Aere

Отряд Торфинна въехал в ворота поселения уже под вечер, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тусклые золотисто-серые оттенки. Лошади были усталые, покрытые дорожной пылью и грязью, как и их измотанные всадники. Но ярл был в приподнятом настроении — переговоры прошли успешно, торговые пути были согласованы, и Волкоруб уже предвкушал щедрую прибыль от весенней торговли. Тэхен как раз возвращался из лазарета, когда услышал ненавистный громкий голос. Радость последних дней мгновенно сменилась тревогой, он замедлил шаг, инстинктивно желая отложить неизбежную встречу. — А вот и мой южный котенок! — Торфинн спешился и направился к омеге широкими шагами. Схватил за плечо, притянул к себе, втянул носом воздух возле его шеи. — Соскучился? Я-то по тебе скучал, малыш. Ну ничего, сегодня ночью наверстаем упущенное. Тэхен побледнел. Торфинн похлопал его по спине с такой силой, что омега едва удержал равновесие. — А теперь пойдем, покажи мне, чем ты тут занимался, пока меня не было. Мне донесли, что ты притащил какую-то живность. Это правда? У Тэхена моментально пересохло в горле от вопроса, но он кивнул, пытаясь сохранять ускользающее спокойствие. — Я… да. Олененка. Совсем маленького. Он потерял мать, и я… — Олененка? — Торфинн нахмурился. — Зачем тебе олененок? — Он умирал, — тихо ответил Тэхен. — Я не мог просто оставить его… Ярл фыркнул, но пошел следом за мальчишкой к сараю. Найденыш лежал на свежей соломе, и когда увидел Тэхена, слабо заблеял, будто бы признавая в омеге свою маму. Торфинн остановился в дверях, скрестив массивные руки на груди. Смотрел на олененка долго, молча. Тэхен стоял рядом, сминая пальцы, готовясь к взрыву ярости. — Худой, — наконец изрек ярл. — Много ли он ест? — Немного, — быстро ответил Тэхен. — Только молоко, я кормлю его из своей доли, и… — Замолчи, — оборвал его Торфинн, но голос не был злым. Он еще раз посмотрел на олененка, потом на Тэхена. Заметил, как тот прижимает ладони к груди, как в глазах плещется переживание и мольба одновременно. Ярл тяжело вздохнул. — Ладно. Оставь его. Тэхен моргнул, не веря услышанному. — Что?.. Правда? — Ты слышал меня, южанин. Оставь своего оленя. Только смотри, чтобы он не сожрал весь наш запас зерна к весне. И чтобы не воняло от него на весь двор. — Не будет! Я обещаю, я буду следить за ним, ухаживать, он не доставит никому хлопот… — Хорошо, хорошо, — Торфинн махнул рукой, обрывая его поток слов. — Хватит щебетать. Может, с этим зверьком ты перестанешь ходить с таким кислым лицом, словно я похоронной процессии предводительствую. Вечно бледный, вечно несчастный. Раздражает. Он развернулся и вышел из стойла. Когда тяжелые шаги удалились, Тэхен опустился на солому рядом с Дымком. Руки тряслись от облегчения. Он обнял олененка, уткнулся лицом в шерстку, пахнущую молоком. — Не отдам, — прошептал он. — Слышишь, маленький? Никому не позволю тебя у меня отобрать. Дымок слабо лизнул его щеку шершавым языком, и Тэхен впервые за весь день почувствовал облегчение. Жизнь в поселении била ключом и казалось, что про существование Тэхена особо не вспоминали. Смешки поубавились, хищные взгляды тоже, и омега позволил вдохнуть себе полной грудью. Больше не шугался каждого шороха и не смотрел на окружающих его викингов с недоверием и страхом. Но все же были и те, кто не забыли о новом неказистом супруге ярла. Ульф сидел в дальнем углу большого зала со своим закадычным другом Эйнаром — угрюмым воином с изрезанным оспой лицом и вечно недовольным выражением. Они пили грог, говорили вполголоса, время от времени поглядывая ястребами в сторону, где Тэхен помогал Сигни разносить миски с похлебкой. — Смотри на него, — Ульф сплюнул на пол. — Ходит тут, как у себя дома. Уже и зверье притащил. — Ярл разрешил, — пробормотал Эйнар, отпивая из рога. — Что поделаешь. — Разрешил, — передразнил Ульф. — Потому что этот хитрый выродок знает, как манипулировать. Строит из себя беспомощного, и все вокруг бегают, помогают ему. Даже молодой хевдинг. Эйнар метнул быстрый взгляд в сторону Чонгука, который сидел в противоположном конце зала. Тот был облачен в плотные меха и стан его от этого казался еще более грузным. — Чонгук просто следит за порядком, — осторожно сказал тот. — Это его обязанность как наследника. — Да ну? — Ульф наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шипения. — А мне кажется, он смотрит на этого омегу как-то… не так. Замечал? — Не лезь, Ульф, — предупредил Эйнар. — Не наше это дело. — А чье? — огрызнулся тот. — Мы что, должны молча смотреть, как чужак разлагает наш клан? Ярл и так совсем головы лишился — взял в супруги хлипкого южанина вместо крепкой местной девки. А теперь еще и молодой хевдинг вокруг него увивается! — Ты не знаешь этого наверняка… — Я знаю то, что вижу! — прошипел Ульф, сжав кулаки. — И я не позволю этому мальчишке разрушить то, что строили наши отцы. У меня дочь подходящего возраста была, сильная, здоровая. Она могла бы родить ярлу настоящих наследников, крепких детей чистой северной крови. Но нет, он выбрал этого тощего теленка! Эйнар молчал, допивая грог. Его лицо было задумчивым. — Что ты предлагаешь? — наконец спросил он тихо. Ульф посмотрел на него тяжелым, изучающим взглядом. — Я слышал, что южные омеги слабые. Болеют легко. Особенно зимой. — Он отпил из рога, вытер бороду тыльной стороной ладони. — Было бы жаль, если бы наш новый супруг ярла заболел. Совсем жаль. Эйнар понял намек. Его глаза сузились. — Это опасно, — прошептал он. — Если узнают… — Не узнают, — оборвал его Ульф. — Если сделать правильно. Аккуратно. У меня есть кое-что… Старая Рагна продала мне порошок из белены. Она говорит, если добавить в еду понемногу, человек заболеет, и никто не поймет от чего. — Белена? — Эйнар побледнел. — Ты с ума сошел? Это яд! Он может умереть! — Ну и что? — холодно бросил Ульф. — Одним чужаком меньше. А если выживет — значит, боги решили, что ему еще рано к праотцам. Но в любом случае, ярл поймет, что южане не приспособлены к нашей жизни. И тогда, может быть, в следующий раз он выберет себе супруга из нашего народа. Эйнар колебался, это было видно по бегающему взгляду: — Когда? — Завтра, — Ульф усмехнулся. — На утренней трапезе. Я добавлю в его миску. Ты просто стой рядом и отвлекай внимание. Работенка не пыльная, справишься. Они переглянулись последний раз и стукнулись рогами, скрепляя тайный договор. Утро следующего дня началось как обычно. Тэхен проснулся в стойлах — он все чаще оставался там на ночь, находя любые предлоги, чтобы не возвращаться в свои покои, которые примыкали к покоям Торфинна. Он покормил Дымка, который уже мог стоять довольно уверенно и даже делал неуклюжие попытки ходить. Умылся ледяной водой из ручья, несмотря на то что пальцы мгновенно онемели от холода. Накинул потрепанные шкуры поверх