемые рыдания. Голова была склонена, лоб прижат к грубой стене старого амбара. Чонгук должен был уйти. Тихо развернуться и пойти другой дорогой, не тревожить омегу, не нарушать это личное, интимное пространство чужой боли. Но ноги словно приросли к земле. Он просто стоял в тени, скрытый темнотой, и смотрел, как тогда, у ручья. И тут ветер усилился. Он налетел внезапно, резко, завыл как живой. И в этом порыве ветра с волос Тэхена сорвалось что-то легкое, темное. Клочок коричневой ткани, которым тот часто собирал волосы. Чонгук смотрел, как он взлетает в воздух. Ткань закружилась, словно живая, а потом начала медленно извиваться в воздушных потоках. Она мелькала в темноте, то появляясь в слабом свете луны, то исчезая в тенях. Описала широкую плавную дугу над землей и начала опускаться. Прямо к ногам Чонгука. Альфа смотрел на это, не в силах оторвать взгляд.. Лента коснулась земли около его ног. Он медленно, словно в трансе, присел на корточки. Протянул руку. Пальцы — большие, грубые — коснулись нежной ткани с удивительной осторожностью. Бережно, словно это была не простая тряпица, а хрупкая бабочка, он поднял ленту, держа между большим и указательным пальцами. Ткань была легкой и шершавой — она все еще хранила тепло чужого тела. Чонгук медленно, почти против собственной воли, поднес ленту чуть ближе к лицу. Не прижимая к носу, не вдыхая жадно, а просто близко. Достаточно, чтобы уловить запах. И даже этого слабого, почти неуловимого аромата оказалось достаточно. Лаванда. Едва различимая, нежная, южная. Мед. Тягучий, сладкий. И что-то, что было самим Тэхеном, его собственным, уникальным запахом. Чонгук зажал ленту в кулаке. Быстро, резко, прежде чем успел передумать. Сунул за пояс, в карман. Почему он это делает он не знал и знать не хотел. Ему было нужно хотя бы что-то. Только это. Только этот маленький кусочек. Чонгук поднялся, бросил последний взгляд на Тэхена и бесшумно пошел прочь, к своим покоям. Его комната встретила привычной темнотой и холодом. Чонгук закрыл дверь, прислонился к ней спиной на мгновение. Рука непроизвольно легла на пояс, туда, где в кармане под одеждами лежала спрятанная лента. Он стоял так несколько долгих секунд, борясь с желанием достать её снова, поднести к лицу, вдохнуть глубже. Потом резко оттолкнулся от двери. Прошел к старому сундуку в углу комнаты. Присел перед ним, открыл тяжелую крышку. Достал со дна потрепанную кожаную сумку — там хранились вещи, которые он никому не показывал. Трофеи с первого похода. Подарок покойной матери. Нож от погибшего друга. Вещи, которые что-то значили. Чонгук достал ленту, посмотрел на неё в тусклом лунном свете, падающем из узкого окна. Это был обычный кусок ткани, потрепанный временем. Но она принадлежала Тэхену. Альфа осторожно, почти благоговейно положил ленту в сумку. Спрятал глубоко, под остальные вещи, туда, где никто никогда не найдет. Закрыл сумку и вернул на дно сундука. Чонгук не понимал этого странного чувства, которое заставило его спрятать чужую вещь, сохранить, словно что-то ценное. Не хотел понимать. Он лег на кровать, натянул на себя тяжелые меха, закрыл глаза. Это пройдет. Должно пройти. Нужно просто переждать.