Aere

Древние говорили, что долг — это цепи, которые мы сами надеваем на себя, считая их украшением. Человек рождается свободным, но всю жизнь несет груз обязательств: перед семьей, перед кланом, перед богами, перед собственной честью. И чем благороднее человек, тем тяжелее эти цепи, тем туже они стягивают грудь, не давая вдохнуть полной грудью. Но что делать, когда долг противоречит тому, что кричит сердце? Когда то, что правильно по законам людей и богов, ощущается как предательство самого себя? Когда между «должен» и «хочу» пролегает пропасть, через которую нет моста? Мудрецы учат, что истинная сила — в способности отказаться от желаемого ради должного. Что благородство измеряется не тем, чего ты хочешь, а тем, от чего способен отказаться. Что настоящий воин побеждает не врагов в бою, а собственное сердце в тишине. Но как победить то, что не объявляло войны? Как сражаться с чувством, которое подкрадывается незаметно, как туман с моря, и окутывает все вокруг, делая привычный мир размытым и чужим? Иногда самая страшная битва — это та, что ведется в молчании, между долгом и желанием, между честью и сердцем. И в этой битве не бывает победителей. Только проигравшие. Рассвет над фьордом был тихим и холодным. Тэхен проснулся на соломе в стойлах, когда первые серые лучи начали пробиваться сквозь щели в деревянных стенах. Тело затекло от неудобной позы, шея ныла, но омега почувствовал себя отдохнувшим впервые за долгое время. Дымок лежал рядом, свернувшись калачиком на свежей соломе. Его грудка мерно поднималась и опускалась. Живой и теплый. Тэхен осторожно протянул руку и погладил мягкую шерстку между ушами. Олененок сонно дернул ухом, но не проснулся. — Доброе утро, маленький. — прошептал Тэхен, чувствуя, как на губах расцветает улыбка. Сигни давно ушла — наверное, еще до рассвета, не желая его будить. На соломе рядом стоял горшок с остатками молока и аккуратно сложенные чистые тряпки. Тэхен встал, размял затекшие конечности и вышел из стойла на свежий воздух. Утро встретило его резким холодом, который ударил в лицо. Небо было затянуто плотными серыми облаками, обещающими снег. Ветер гулял между строениями, задирая полы его одежд. Поселение просыпалось медленно. Из труб нескольких домов начал подниматься дым, где-то залаял пес, послышался скрип открывающейся двери. Тэхен направился к ручью — нужно было умыться, привести себя в порядок после ночи на соломе. У воды он встретил нескольких женщин, которые уже стирали белье. Они переглянулись, увидев его, и одна — полная омега средних лет с властным лицом — громко фыркнула: — Смотрите-ка, супруг ярла ночует теперь в хлеву! Видно, даже Волкоруб от него устал. Остальные женщины захихикали. Тэхен опустил глаза, чувствуя, как горят щеки, но ничего не ответил. Просто зачерпнул ледяной воды ладонями, умылся и быстро ушел, не желая слушать дальнейшие насмешки. В большом зале уже собирались люди на утреннюю трапезу. Тэхен вошел тихо, стараясь не привлекать внимания. Огонь в очаге горел ярко, бросая яркие отблески на закопченные стены. Ингрид вновь стояла у котла, разливая похлебку в миски. Увидев Тэхена, она кивнула в сторону свободной скамьи. Торфинн вошел в зал в сопровождении нескольких воинов. Ярл был одет в дорожную одежду — толстую кожаную куртку, высокие сапоги, меховую накидку. За плечами висел дорожный мешок. — Слушайте все! — громко объявил он, и разговоры в зале стихли. — Я уезжаю на несколько дней. Нужно встретиться с ярлом Торином из соседнего клана, обсудить весенние торговые пути. Пока меня не будет, главный здесь — мой сын Чонгук. Его слово — закон. Это ясно? Присутствующие закивали. Взгляд Торфинна остановился на Тэхене, сидящем в углу. Ярл подошел, тяжелой рукой сжал плечо омеги. — А ты, малыш, веди себя хорошо. Не вздумай куда-то лезть или натворить глупостей. Вернусь — спрошу с тебя. — Да… — тихо ответил Тэхен, опуская глаза. Торфинн хмыкнул, похлопал его по плечу и ушел, его