старой туники и направился в большой зал на утреннюю трапезу. Зал уже наполнялся людьми. У очага горел яркий огонь, Ингрид разливала горячую овсяную кашу в миски. Запах был приятным — каша была сварена с медом и сушеными ягодами. Тэхен занял свое обычное место в углу, подальше от шумных воинов. Сигни подошла, поставила перед ним миску с завтраком и кружку с травяным отваром. — Доброе утро, — улыбнулась она. — Как Дымок? — Уже почти ходит, — Тэхен ответил улыбкой. — Скоро совсем окрепнет. — Это чудесно! — Сигни похлопала его по плечу. — Ешь, пока горячее. Она ушла разносить еду другим, а Тэхен взял деревянную ложку и зачерпнул кашу. В дальнем углу зала Ульф наблюдал. Он видел, как омега начал есть. Видел, как тот прожевал первую ложку, потом вторую, третью. Все шло по плану. Белены он добавил щедро — больше, чем советовала старая Рагна. Пусть наверняка. Тэхен доел половину миски, когда почувствовал странное жжение в горле. Он нахмурился, отпил из кружки с отваром, но жжение не прошло. Наоборот, стало сильнее, начало распространяться вниз, в желудок. Омега отложил ложку, прижал руку к животу. Что-то было не так. — Тэхен? — Сигни проходила мимо и заметила его побледневшее лицо. — Ты в порядке? — Я… не знаю, — выдавил он. — Внутри… жжет… И тут его скрутило. Острая, режущая боль пронзила живот, словно кто-то вонзил туда раскаленный нож и начал крутить. Тэхен согнулся пополам, задыхаясь, ложка выпала из пальцев и с глухим стуком упала на стол. — Тэхен! — Сигни схватила его за плечо. — Что с тобой?! Он попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался сдавленный стон. Мир поплыл перед глазами, стал размытым. Боль нарастала с каждой секундой, распространяясь по всему телу волнами, от которых темнело в глазах. — Хельга! — закричала Сигни. — Кто-нибудь, позовите Хельгу! Быстро! Люди начали оборачиваться, разговоры стихли. Тэхен попытался встать, но ноги подкосились. Он рухнул на пол, его тело свело судорогой. Мышцы сжались так сильно, что казалось, кости вот-вот треснут. Спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, обнажая бледную шею. Из горла вырвался хриплый, захлебывающийся вздох. — Мать всех богов, — прошептала Ингрид, бросаясь к омеге. — Что случилось?! Чонгук сидел за противоположным концом стола, когда услышал крик Сигни. Он резко поднял голову, и его взгляд тут же нашел Тэхена на полу. Альфа вскочил так быстро, что опрокинул скамью, и в несколько широких шагов преодолел расстояние. Он опустился на колени рядом с омегой. Тэхен лежал на боку, весь в конвульсиях, изо рта текла густая белая пена, смешанная с кровью, глаза были широко распахнуты и остекленевшие от боли. Зрачки то расширялись, то сужались, не фокусируясь ни на чем. Руки скрючило, пальцы свело так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. По телу прокатывалась волна за волной судорог, каждая сильнее предыдущей. — Тэхен, — вены на шее Чонгука вздулись, глаза потемнели. — Тэхен, слышишь меня? Омега попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хриплый вздох и новая порция пенистой жидкости. Его руку схватила новая судорога, пальцы свело так сильно, что костяшки побелели. Хельга протиснулась сквозь собравшуюся толпу, тяжело опустилась на колени рядом с ними. Она быстро осмотрела Тэхена — проверила пульс на шее, он был слабым и неровным, заглянула в глаза, зрачки были расширены неестественно широко, понюхала его дыхание — резкий, сладковатый запах. — Яд, — выдохнула она. — Его отравили. Слова упали в абсолютную тишину зала. — Что?! — взревел голос Торфинна. Ярл протолкался сквозь толпу, его лицо побагровело от ярости. — Кто посмел?! — Не знаю, — Хельга начала быстро отдавать приказы. — Сигни, принеси воды! Много воды! Ингрид, мне нужен мой мешок с травами, быстро! Несите его в лазарет, немедленно! Чонгук подхватил Тэхена на руки — омега был пугающе легким, почти невесомым. Голова беспомощно откинулась назад, волосы рассыпались, падая тонкими струйками до пола. Тело продолжало дергаться в конвульсиях, и альфа прижал его к груди крепче, стараясь удержать, не дать упасть. Теплая влага просочилась сквозь ткань туники — Тэхена вырвало прямо на руки альфы, но Чонгук даже не моргнул. Он быстрым шагом направился к выходу. Толпа расступилась перед ним, как волны перед Моисеем. Люди шептались, молились, отворачивались — никто не хотел смотреть на умирающего. В лазарете Хельга работала быстро и четко, ее руки не дрожали несмотря на возраст. Она уложила Тэхена на узкую деревянную кровать у стены, начала готовить отвар для промывания желудка. — Что это? — требовательно спросил Чонгук, стоя рядом. — Какой яд? — По симптомам — белена, — ответила Хельга, не отрываясь от работы. — Сильная доза. — Он выживет? Хельга не ответила сразу. Она смешивала травы в ступке, толкла их пестиком, ее морщинистое лицо было сосредоточенным. — Не знаю, — наконец честно призналась она. — это коварная отрава. Если доза большая, а организм слабый… — Она посмотрела на Тэхена, на его серое, словно восковое лицо, на синеющие губы. — А у южанина организм очень слабый. Чонгук сжал кулаки так сильно, что костяшки хрустнули. — Сделай все, что можешь. — Я и так делаю, — огрызнулась Хельга. — Теперь молись всем богам. Это все, что тебе остается. Тэхена начало рвать. Хельга подставила деревянный таз, и то, что выходило из омеги, было пугающим — вместе с остатками еды выходила темно-зеленая желчь и кровь, много крови. Она была почти черной и густой. Сигни вбежала с ведром воды, Ингрид — с мешком трав. Они начали помогать Хельге, следуя ее четким указаниям. Промывали желудок, вливая воду и заставляя рвать снова и снова, пока не пошла относительно чистая жидкость. Потом заставляли пить уголь растворенный в воде — черная жижа, от которой Тэхен давился, кашлял, но не мог сопротивляться — слишком слаб был. Торфинн ворвался в лазарет, его лицо было искажено яростью. — Кто?! — рявкнул он. — Кто посмел отравить моего супруга?! — Мы не знаем, — ответила Ингрид. — Это могло быть в еде, в питье… — Найдите! — приказал ярл. — Обыщите весь зал! Допросите всех, кто готовил еду! Я хочу знать, кто это сделал, и клянусь Одином, я сорву с него кожу живьем! Он швырнул приказы воинам, которые столпились у входа, и те разбежались выполнять. Торфинн подошел к кровати, посмотрел на Тэхена. Омега лежал неподвижно, дыша часто и поверхностно, словно рыба, выброшенная на берег. Кожа была словно мел, с синеватым оттенком, губы посинели, потрескались, на них запеклась кровь, под глазами залегли темные круги. Он выглядел так, словно уже наполовину был в царстве мертвых. — Он выживет? — спросил ярл у Хельги. — Может быть, — осторожно ответила целительница. — Если организм справится. Но это займет дни. Может быть, неделю. Может быть, больше. А может быть, и вовсе не справится. Торфинн тяжело вздохнул, провел рукой по вспотевшему лицу. — Я должен ехать на северную границу. Там проблемы с соседним кланом, нужно улаживать конфликт. Но как я могу уехать сейчас… — Езжай, — сказал Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхена. — Я останусь. Торфинн посмотрел на сына. — Ты уверен? — Да. Ярл колебался еще несколько секунд, потом кивнул. — Хорошо. Ты главный здесь, пока я не вернусь. Найди того, кто это сделал. И когда найдешь — не убивай сразу. Оставь мне. Я хочу сам разобраться с ублюдком, который посмел тронуть то, что принадлежит мне. Он еще раз посмотрел на Тэхена, сжал его холодную руку — коротко, неловко, больше для галочки — и вышел из лазарета, отдавая громкие приказы о подготовке к отъезду. Остались только Чонгук, Хельга, Ингрид и Сигни. — Вам нужно уйти, — сказала Хельга, обращаясь к Чонгуку. — Мне нужно пространство для работы. — Нет. — Молодой хевдинг… — Нет. — Голос Чонгука был тихим, но строгим. — Не буду мешать. Но уйти не могу. Хельга посмотрела на него долгим взглядом. Увидела то, что он так старательно прятал в глубине темных глаз, напряжение в плечах, побелевшие костяшки сжатых кулаков. Потом кивнула. — Как скажешь. Первая ночь была самой страшной. Тэхена трясло в лихорадке. Температура поднялась так высоко, что кожа горела под пальцами, раскалилась, как металл в кузнечном горне. Хельга и Сигни омывали его тело влажными тряпками, смоченными в холодной воде с уксусом, стирая пот и грязь. Они работали молча, методично — обтирали шею, грудь, руки, ноги. Вода в тазу быстро становилась горячей от жара, исходящего от омеги, приходилось менять ее снова и снова. Сигни плакала тихо, когда видела, как исхудало тело Тэхена — ребра проступали отчетливо под бледной кожей, покрытой испариной, тазовые кости торчали острыми углами, на бедрах виднелись старые синяки — желто-зеленые, почти зажившие следы грубых прикосновений. Она осторожно проводила влажной тканью по худым плечам, по впалым щекам, стараясь не причинить боли. Хельга меняла холодные компрессы каждые несколько минут, накладывая их на лоб, на запястья, на сгибы локтей, но они мгновенно нагревались от жара, становились почти горячими. Тэхен бредил. Метался на кровати, выкрикивал что-то. Иногда это было имя — «Хильда», повторял он снова и снова, голос его срывался на всхлип, иногда — «мама», и звучало это так по-детски, так потерянно, что Сигни тихо всхлипывала, вытирая слезы тыльной стороной ладони. А иногда он шептал другое имя. — Чонгук… — выдыхал он в бреду, поворачивая голову на подушке, словно ища кого-то. — Чонгук… где ты… И каждый раз, когда это имя срывалось с его губ, Чонгук застывал. Сидел неподвижно на стуле рядом с кроватью, не позволяя себе двинуться, не позволяя себе откликнуться. Только руки сжимались сильнее, только в глазах мелькало что-то острое и болезненное. Он не двигался, не отходил даже на минуту. Когда Тэхен особенно сильно метался, альфа вставал и удерживал его, не давая упасть с кровати, не давая навредить себе в бреду. Большие руки были удивительно нежными, когда придерживали хрупкое дрожащее тело. Он укладывал омегу обратно на подушки, поправлял сбившуюся влажные челку, отводил ее со лба. — Ты должен отдохнуть, — тихо сказала Ингрид, подходя к племяннику. — Ты не спал всю ночь. — Не устал. — коротко ответил Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхена. — Чонгук… — Я не уйду, тетя, — его голос не терпел возражений. — Даже не пытайся меня убедить. Ингрид вздохнула, но отступила. Она видела в глазах племянника то, что не видела никогда за все его тридцать лет — настоящий, животный страх. Не тот страх, что испытывают перед боем, не предчувствие опасности, а страх потери. Глубокий и всепоглощающий. К утру Тэхена снова начало рвать — теперь уже почти ничем, только желчью и кровью. Хельга меняла тазы, промывала его рот водой с травами. Омега даже не реагировал — находился в глубоком бреду, не узнавал никого. Его тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, мышцы сводило так сильно, что казалось, вот-вот что-то сломается. — Ничего из моих запасов не помогает. Он так умрет, — вдруг сказала Хельга, останавливаясь посреди лазарета. Она вытерла руки о фартук, повернулась к Чонгуку. — Мне нужны травы. Особые травы. Но сейчас их достать почти невозможно. — Какие? — немедленно спросил Чонгук, поднимаясь. — Где их взять? Хельга заколебалась. — Они растут далеко отсюда. В горах, у священного источника Одина. Это опасное место, туда редко кто ходит… — Какие именно травы? — настаивал Чонгук, делая шаг ближе. — Багульник белый и корень живокоста. Вместе они могут вывести яд из крови, если еще не поздно. — Хельга посмотрела на умирающего омегу, на его серые губы, на едва заметное движение груди. — Но путь туда займет день в одну сторону. Может быть, больше. И сейчас в горах снежные бури. Это очень опасно. Люди гибнут там каждую зиму. — Покажи мне на карте, где это место, — Чонгук уже направлялся к выходу. — Молодой хевдинг, ты не понимаешь! — Хельга схватила его за руку, ее пальцы сжались на запястье альфы. — Ты можешь не вернуться! Горы зимой — это смерть! Там волки, снежные бури, ледяные обрывы! Температура падает так низко, что кровь замерзает в жилах! И даже если найдешь травы, даже если вернешься — может быть уже поздно! Он может умереть, пока ты будешь в дороге! Чонгук остановился. Повернулся к ней. На его лице не было ничего — ни страха, ни сомнения. Только холодная, абсолютная решимость, которая не допускала возражений. — Покажи мне, где, — повторил он, и голос его был спокойным, как поверхность замерзшего озера. Но под этим льдом бушевало пламя. Хельга поняла, что спорить бесполезно. Она достала старую карту, развернула на столе. Показала место — далеко в горах, почти у самой границы их земель, там, где на карте были нарисованы острые пики и надпись «Земли мертвых». — Здесь. Священный источник Одина. Там, где вода не замерзает даже в самую лютую зиму, потому что бьет из глубин земли. Травы растут только по берегам этого источника, больше нигде. Чонгук запомнил место, свернул карту. — Если что-то случится с ним, пока я не вернусь, — он посмотрел на Хельгу, и в его глазах полыхнула первобытная ярость, — ты сделаешь все, чтобы он дышал. Чтобы дождался меня. Понятно? — Понятно. — прошептала Хельга, и впервые за много лет ей стало страшно от взгляда человека. Чонгук подошел к кровати в последний раз. Посмотрел на Тэхена — на мертвенное лицо, на дрожащие в лихорадке губы, на запавшие щеки, на темные круги под глазами. Омега выглядел так, словно смерть уже наполовину забрала его, оставив лишь слабое подобие жизни. Альфа протянул руку, и на мгновение его пальцы зависли над горячим лбом. Почти касаясь. Почти. Но он отдернул руку, словно обжегшись, сжал в кулак и развернулся, выходя