воины последовали за ним. Через несколько минут послышался топот копыт — отряд уехал из поселения. Тэхен выдохнул с облегчением, которое не мог скрыть. Несколько дней без Торфинна. Несколько ночей, когда не придется терпеть грубые прикосновения, не придется притворяться, что не больно и не страшно. Он доел и вышел из зала, направляясь обратно к стойлам. Дымок проснулся и громко блеял, тыкаясь мордочкой в солому. Тэхен опустился рядом, смочил ткань в теплом молоке, которое специально для него подогрела Сигни, и поднес к мордочке олененка. — Давай, маленький. Нужно набираться сил. Дымок жадно пил, его хвостик подергивался от удовольствия. Тэхен улыбался, наблюдая за ним, гладил тонкую шею. — Ты уже стал немного крепче, — шептал он. — Видишь? Я же говорил, что все будет хорошо. — Хорошо ест? Тэхен вздрогнул от неожиданности и обернулся. В дверях стойла стоял Чонгук. В руках он держал что-то завернутое в ткань. — Молодой господин… — Тэхен поспешно встал, отряхивая солому с туники. Чонгук молча прошел внутрь, присел на корточки рядом с олененком. Его большая ладонь осторожно легла на голову Дымка, погладила между ушами. Олененок дернулся сначала, но потом успокоился, признавая знакомое прикосновение. — Он окреп, — констатировал Чонгук. — Вчера еле стоял на ногах. Сегодня держится увереннее. — Да, — Тэхен кивнул, чувствуя, как появляется улыбка. — Он хорошо ест. Сигни говорит, это главное — если ест, значит, хочет жить. Чонгук несколько секунд молчал, продолжая гладить олененка. Потом протянул Тэхену сверток. — Что это? — удивленно спросил омега. — Открой. Тэхен развернул ткань и обнаружил внутри несколько кусков вяленого мяса, небольшую головку сыра и яблоко — настоящее яблоко, сморщенное от долгого хранения, но все еще съедобное. — Это… для меня? — Ты мало ешь, — просто сказал Чонгук, поднимаясь. — Нужно больше. — Но я… — Ешь. — оборвал он, и в голосе не было места возражениям. Тэхен прижал сверток к груди, чувствуя, как щеки горят. Альфа исчез так же бесшумно, как и появился. Тэхен стоял, держа в руках сверток с едой, и чувствовал, как в горле встает ком. Он посмотрел на яблоко — откуда у Чонгука яблоко посреди зимы? Это были редкие запасы, которые хранили для особых случаев. А он просто взял и отдал его омеге. Следующие дни установился определенный ритм. Тэхен просыпался на рассвете в стойлах, кормил Дымка, потом шел умываться и завтракать в большом зале. После помогал Хельге в лазарете — перебирал травы, готовил мази, перевязывал раны. Старая целительница была довольна его работой, хотя никогда не хвалила вслух, только ворчала, что южане хоть и слабые, но руки у них ловкие. А еще Чонгук стал появляться чаще. Не навязчиво, но Тэхен замечал. Если омега работал в лазарете, альфа находил повод зайти туда — то руку показать, хотя рана давно зажила, то за какой-то мазью для воинов. Хельга только хмыкала каждый раз, глядя на него острым взглядом, но ничего не говорила. Если Тэхен шел за водой к ручью, Чонгук вдруг оказывался поблизости — проверял силки на зайцев, говорил он, или осматривал границы поселения. И каждый раз молча брал тяжелое ведро из рук омеги и нес его до самого большого зала. Если Тэхен сидел в стойлах с Дымком, альфа заходил проверить, как олененок. Садился рядом на солому, гладил животное своей шершавой сухой ладонью и молчал. А еще всегда, каждый день, появлялся с едой. То кусок свежего хлеба, еще теплого, припрятанного с утренней выпечки. То горсть орехов, которые где-то раздобыл. То вяленая рыба, завернутая в чистую ткань. Однажды даже принес мед — целую маленькую глиняную баночку. — Молодой господин, это слишком, — пытался возражать Тэхен, когда Чонгук в очередной раз протягивал ему сверток. — Я не могу принимать столько… — Можешь, — коротко обрывал Чонгук. — Ты худой. Нужно есть. И омега ел, потому что препираться с этим упрямым альфой было бесполезно. Да и не хотелось, если честно. Впервые за долгое время еда не казалась чем-то, что нужно заталкивать в себя силой. Омега постепенно учился принимать чужую заботу. Однажды днем Тэхен сидел на краю деревянного помоста у сарая, кормя Дымка. Олененок уже мог стоять на ногах довольно уверенно, хотя все еще шатался иногда. Тэхен гладил его по голове, напевая тихую мелодию, старую колыбельную, которую пела ему мать. Половицы скрипнули и Тэхен вздрогнул, обернувшись. Чонгук стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к стене стойла. Как долго он там стоял? Почему омега его не слышал? — Я… я не знал, что вы здесь, — пробормотал Тэхен, чувствуя, как краснеют щеки. — Извините, я не хотел мешать… — Ты не мешал. — Чонгук оттолкнулся от стены, подошел ближе и присел рядом на корточки. — О чем она? Песня. — О… о доме, — тихо ответил Тэхен. — О возвращении. О том, что даже в самую темную ночь звезды указывают путь назад. Чонгук смотрел на него, но глаза были непроницаемыми. — Ты скучаешь. Это не было вопросом. — Каждый день, — честно признался Тэхен. — Но… я знаю, что не вернусь. Поэтому просто пытаюсь… привыкнуть. Здесь. — Получается? — Иногда, — Тэхен погладил Дымка. — Когда есть за что держаться. Вот он, например. Или работа в лазарете. Или… — он осекся, не договорив. — Или? — тихо переспросил Чонгук. Тэхен посмотрел на него — на суровое лицо, темные глаза, шрам на брови. На сжатые губы… — Или добрые люди, — закончил он тихо. — Которые помогают. Которые… заботятся. Воздух между ними сгустился. Чонгук смотрел прямо в глаза омеге, не отводя взгляд, и Тэхен не мог отвернуться, словно попал в ловушку. — Тэхен… Что он хотел сказать, омега так и не узнал, потому что в этот момент раздался громкий крик откуда-то со стороны поселения. — Молодой хёвдинг! Чонгук! Альфа резко встал, рука инстинктивно метнулась к ножу на поясе. — Что случилось? — крикнул он в ответ. Бьёрн выбежал из-за угла, запыхавшийся. — Чонгук! На западной дороге заметили следы! Много следов! Похоже на разбойников — видели костры в лесу, слышали конский топот. Нужно проверить, не подбираются ли они к нашим землям! — Собирай наших, — немедленно приказал Чонгук, его лицо стало жестким, сосредоточенным. — Выходим через пять минут. Бьёрн кивнул и побежал обратно. Чонгук повернулся к Тэхену. На мгновение его рука поднялась, словно хотел коснуться, но замерла в воздухе. Опустилась. — Не выходи за пределы поселения, пока я не вернусь, — велел он. — Это приказ. — Я… хорошо. Будьте осторожны. Чонгук кивнул и быстрым шагом направился к большому залу, где хранилось оружие. Тэхен смотрел ему вслед, прижимая руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Вечер наступил быстро. Чонгук с воинами еще не вернулся, и в поселении нарастала тревога. Женщины собирались группками, шептались, поглядывая на ворота. Дети были отправлены по домам раньше обычного. Тэхен сидел с олененком под боком, но не мог успокоиться. Каждый звук снаружи заставлял вздрагивать, прислушиваться. — Волнуешься за молодого хёвдинга? Тэхен обернулся. Ингрид стояла в дверях. — Я… да. Немного, — признался он тихо. Женщина прошла внутрь стойла и села рядом на перевернутое ведро, скрестив руки на груди. — Чонгук сильный воин, — сказала она после паузы. — Лучший в нашем клане. Он вернется. — Я знаю, — тихо ответил Тэхен. — Просто… не могу не волноваться. Ингрид посмотрела на него внимательно. — Ты так за него печешься. Да и он за тобой присматривает. Но вы оба делаете вид, что этого не замечаете. Тэхен замер, кровь отхлынула от лица. Он знал, на что она намекает, и от этого ему становилось дурно. — Я не… Мы не… — Тихо, — оборвала его Ингрид, подняв руку. — Я ничего не говорю. Не спрашиваю. Не осуждаю. Просто… наблюдаю. — Ингрид… — Береги себя, южанин, — она встала, направляясь к выходу. — И будь осторожен. Сердце — опасная вещь. Особенно, когда оно чувствует. У моего племянника сердце всегда было холодным, как зимнее море. Он научился замораживать все чувства, прятать