из лазарета широкими быстрыми шагами. Чонгук седлал своего жеребца — огромного черного коня, единственного в клане, кто мог выдержать вес альфы в полном снаряжении. Это был зверь размером с небольшого быка, с мускулистой шеей и умными темными глазами. Он проверял ремни, затягивал седельные сумки, укладывал припасы — вяленое мясо, сухари, бурдюк с водой, веревку, когда к нему подошел Бьерн. — Я слышал, куда ты собрался, — сказал рыжий воин, его обычно веселое лицо было серьезным. — Это безумие. Дай мне пойти с тобой. — Нет, — коротко ответил Чонгук, не оборачиваясь, продолжая проверять упряжь. — Ты нужен здесь. Будешь следить за порядком в поселении. — Но один ты… — Справлюсь, — Чонгук закончил с седлом, повернулся к другу. — Ты мне нужен здесь. Найди того, кто отравил Тэхена. Расспроси людей. Кто-то должен был что-то видеть, слышать. Люди всегда болтают, особенно когда пьяны. Найди источник. Бьерн кивнул, понимая важность задачи. — Хорошо. Но ты возвращайся, слышишь? Живым. Чонгук не ответил. Он вскочил в седло легко, несмотря на тяжелую экипировку, развернул коня и выехал из ворот, не оглядываясь. Копыта застучали по мерзлой земле, и вскоре силуэт всадника растворился в вязком тумане. Горы встретили его волчьим холодом, пронизывающим до костей. Чонгук ехал уже несколько часов по узкой извилистой тропе, которая вела все выше и выше в горы. Поселение давно осталось позади, внизу, скрытое туманом. Вокруг были только скалы — серые, острые, покрытые льдом, который блестел в тусклом свете солнца. Деревья исчезли еще час назад, остались только голые камни и снег, становящийся все глубже с каждой милей. С каждым часом погода становилась хуже. Ветер усиливался, превращаясь из легкого дуновения в яростный вой, который резал лицо ледяными порывами, гнал снег в глаза, забивался под одежду. Небо потемнело, стало свинцовым, тяжелым, словно вот-вот обрушится на землю. Облака опустились так низко, что казалось, можно дотянуться и коснуться их рукой. Первые крупные снежинки начали падать редко, потом чаще, а потом превратились в настоящую метель. Конь хрипел, фыркал, с трудом пробираясь по узкой горной тропе, которая становилась все опаснее. Снег уже лежал по колено животному, и каждый шаг давался с усилием. Копыта скользили на обледеневших камнях, конь спотыкался, едва удерживая равновесие на краю обрыва, где внизу зияла темная пропасть. Чонгук сжимал поводья в окоченевших пальцах, всматривался вперед, пытаясь разглядеть дорогу в белой пелене метели, но видимость упала почти до нуля. Он думал о Тэхене. О бледном лице, о дрожащих руках, о больших карих глазах, полных страха и надежды одновременно. О том, как омега улыбался, когда гладил олененка — та редкая, настоящая улыбка, которая освещала его лицо изнутри. О тихом голосе, который напевал колыбельные о доме. О хрупких плечах, которые пытались нести груз слишком тяжелый для них. О том, как он лежал на полу в зале, корчась от невыносимой боли. О том, как шептал его, Чонгука, имя в бреду. Он должен вернуться с травами. Должен. Метель усилилась до неистовства. Ветер выл как живое существо, как голодный зверь, преследующий добычу. Видимость угасла полностью — Чонгук не видел даже морды своего коня, только белую стену снега перед глазами. Температура упала так низко, что каждый вдох обжигал легкие холодом, а выдыхаемый воздух мгновенно превращался в ледяные кристаллы, оседавшие на бровях и ресницах. Чонгук слез с коня, повел его за собой пешком — так безопаснее, меньше шансов сорваться с обрыва в темноту. Ветер пытался сбить с ног, толкал в спину, в грудь, со всех сторон сразу. Снег забивался в глаза, в нос, в рот, царапал кожу как песок. Альфа шел, считая шаги. Один. Два. Десять. Сто. Не останавливался. Не оглядывался назад. Каждый шаг был победой над стихией, над собственным телом, которое кричало, требуя остановиться, найти укрытие, переждать. Но он не мог остановиться. Потому что каждая потерянная минута — это минута, которой может не хватить Тэхену. Тропа вывела его к узкому перевалу между двух огромных скал, которые вздымались по обе стороны как зубы гигантского зверя. Ветер здесь был еще сильнее, сжатый между камнями, он превращался в ревущий туннель, который сбивал с ног. Чонгук протиснулся туда, держась за стену скалы, конь нервно ржал, закатывал глаза, но последовал за хозяином, доверяя ему даже в этом аду. И тут альфа услышал звук, который заставил его замереть. Вой. Долгий, протяжный, хищный. Потом второй, отвечающий первому. Третий. Волки. Чонгук медленно повернул голову, всматриваясь в белую пелену метели. В снежной завесе он различил тени — движущиеся, крадущиеся, окружающие. Желтые глаза горели в темноте, отражая то малое количество света, что пробивалось сквозь тучи. Их было много. Может быть, десять. Может быть, больше. Зимой стаи собирались вместе, чтобы охотиться на крупную добычу. Стая. Конь заржал испуганно, попятился, едва не сорвавшись с узкой тропы. Чонгук схватил его за уздечку, удерживая на месте, успокаивая, и другой рукой выхватил меч из ножен на спине. Металл пел, рассекая ледяной воздух, звук был чистым и звенящим даже сквозь вой метели. Первый волк выскочил из метели — огромный серый зверь с матовой шерстью, желтыми глазами и оскаленной пастью, полной острых как бритва зубов. Он был почти размером с теленка, мышцы перекатывались под кожей. Голодный. Отчаянный. Смертельно опасный. Он прыгнул, целясь в горло альфы, пасть раскрылась широко. Чонгук развернулся, меч свистнул в воздухе серебряной дугой. Удар был точным, смертельным, отточенный годами тренировок. Клинок рассек шею зверя, и волк даже не успел взвизгнуть — рухнул на снег, обагряя его кровью, которая дымилась на холодном воздухе. Тело дернулось несколько раз и затихло. Но остальные уже бежали. Со всех сторон, окружая, используя численное преимущество и знание местности. Чонгук отпустил поводья коня — тот умчался прочь, испуганно ржа, копыта проваливались в снег. Альфа остался один против стаи. Он принял боевую стойку, ноги на ширине плеч, меч сжат обеими руками, тело напряжено как пружина. Второй волк атаковал слева, низко, целясь в ноги. Чонгук отбил удар, развернулся и нанес контратаку — клинок вошел в бок зверя между ребер, пронзил легкие и сердце, тот взвыл, захлебываясь кровью, и рухнул. Третий прыгнул сзади, вцепился зубами в меховую накидку на плече. Альфа резко дернулся всем телом, используя вес и силу, сбросил зверя, развернулся и ударил рукоятью меча в голову — хруст костей черепа, волк упал и не поднялся. Их было слишком много. Они атаковали со всех сторон одновременно, координируя действия как опытные охотники. Чонгук сражался, как механическая гильотина — каждое движение было точным, экономным, смертоносным. Ни одного лишнего маха, ни одного потраченного впустую