их так глубоко, что даже сам забывает, что они есть. Это делало его сильным. Расчетливым. Непобедимым. Ингрид посмотрела на Тэхена долгим, тяжелым взглядом. — Но лед, южанин, он коварен. Когда его начинают топить… когда в замороженном сердце разжигают огонь… — Она покачала головой. — Тогда случается страшное. Даже я, знающая его всю его жизнь, не могу предсказать, на что способен Чонгук с пылающим сердцем под ребрами. Когда его холодный расчет уходит на второй план, когда чувства берут верх… Боги знают, что тогда будет. Поэтому берегись. И его тоже береги. От самого себя. Она ушла, оставив Тэхена сидеть с бешено колотящимся сердцем. Чонгук вернулся глубокой ночью. Тэхен не мог заснуть, сидел в хлеву, кутаясь в меха. Дымок давно спал рядом, свернувшись калачиком. Послышался топот копыт, крики. Омега выбежал наружу. Отряд въехал в ворота — усталые, грязные, но живые. Все четверо. Чонгук спешился первым, отдавая поводья Бьёрну. Взгляд альфы сразу нашел Тэхена в полумраке. Их глаза встретились. Тэхен сделал шаг вперед, потом еще один. Остановился в нескольких шагах от Чонгука. — Вы вернулись… — прошептал он. — Вернулся, — подтвердил Чонгук. На его лице была грязь, порез на щеке, и глаза, смотревшие на омегу с такой интенсивностью, что захватывало дух. — Вы… вы ранены? — Царапина. Ничего серьезного. — Но нужно обработать, а то воспалится… — Утром. — Нет, сейчас! — настаивал Тэхен, и в голосе зазвучала та твердость, которой раньше не было. — Идемте в лазарет. Я обработаю рану. Чонгук смотрел на него несколько секунд, потом медленно кивнул. — Хорошо. В лазарете Тэхен зажег несколько масляных ламп, достал чистую воду, тряпки и мазь. Чонгук сел на скамью, терпеливо ждал. Омега подошел ближе, осторожно коснулся пальцами подбородка альфы, поворачивая его лицо к свету. Порез был неглубоким, но длинным — тянулся от виска почти до уголка губ. — Что там было? — тихо спросил Тэхен, смачивая ткань в воде. — Разбойники. Человек десять. Устроили лагерь близко к нашим землям. Пытались напасть на наших охотников. — И вы… сражались с ними? — Разогнали. Нескольких взяли в плен. Остальные сбежали в горы. Тэхен начал осторожно промывать рану. Чонгук даже не дрогнул. — Вы могли погибнуть… — прошептал омега, и голос предательски дрогнул. — Не погиб. — Но могли!.. Чонгук вдруг поднял руку, большие пальцы обхватили запястье Тэхена — бережно, не сжимая. — Ты волновался. Тэхен замер, не в силах отвести взгляд от темных глаз. — Да, — честно признался он шепотом. — Волновался. Пальцы на его запястье слегка сжались, потом отпустили. — Не надо. — Почему? — Просто не надо. — Чонгук осекся, отворачиваясь. Тэхен докончил обработку раны в молчании. Нанес мазь, перевязал чистой тканью. Отступил на шаг. — Готово. Завтра приходите, я сменю повязку. — Хорошо. Чонгук встал, направился к двери. Но у порога остановился, не оборачиваясь. Он будто бы хотел что-то сказать, но не издал ни звука. А после вышел в ночь, оставляя Тэхена стоять в полутьме лазарета. На следующий день после обеда Тэхен сидел в сарае, наблюдая, как Дымок пытается встать на окрепшие ножки. Олененок определенно делал успехи. — Молодец, малыш, — подбадривал его Тэхен, протягивая смоченную в молоке тряпицу. — Еще немного, и сможешь ходить. Послышались шаги. Тэхен обернулся, ожидая увидеть Сигни или Ингрид. Но это был Чонгук. Альфа стоял в дверях, и в руках у него был… венок? Нет, не венок. Небольшая корзинка, сплетенная из ивовых прутьев, наполненная чем-то. — Молодой господин, — Тэхен поднялся, отряхивая солому. — Что-то случилось? — Нет, — Чонгук вошел внутрь, протянул корзинку. — Это тебе. Тэхен заглянул внутрь и ахнул. В корзинке лежали ягоды — замороженная брусника и клюква, собранные, видимо, из зимних запасов. Рядом — несколько кусочков сушеной рыбы, завернутых в чистую ткань, и маленький мешочек с чем-то, что пахло корицей. — Это… откуда вы все это взяли? — Собрал, — просто ответил