усилия. Меч пел свою кровавую песню, рассекая плоть и кости. Снег вокруг окрашивался красным, тела падали, но стая не отступала. Четвертый, пятый, шестой. Один волк прорвался через защиту, нырнул под меч и вцепился зубами в левое предплечье. Клыки пронзили кожу и мышцы, достали до кости. Боль пронзила руку острой вспышкой белого огня, но Чонгук не закричал. Он даже не застонал. Схватил зверя за загривок свободной рукой, оторвал от себя, используя всю свою нечеловеческую силу, швырнул об острый выступ скалы. Послышался мокрый хруст, волк упал бесформенной массой. Альфа добил его ударом меча, не тратя время на проверку. Еще один. Еще. Еще. Тела падали на снег, кровь текла ручьями, смешиваясь с белизной, создавая красно-белые узоры. Но стая не отступала. Волки чувствовали кровь — его кровь — и это делало их еще более безумными, еще более отчаянными. Чонгук дышал тяжело, кровь текла из раны на руке, пропитывая рукав, капая на снег. Он чувствовал усталость, мышцы горели от напряжения, легкие жгло от холодного воздуха. Но не позволял себе остановиться. В голове билась одна мысль, заглушая всё остальное: «Тэхен. Я должен вернуться. Он ждет меня.» Последний волк — самый крупный, вожак стаи, зверь с седой мордой и шрамами — прыгнул прямо в грудь, используя весь свой вес. Удар был настолько сильным, что даже Чонгук пошатнулся, едва устоял на ногах. Клыки целились в горло, смерть была в миллиметрах. Но альфа успел. Он отбросил меч — не было времени — схватил зверя за глотку голыми руками, пальцы впились в мех и плоть, и сжал. Сжимал, не обращая внимания на когти, раздирающие кожу на груди, на кровь, текущую по пальцам, сжимал, пока не услышал хруст раздавленного горла. Волк захрипел, забился в конвульсиях и обмяк, мертвый. Чонгук отшвырнул тело, оно упало на снег рядом с остальными. Альфа упал на колени в снег, тяжело дыша, каждый вдох саднил ужасной болью. Вокруг него лежали мертвые волки — девять туш. Может быть, десять. Может быть, дюжина. Он сбился со счета. Снег был красным от крови — их и его, смешавшихся вместе. Кровь капала с раненой руки, окрашивая снег. Чонгук посмотрел на рану — глубокая, рваная, края неровные. Мышцы были повреждены, сухожилия перекушены. Нужно перевязать, иначе истечет кровью задолго до того, как доберется до источника. Он разорвал кусок своей туники зубами и здоровой рукой, обмотал предплечье, затянул узел зубами и свободной рукой. Боль обострилась, волной прокатилась по руке до плеча, но он стиснул зубы и не издал ни звука. Встал. Пошатнулся, но удержал равновесие. Огляделся. Коня нигде не было видно. Чонгук позвал — громко, резко, голос эхом отразился от скал. И ждал. Только вой ветра отвечал ему. И вдруг из метели появилась темная фигура. Конь вернулся, напуганный, беспокойный, но живой. Верный до конца. — Хороший мальчик, — хрипло сказал альфа, похлопав животное по шее онемевшей рукой. — Еще немного. Потерпи. Он с трудом вскарабкался в седло — раненая рука почти не слушалась, пришлось помогать зубами, хватаясь за седло — и они двинулись дальше, в сердце метели. Священный источник Одина он нашел на закате. Метель стихла так же внезапно, как началась, словно боги решили дать ему передышку. Небо прояснилось, тучи разошлись, и выглянуло морозное зимнее солнце, бросая длинные тени на снег. И Чонгук увидел его. Между двух черных скал лежало небольшое озеро. Вода в нем действительно не замерзала — она была темной и пар поднимался над ее поверхностью густыми клубами, создавая призрачную дымку. Это место было древним, священным. Сама земля дышала здесь иначе. По берегам, среди черных камней, покрытых изморозью, рос багульник — белые цветы на фоне снега, невозможные, неправильные, цветущие посреди зимы. И корни живокоста торчали из мерзлой земли, толстые и узловатые Чонгук слез с коня, едва не упав — ноги онемели от долгой езды, тело было на пределе. Он заставил себя подойти к воде, опустился на колени на холодные камни. Начал собирать травы окоченевшими пальцами. Руки дрожали — от холода, от усталости, от потери крови. Каждое движение раненой руки отдавалось болью, но он продолжал. Срывал цветы осторожно, чтобы не повредить корни, выкапывал живокост и отряхнул от земли. Когда мешок наполнился, альфа медленно, с трудом поднялся. Посмотрел на небо — солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в кроваво-красный цвет. Скоро стемнеет. Нужно ехать обратно. Сейчас же. Он вскочил на коня, используя последние силы, и развернул его обратно к поселению. Хлестнул поводьями. — Беги, — приказал он хрипло. — Домой. Конь, словно понимая важность момента, понесся по тропе, на пределе сил, рискуя сломать ноги на скользких камнях, но не сбавляя скорости. А Тэхен умирал. Хельга делала все, что могла, но этого было недостаточно. Температура упала так сильно, что омега походил на ледяное изваяние. Он не приходил в сознание уже вторые сутки. Дыхание стало поверхностным, прерывистым, хриплым. Кожа приобрела пепельный оттенок, похожий на цвет трупа. Губы иссушились, потрескались. — Он не протянет до утра, — тихо сказала Хельга Ингрид, вытирая руки о фартук. — Даже если Чонгук вернется с травами… Боюсь, будет уже поздно. Он уходит. Я вижу это. Ингрид смотрела на Тэхена, и на ее обычно суровом лице застыла боль утраты. — Такой молодой, — прошептала она. — Так и не успел пожить… Не успел… Сигни сидела у кровати, держала холодную руку омеги в своих ладонях, пытаясь согреть. Слезы текли по ее щекам, капали на сцепленные руки, но она даже не пыталась их вытереть. — Не умирай, — шептала она, качаясь из стороны в сторону. — Пожалуйста, Тэхен, не умирай. Чонгук вернется. Он обязательно вернется, и ты поправишься. Только подожди еще немного, совсем чуть-чуть… Но Тэхен не слышал ее. Он был далеко, в темноте, где не было боли, не было страха. Где было тепло и тихо. Где голоса звали его все дальше и дальше от этого мира. И тут его губы дрогнули. Он что-то прошептал — так тихо, что Сигни едва расслышала. — Что? — Она наклонилась ближе, прижала ухо к его губам. — Что ты сказал? — Чон… гук… — выдохнул Тэхен, и это было почти неслышно, почти не существовало. — Чонгук… холодно… Сигни всхлипнула, прикрыв рот рукой, плечи затряслись. — Он вернется, — прошептала она сквозь слезы. — Слышишь? Он обязательно вернется. За тобой. Чонгук въехал в ворота поселения глубокой ночью. Луна висела в небе полная и яркая, бросая серебристый свет на снег. Он еле держался в седле. Кровь пропитала всю левую сторону туники, лицо было серым от потери крови, губы посинели от холода. Обморожение коснулось ушей и пальцев. Но в руках он сжимал кожаный мешок с травами, прижимал его к груди как самое ценное сокровище. — Хельга! — рявкнул он, слезая с коня. — Где Хельга?! Старая целительница выбежала из лазарета, ее лицо исказилось в ужасе. — Ты вернулся… — выдохнула она, и в голосе прозвучало облегчение и одновременно отчаяние. — Боги, ты вернулся… Но я не знаю, успеем ли мы… — Травы, — Чонгук швырнул ей мешок, она поймала его обеими руками. — Делай отвар. Сейчас же. — Но тебе нужно… ты истекаешь кровью… — Я в порядке! — голос, как рык загнанного в угол зверя. — Делай отвар! Быстро! Хельга сжала мешок и побежала обратно в лазарет. Чонгук последовал за ней, оставляя за собой кровавый след на снегу. В лазарете ничего не изменилось. Тэхен все так же лежал неподвижно на кровати, почти безжизненный. Чонгук остановился в дверях, смотрел на него, и все внутри него сжалось так болезненно, что стало трудно дышать. Он видел смерть раньше. Много раз. Видел, как умирают воины в бою, как гаснет жизнь в глазах врагов. Но это было другое. Но на это было смотреть невыносимо. Хельга работала быстро, ее руки двигались с уверенностью опыта. Она измельчала травы в ступке, кипятила воду в котелке над огнем, смешивала, процеживала через чистую ткань. Через десять мучительно долгих минут отвар был готов — темно-зеленая жидкость с резким горьким травяным запахом, которая дымилась в деревянной чаше. — Помоги мне, — велела она Чонгуку. — Подними его голову. Альфа подошел к кровати, осторожно подложил раненую руку под голову Тэхена — боль пронзила предплечье, но он не обратил внимания — приподнял. Омега вновь был горячим, как уголь в печи, кожа обжигала даже сквозь ткань. Хельга поднесла чашу к его губам, начала понемногу вливать отвар, наклоняя сосуд. Тэхен подавился, закашлялся слабо, но Хельга настойчиво продолжала, массируя горло, заставляя глотать. Чонгук придерживал его, не давая захлебнуться, следя за каждым глотком. — Еще, — приказывала целительница. — Весь. Он должен выпить весь до последней капли. Наконец чаша опустела. Хельга отступила, вытерла руки. — Теперь ждем, — сказала она. — Если травы подействуют, температура начнет спадать через час-два. Если нет… Она не закончила фразу, но все поняли, что она имела в виду. Чонгук осторожно уложил голову Тэхена обратно на подушку, поправил сбившиеся волосы. Сел рядом на стул. Не собирался уходить. — А теперь ты, — строго сказала Хельга, поворачиваясь к альфе. — Покажи руку. Он неохотно протянул раненое предплечье. Хельга развязала окровавленную импровизированную повязку, и ее лицо стало суровым, губы сжались в тонкую линию. — Глубокая рана. Воспаление уже началось, видишь красноту? Еще день, и гангрена бы пошла. — Она начала промывать рану горячей водой с солью, и Чонгук стиснул зубы. — Глупый мальчишка. Мог потерять руку. Или умереть от заражения крови. — Не было времени, — коротко ответил он. Хельга ничего не сказала. Она видела, как он смотрит на омегу, видела напряжение в плечах, страх в глубине глаз. Она просто молча обработала рану настойкой, которая жгла, как огонь, наложила целебную мазь, перевязала чистыми льняными бинтами. — Отдыхай теперь, — велела она, завязывая последний узел. — Ты не спал двое суток. Иди в свои покои, ляг как следует. — Нет. — Чонгук… — Я сказал — нет, — в нем звучала та самая сталь, от которой не было защиты. — Я останусь здесь. Хельга вздохнула, но спорить не стала. Она знала, что бесполезно. Она принесла ему меховую накидку, набросила на плечи. — Тогда хоть согрейся. И если почувствуешь слабость или жар — зови меня сразу. Альфа кивнул, но взгляд его не отрывался от Тэхена. Час прошел. Потом два. Температура не спадала. Хельга меняла компрессы, массировала точки на запястьях и шее, пыталась стимулировать кровообращение. Ничего не помогало. Омега оставался горячим, дыхание становилось все более поверхностным, пульс слабел. — Не понимаю, — бормотала она, склонившись над Тэхеном. — Травы должны были подействовать… Они всегда действуют… Чонгук сидел неподвижно, сжав здоровую ладонь в кулак на колене. Раненая рука лежала на подлокотнике, пульсируя тупой болью. Кровь просочилась сквозь повязку, капала на пол, оставляя темные пятна на деревянных досках. Он не обращал внимания. Он смотрел на Тэхена, и в этом взгляде рождалась мысль, которая казалась одновременно простой и бездонной: если омега умрет, вместе с ним уйдет и часть его самого, Чонгука. Тэхен не делал его сильнее или слабее. Он делал его собой — кем-то, кто существует не только как часть системы, но и как живое, чувствующее существо, способное на нечто большее, чем исполнение предначертанного. И если это исчезнет — исчезнет и он сам. Останется только оболочка. Но не человек.​​​​​​​​​​​​​​​​ Тэхен зашевелился. Это было едва заметно — дрогнули веки, ресницы задрожали, чуть сжались пальцы. Но Чонгук это увидел. Он наклонился ближе, не дыша. — Тэхен? — позвал он хрипло. — Слышишь меня? Веки медленно, с усилием приподнялись. Карие глаза были мутными, расфокусированными, не видели ничего, смотрели в никуда. — Хо… лод… но… — прошептал Тэхен, и голос его был слабее, чем дыхание ветра. Его рука дернулась, словно пытаясь за что-то ухватиться, найти что-то в темноте. Чонгук протянул свою руку — здоровую — и тонкие пальцы омеги обвились вокруг его запястья. — Чон… гук… — выдохнул Тэхен, и в его остекленевшем взгляде, затуманенном жаром, появилось слабое узнавание.— Ты… здесь… Та холодная и твердая стена, что альфа строил годами, за которой он прятался от всего мира, дала трещину, и сквозь нее хлынуло то, что он так долго душил в себе. — Я здесь, — хрипло ответил он, и его свободная рука сама собой потянулась к лицу омеги, не спрашивая разрешения у разума. Большая ладонь легла на горячую щеку, накрыла ее полностью, большой палец провел по скуле невесомо, словно прикасался к чему-то невероятно хрупкому. — Я здесь, Тэхен. Я никуда не уйду. Обещаю. — Хо… лодно… — повторил омега, и его дрожь усилилась, зубы застучали. — Так… холодно… Чонгук посмотрел на Хельгу, которая стояла в стороне, наблюдая. — Дай мне одеяла. Все, что есть. Женщина молча принесла меха, и Чонгук укутал Тэхена, укрывая теплыми шкурами, подворачивая их под тело, чтобы не было щелей для холода. Но омега продолжал дрожать, его зубы стучали, тело сотрясала мелкая непрерывная дрожь. Ничего не помогало. Альфа резко встал, стянул с себя окровавленную тунику, остался в одних штанах. Обнажив широкую грудь, покрытую старыми шрамами от боев и свежими царапинами от волчьих когтей, он осторожно, стараясь не причинить боли, лег рядом с Тэхеном на узкую кровать, которая едва вмещала его большое тело. Прижал омегу к своей груди, обнял, укрыл их обоих мехами. Делился теплом своего тела, которое всегда горело жарче, чем у других людей. Омега всхлипнул слабо, уткнулся лицом в широкую грудь альфы, ища тепло инстинктивно. Его дрожащие руки слабо вцепились в кожу Чонгука, оставляя красные следы от ногтей. — Молодой хевдинг, ты ранен… — начала было Хельга, делая шаг вперед. — Неважно, — оборвал