Чонгук. — Ягоды полезны. В них сила. Рыба тоже. А это, — он кивнул на мешочек, — специи. Для чая. Сигни сказала, ты любишь теплые напитки. Тэхен смотрел на него широко распахнутыми глазами, не в силах поверить. — Вы… вы специально ради меня собирали все это? Чонгук отвернулся, не показывая лица. — Нужно разнообразие в еде. Не только каша и хлеб. — Но корица… это же заморские сладости... Их для праздников берегут… — Мне не жалко. Три простых слова, но они заставили Тэхена раскраснеться. Они стояли близко, и Тэхен видел каждую деталь лица альфы — старый шрам, небольшую родинку под нижней губой, которую раньше не замечал, напряженную линию челюсти. — Я не понимаю, — прошептал омега. — Почему вы так… почему ко мне… Чонгук сделал шаг назад, словно возвращаясь в реальность. — Потому что здесь мало кто относится к тебе по-человечески. — Голос стал жестче, отстраненнее. — А это неправильно. — И это единственная причина? Вопрос вырвался прежде, чем Тэхен успел его обдумать. Чонгук замер, глаза его сузились. — Да, — наконец ответил Чонгук, но голос звучал плоско. — Единственная. После этого он вышел, быстро удаляясь широкими шагами, будто не желая больше развивать эту тему. Тэхен опустился на солому, поставил корзинку рядом и прикрыл лицо руками. Сердце колотилось безумно. Щеки горели. Внутри все переворачивалось от странной, сладкой, пугающей смеси чувств. Действия этого альфы разнились со словами, и Тэхен был не глуп, чтобы этого не подмечать. Другие замечали тоже. Он вспомнил слова Ингрид, о чужом холодном сердце, и о пожаре, который способен вызвать омега лишь одним своим присутствием. Вот только он не понимал как это возможно. Что в нем такого могло привлечь Чонгука? Тэхен был слаб — его собственный народ избавился от него путем откупа. Он был чужаком в этих землях, не знал местных обычаев и правил. Он был худым, неказистым, с вечно дрожащими руками. Он не умел драться, не умел охотиться, не был умен или ловок. А Чонгук… Чонгук был воплощением силы. Лучший воин клана, наследник ярла, мужчина, которого уважали и боялись. Он мог выбрать любую омегу в поселении — здоровую, сильную, красивую, знающую северные традиции. Тех, кто смотрел на него с плохо скрываемым обожанием, кто пытался привлечь его внимание. Разве мог его взгляд останавливался на сломленном южанине, который ночует в хлеву с животными, потому что боится собственного мужа? Что Ингрид увидела такого, чего не видел сам Тэхен? Какой огонь он мог разжечь, когда сам чувствовал себя гаснущей свечой на ветру? Вечером того же дня Тэхен помогал Хельге сортировать новые травы, которые принесли охотники из леса. Старая целительница объясняла, какие из них ядовиты, какие — целебные, как их правильно сушить и хранить. Дверь лазарета открылась. Вошел Чонгук. — Хельга, — коротко поздоровался он. — О, молодой хёвдинг, — старуха прищурилась. — Опять рука болит? Или придумал новую причину заглянуть? Чонгук не ответил на подколку. — Мне нужна мазь. Для раны на плече. У Бьёрна. — На плече? — Хельга хмыкнула. — А почему сам Бьёрн не пришел? — Занят. Дозор. — Понятно, — протянула целительница, но в голосе звучал откровенный скептицизм. — Тэхен, дай молодому господину мазь от порезов. Ту, что в синем горшке. Тэхен послушно встал, подошел к полке с припасами. Нашел нужный горшок, протянул Чонгуку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение при передаче. Тэхен почувствовал знакомое тепло, пробежавшее по коже от простого прикосновения. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук, не отводя взгляда. — Не за что, — так же тихо ответил Тэхен. Они стояли, не двигаясь, просто смотрели друг на друга. — Кхм, — громко прочистила горло Хельга. — Мазь не сама себя нанесет, молодой господин. Чонгук словно очнулся. Кивнул, развернулся и вышел. Он шел от лазарета быстрым шагом, сжимая в руке горшок с мазью, которая ему не была нужна. Это было глупо. Каждый раз, когда он придумывал очередной предлог, чтобы зайти туда, где был Тэхен, он рисковал. Рисковал тем, что кто-то заметит. Что кто-то поймет. Что слухи дойдут до отца. Но по неведомой причине не мог остановиться. Древние северяне верили, что у каждого человека есть хюгр — внутренняя суть, душа, которая направляет его поступки. Хюгр воина жаждет битвы. Хюгр скальда — песен и историй. Хюгр торговца — выгоды и богатства. Но иногда хюгр жаждет того, чего жаждать не должен. И тогда начинается внутренняя война — между тем, кем ты являешься, и тем, кем должен быть. Чонгук всегда знал, кем он должен быть. Наследником. Защитником клана. Человеком чести и долга. Но его хюгр жаждал совсем другого. Он жаждал быть рядом с тем, кто ему не принадлежал. Защищать того, кто был под защитой другого. Касаться того, к кому прикасаться было запретно. И с каждым днем это желание становилось все громче, заглушая голос разума. Когда дверь за Чонгуком закрылась, Хельга повернулась к Тэхену с изучающим взглядом. — У Бьёрна нет никакой раны на плече. — Что? — Тэхен моргнул. — Но… тогда зачем… — Вот и я думаю — зачем, — старуха вернулась к своим травам. — Третий раз за неделю приходит за мазями и припарками, которые ему не нужны. Интересно, правда? Тэхен опустил глаза, чувствуя, как краснеют щеки. — Он просто… заботливый. К своим воинам. — Ага, — протянула Хельга. — Заботливый. Конечно. Она больше ничего не сказала, но Тэхен чувствовал ее пронзительный взгляд на себе весь оставшийся вечер. Поздно вечером Чонгук стоял у кузницы, наблюдая, как кузнец чинит поврежденный во время стычки с разбойниками меч. Огонь в горне пылал яростно, отбрасывая оранжевые отблески на его лицо. — Чонгук. Он обернулся. Ингрид стояла в нескольких шагах, закутанная в толстую шерстяную шаль. Лицо ее было серьезным. — Тетя, — коротко кивнул он. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Чонгук посмотрел на кузнеца, кивнул ему, давая понять, что вернется позже, и последовал за Ингрид в сторону от кузницы, туда, где никто не мог их услышать. Они остановились у дальней стены амбара. Ингрид скрестила руки на груди, изучающе глядя на племянника. — Ты много времени проводишь с супругом своего отца. — сказала она без предисловий. Чонгук не ответил, его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. — Чонгук, я знаю тебя с рождения, — продолжила Ингрид. — И это нехарактерно для тебя. Ты приносишь ему еду каждый день. Караулишь у стойл. Находишь любые поводы быть рядом. Хельга говорит, ты приходишь в лазарет по три раза за неделю за мазями, которые тебе не нужны. — У тебя есть вопрос? — ровно спросил Чонгук, скрестив руки на груди. — Зачем? — прямо спросила Ингрид. — Зачем такое внимание именно к нему? — Он нуждается в помощи. Здесь к нему относятся плохо. — коротко ответил альфа, отводя взгляд в сторону. — И это все? Молчание. Ингрид шагнула ближе, понизив голос: — Чонгук, послушай меня внимательно. Я не осуждаю тебя. Но ты играешь с огнем. Тэхен — супруг твоего отца. Это делает любое… внимание к нему опасным. Для вас обоих. — Я в курсе. — сухо бросил Чонгук. — Тогда почему продолжаешь? Чонгук повернулся к ней, и его лицо было закрыто, словно каменной маской, за которой невозможно было разглядеть ничего. — Это не твое дело, тетя. — Племянник… — Я сказал — не твое дело, — голос стал жестче, холоднее. — Я не собираюсь это обсуждать. Ингрид смотрела на него, пытаясь найти хоть какую-то трещину в этой непроницаемой броне, но не находила ничего. — Будь осторожен, — наконец сказала она тихо. — Торфинн не простит, если узнает. — Не узнает, — Чонгук развернулся, готовясь уйти. — Потому что нечего узнавать. Он зашагал прочь, и Ингрид окликнула его в последний раз: — Чонгук… Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? Альфа остановился, не оборачиваясь. Несколько секунд стоял неподвижно, а потом шагнул прочь так и не ответив, растворился в темноте, оставляя Ингрид стоять одну у стены амбара.​​​​​​​​​​​​​​​​