ее Чонгук, не поднимая головы, весь сосредоточенный на том, чтобы согреть дрожащее тело в своих объятиях. Он обнял Тэхена крепче, одна рука легла на спину, поглаживая, другая придерживала голову. Прижал к себе так близко, что не было зазора между их телами. Чувствовал каждую косточку хрупкого тела. Чувствовал, как бьется слабое сердце — неровно, со сбоями, но бьется. Чувствовал дыхание на своей коже — частое, прерывистое, но живое. Живое. Его рука легла на затылок Тэхена, пальцы зарылись в мокрые от пота волосы, перебирали светлые пряди. Он прижал губы к макушке омеги — долго, крепко, закрыв глаза. Не поцелуй. Просто прикосновение. Просто способ быть ближе. Но в нем было все — весь страх последних дней, все отчаяние, когда он скакал через горы, вся нежность, которую он не позволял себе чувствовать. — Не умирай, — прошептал он в светлые волосы так тихо, что никто не услышал, губы шевелились против спутанных прядей. — Слышишь меня? Не смей умирать. Пожалуйста. Тэхен не ответил. Но его дрожь начала постепенно стихать, тело расслаблялось в теплых объятиях. Хельга стояла у стены и не могла отвести взгляда от этой картины. Она видела, как большие пальцы нежно поглаживают чужую спину, как губы прижаты к макушке, как чужое тело изогнулось защитным коконом вокруг омеги. Она ничего не сказала. Просто тихо вышла из лазарета, прикрыв за собой дверь, оставив их наедине. Некоторые вещи слишком личные, чтобы их видели чужие глаза. К утру температура начала спадать. Медленно, постепенно, но Тэхен остывал. Дыхание стало ровнее, глубже, более естественным. Цвет кожи начал возвращаться — из серо-синего в бледно-розовый. Чонгук не шевелился всю ночь. Он держал омегу, не выпуская из объятий, слушал его дыхание, считал удары сердца. Раненая рука онемела полностью, но он не обращал внимания. Он просто лежал, и чувствовал, как постепенно жизнь возвращается в это хрупкое тело. Хельга вошла на рассвете. Проверила пульс Тэхена — он был слабым, но ровным. Приложила ладонь ко лбу — горячий, но не обжигающе. Кивнула с облегчением. — Жар спал, — тихо сказала она, чтобы не разбудить омегу. — Будет жить. Чонгук закрыл глаза, выдохнул, будто загнанная лошадь. По телу прокатилась волна облегчения, на мгновение даже показалось, что закружилась голова. — Теперь твоя очередь, молодой хевдинг, — строго сказала Хельга. — Покажи руку. Он неохотно высвободился из объятий с Тэхеном, стараясь не разбудить, осторожно уложил его обратно на подушку, укрыл мехами. Протянул раненую руку целительнице. Она развязала повязку, которая намокла от крови и присохла к ране. Лицо стало еще суровее. — Воспаление прогрессирует. Рана горячая, края покраснели, начинается нагноение. — Она начала обрабатывать заново, удаляя омертвевшие ткани, промывая горячей водой. — Нужно было обработать вчера, сразу как вернулся. — Не было времени, — коротко ответил он, наблюдая за Тэхеном, а не за своей рукой. Хельга ничего не сказала. Просто наложила свежую мазь, перевязала чистыми бинтами, туго, чтобы остановить кровотечение. — Отдыхай теперь, — велела она, завязывая последний узел. — Ты не спал. Не ел. Потерял много крови. Иди в свои покои, поспи, поешь нормально. Я буду следить за ним. — Нет. Хельга вздохнула. Она принесла ему еду — густую похлебку, хлеб, вяленое мясо. Он ел механически, не чувствуя вкуса и не отводя внимательного взгляда от омеги. Следующие три дня Тэхен провел в забытьи. Он не приходил в полное сознание, но бред постепенно отступал. Хельга продолжала поить его отваром из трав, который Чонгук привез, меняла компрессы. Сигни и Ингрид помогали, омывая тело омеги влажными тряпками, меняя пропитанные потом простыни. А Чонгук не уходил. Он сидел рядом, на том же стуле, в той же позе. Ингрид приносила ему еду, Сигни меняла воду в тазах, приносила свежие бинты для его руки. Бьерн заходил с докладами о поисках отравителя, но пока безрезультатно — никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Чонгук слушал, кивал, отдавал краткие приказы тихим голосом. Но взгляд его всегда, неизбежно возвращался к Тэхену. И когда никого не было рядом, когда Хельга уходила отдыхать, а Сигни и Ингрид были заняты своими делами, когда в лазарете оставались только они двое, альфа позволял себе слабость. Он позволял себе прикасаться. Шершававя рука ложилась на лоб Тэхена, проверяя температуру, но задерживалась дольше, чем нужно. Пальцы скользили по щеке, по линии челюсти, запоминая контуры. Опускались к шее, находили пульс, считали удары. Он перебирал длинные пряди волос, отводил их со лба, наматывал на пальцы, отпускал, повторял снова. Мягкие, тонкие, пахнущие лавандой даже сквозь запах болезни. Брал нежную ладонь омеги в свою мозолистую. Смотрел на их контраст. Поднимал эту руку к губам, и целовал костяшки пальцев — очень легко, почти невесомо. Целовал запястье, где бился слабый пульс. Прижимался лбом к тонким пальцам, закрывал глаза и просто дышал. Когда он увидел Тэхена на полу в зале, корчащегося в конвульсиях, мир вокруг словно перестал существовать. Осталась только боль — острая, будто ему вспороли живот и вырвали сердце голыми руками. Он не знал, что способен испытывать такой страх. Страх потерять кого-то. Настоящий, животный страх, из-за которого становилось невозможным думать ни о чем другом. И это пугало его, потому что он не мог контролировать, не мог рационализировать, не мог запереть в дальний ящик сознания и забыть. И это было проблемой. На следующий день омега наконец открыл глаза. Это было раннее утро. Чонгук дремал на стуле, склонив голову на грудь, полностью одетый, с мечом на поясе — он не позволял себе ложиться и полностью погрузиться в сон. Со стороны кровати послышался слабый, едва уловимый стон. Альфа мгновенно выпрямился, все тело напряглось. Тэхен лежал с открытыми глазами. Они были ясными, осознанными, впервые за много дней. Он моргнул несколько раз, словно привыкая к свету, потом медленно повернул голову в сторону альфы. Их взгляды встретились. — Вы… — прохрипел Тэхен, и голос его был хриплым от долгого молчания. — Вы здесь… — Я здесь, — подтвердил Чонгук, в груди зачесалось от облегчения. — Что… случилось? — Тэхен попытался сесть, но тело не слушалось. — Я помню как упал… и темноту… а потом… ничего… — Тебя отравили. — коротко ответил альфа, вставая и подходя ближе к кровати. — Мы выясним кто. Тэхен моргнул, пытаясь переварить информацию. Попытался снова сесть, и снова не смог. Чонгук протянул руку — здоровую — подложил под спину, помог приподняться и устроиться полусидя на подушках, поправил их, чтобы было удобнее. — Спасибо… — прошептал омега. Посмотрел на альфа внимательнее, заметил перевязанную руку, темные круги под глазами, запавшие щеки, бледность кожи. — Вы… вы ранены? — Царапина. Уже заживает. — Но как… откуда… — Не важно, — оборвал его Чонгук, опуская руку. — Важно то, что ты жив. Он сказал это просто, без особых эмоций, но Тэхен услышал как на последнем слове голос альфы дрогнул. Чонгук протянул руку снова, на этот раз касаясь чужой щеки тыльной стороной ладони, проверяя температуру, убеждаясь, что жар спал. Кожа была все еще теплее нормы, но уже не обжигающей. Тэхен замер от прикосновения. Его щеки окрасились слабым румянцем — первым признаком возвращающейся жизни. — Отдыхай, — наконец сказал Чонгук, направляясь к двери. — Тебе нужны силы. Он вышел из лазарета быстрым шагом, оставляя Тэхена наедине со своими воспоминаниями о ночах в бреду и о больших руках, крепко сжимающих его собственные. Прошла еще неделя. Тэхен постепенно шел на поправку. Он уже мог сидеть без поддержки, потом — ходить с помощью Сигни, держась за ее плечо. Аппетит вернулся, и Хельга строго следила, чтобы он ел регулярно — жидкие супы, каши, потом более твердая пища. Сигни навещала его каждый день, приносила весточки о Дымке — олененок скучал и это заставляло омегу улыбаться сквозь слабость. Чонгук приходил дважды в день. Утром и вечером. Проверял состояние, спрашивал у Хельги о прогрессе, приносил еду — всегда что-то особенное, припрятанное специально: свежий хлеб, мед, сушеные яблоки из последних зимних запасов. Но он стал другим. Более отстраненным. Более холодным. Он не задерживался надолго, не смотрел в глаза. Разговоры были краткими, формальными. Он входил, выполнял необходимое, уходил. Никакой нежности, которую Тэхен смутно помнил сквозь бредовый туман. Никаких прикосновений. Никакого тепла. Словно та трещина в ледяной стене, которую омега успел ощутить кончиками пальцев, снова заросла и стала только толще. Торфинн вернулся на семнадцатый день после отравления. Он ворвался в лазарет с громким стуком сапог, его массивная фигура заполнила дверной проем. Запах дороги, пота и кожи ворвался вместе с ним. — Ты жив! — с облегчением выдохнул ярл, подходя к кровати, где Тэхен сидел, опираясь на подушки. — Хельга слала гонцов, писала, что ты при смерти. Я думал, не застану тебя уже. — Я… уже в порядке… — тихо ответил Тэхен параллельно отстраняясь, когда Торфинн наклонился ближе. Ярл осмотрел его критически, его здоровый глаз скользнул по исхудавшему телу омеги. — Да-а, похудел только больше. Выглядишь совсем неважно. — Он повернулся к Хельге, которая стояла у стола, толкла что-то в ступке. — Кто это сделал? Кто его отравил? — Пока не знаем, — ответила целительница, не прекращая работу. — Молодой хевдинг допрашивал людей, проверял запасы, расспрашивал тех, кто готовил еду в тот день. Но никто ничего не знает. Или боятся говорить. Торфинн сжал кулаки, жилы на шее вздулись. — Найду. Клянусь всеми богами Асгарда, найду и разорву на части. Так, чтобы слышно было в соседних кланах. Но Тэхен видел — ярл был отвлечен. Его взгляд бегал, мысли были далеко. Проблемы на границах, торговые споры, внутренние дрязги клана, необходимость показать силу соседним ярлам — все это требовало внимания, времени, присутствия. Отравление супруга было важным, конечно, оскорблением чести. Но не первостепенным делом в череде обязанностей. Торфинн провел с ним около получаса, расспрашивая о самочувствии, обещая найти виновных, рассказывая о своих делах на севере. Потом поднялся, притянул Тэхена за подбородок и поцеловал грубо, требовательно, на глазах у Хельги. — Выздоравливай быстрее, — сказал он, отпуская омегу. — Мне нужен мой супруг здоровым. Тебе еще моих детей вынашивать. Он вышел, бросив обещание вернуться завтра. Тэхен лишь надеялся, что ярл не придет и через неделю. Дела всегда находились. А омега в лазарете никуда не денется. Тэхен остался один, вытирая губы от чужой слюны тыльной стороной ладони, чувствуя подкатывающую тошноту. Он смотрел в окно на серое, укутанное тучами небо и думал о том, что единственный человек, который действительно боролся за его жизнь, кто держал его в объятиях, согревая собственным телом, — был не его муж. А Чонгук. И от этой мысли становилось хорошо и плохо одновременно. Следующие дни Чонгук словно растворился. Тэхен больше не видел его в лазарете. Альфа перестал приходить с едой, перестал проверять его состояние. Хельга говорила, что молодой хевдинг очень занят — усиленные тренировки воинов, дозоры на границах, разбирательство внутренних споров клана. Все это требовало его присутствия. Но Тэхен чувствовал, что дело не в занятости. Чонгук избегал его. Когда омега, окрепнув достаточно, начал появляться в большом зале на трапезах, он искал альфу глазами в толпе. Но стоило их взглядам встретиться, альфа тут же отворачивался. Если Тэхен шел к ручью за водой и видел впереди знакомую широкую спину, Чонгук сворачивал в другую сторону, исчезал за углом постройки. Если омега работал в лазарете и слышал тяжелые шаги снаружи, надеясь, что это он — альфа проходил мимо, не заходя. Это причиняло боль. Тупую боль, которая ковыряла его и так израненную душу и селило неуверенность: вдруг те обрывки воспоминаний сквозь жар — большие теплые руки, низкий голос, шепчущий успокаивающие слова, чувство безопасности в крепких объятиях, — были всего лишь плодом его воспалившегося воображения?.. Старцы говорили, что есть силы, которые мощнее воли. Сильнее разума. Сильнее долга и чести. Это силы, которые живут глубоко в костях, в крови, в самой сути того, что делает человека человеком. И когда эти силы просыпаются, от них невозможно убежать. Можно только принять или сломаться, пытаясь сопротивляться. Чонгук не знал, что способен на такую нежность. На желание держать кого-то в объятиях не только для того, чтобы согреть или защитить, а просто потому что не может отпустить. На желание целовать тонкие пальцы, перебирать светлые волосы, прижиматься лбом к чужой ладони и просто дышать, впитывая запах, присутствие и саму суть другого человека. Это был пожар, который не получалось потушить силой воли. Можно было только не подходить к огню. Держаться на расстоянии. Не давать себе смотреть, прикасаться, чувствовать. И он так и делал. Он загасил чувства насильно, задавил их, заставил себя не думать. Отстранился, отступил в тень, вернулся к своему привычному состоянию — холодному, закрытому, непроницаемому. Он избегал Тэхена, потому что знал — достаточно одного взгляда, одного случайного прикосновения, и вся его хваленая выдержка рухнет. Достаточно услышать этот тихий голос, увидеть эту робкую улыбку, и он снова окажется там, на краю пропасти, готовый прыгнуть в бездну, не думая о последствиях. Есть вещи, которые нельзя изменить. Есть границы, которые нельзя переступать. Есть желания, которые нужно похоронить глубоко и никогда не выкапывать. Поэтому он держался на расстоянии. Превращал каждую встречу в пытку для них обоих, но это было необходимо. Потому что альтернатива была невозможной.