Aere

Торфинн сидел в большом зале за длинным дубовым столом, уставившись в кубок с разбавленным вином и размышляя о торговых путях, которые нужно было обезопасить к началу навигации. Огонь в центральном очаге потрескивал лениво, бросая неровные отблески на закопчённые стены, и в этом полумраке ярл казался ещё более массивным и грозным, чем обычно. Скрип двери заставил его поднять голову. Ульф вошёл торопливым шагом, его веснушчатое лицо было напряжённым, а в глазах плескалось нечто среднее между злорадством и притворной озабоченностью. Он остановился в нескольких шагах от ярла и склонил голову в коротком поклоне, но Торфинн заметил, как дёрнулся уголок его губ, едва сдерживая довольную ухмылку. — Великий ярл, — начал Ульф, понижая голос до заговорщического шёпота, хотя в зале кроме них никого не было, — я пришёл с вестями, которые не могу держать при себе. Долг перед кланом обязывает меня говорить, хотя язык не поворачивается… — Короче, Ульф, — оборвал его Торфинн, отставляя кубок. — У меня нет времени на твои витиеватые предисловия. Воин сглотнул и выпрямился, расправляя плечи. — Ваш сын, молодой хёвдинг, и ваш супруг… они проводят вместе подозрительно много времени. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Недавно их видели возвращающимися с конной прогулки. Вдвоём. Южанин сидел в седле перед молодым господином, и тот держал его… слишком близко для простой заботы о безопасности. Торфинн медленно откинулся на спинку своего резного кресла и скрестил массивные руки на груди. Его здоровый глаз прищурился, изучая лицо Ульфа с насмешливым недоверием. — И это всё? — В голосе ярла прозвучала откровенная скука. — Мой сын проехался верхом с мачехой, и ты решил, что это достойно моего внимания? После отравления я сам велел ему присматривать за омегой. Что здесь такого? — Но, великий ярл, — Ульф подался вперёд, — люди говорят… — Люди говорят много чего. — Торфинн резко подался вперёд, и Ульф невольно отступил на шаг. — А я скажу тебе, что думаю. Мой сын — суровая ледяная глыба, не способная на теплые чувства. Тем более к какому-то южному чужаку. Чонгук никогда не смотрел на омег, никогда не проявлял интереса, никогда не давал повода для подобных сплетен за все тридцать зим своей жизни. С чего бы ему вдруг начать сейчас? Ульф открыл рот, собираясь возразить, но ярл поднял руку, обрывая любые попытки. — Однако, — Торфинн задумчиво потёр подбородок, и в его глазу мелькнула искра, — ты напомнил мне кое о чём важном. Чонгуку давно пора обзавестись омегой. Он наследник, ему нужен собственный род, собственные дети. Я слишком долго позволял ему отмахиваться от этого вопроса. Ульф застыл, не веря своим ушам. Он пришёл сюда совсем с другой целью, надеясь посеять раздор между отцом и сыном, очернить ненавистного южанина, но разговор принял неожиданный поворот. — Устроим смотрины, — решил ярл, и его губы растянулись в довольной улыбке. — Соберём всех подходящих омег из поселения и окрестностей. Пусть мой сын наконец выберет себе достойную пару. А что касается твоих… наблюдений, — голос Торфинна стал холоднее, — советую тебе держать их при себе. Я не потерплю грязных сплетен о своей семье. Понял? — Да, господин, — Ульф склонился в глубоком поклоне, стараясь скрыть досаду, исказившую его лицо. Когда воин ушёл, Торфинн ещё долго сидел неподвижно, уставившись в пустоту перед собой. Его пальцы медленно барабанили по столешнице, выбивая монотонный ритм, а губы шевелились в безмолвном разговоре с самим собой. Он не верил в глупые сплетни, но осадок остался. Неприятный и колючий, который засел где-то глубоко и отказывался уходить. Новость о смотринах разлетелась по поселению быстрее лесного пожара. К полудню об этом знали все, от мала до велика, и молодые омеги буквально сияли от предвкушения. Они собирались группками у колодца, у ткацких станков, у общей прачечной, и их взволнованный шёпот заполнял воздух, словно гудение пчелиного роя. Тэхен узнал об этом случайно, проходя мимо двух молодых омег, которые стирали бельё у ручья. Он собирался пройти мимо, не желая привлекать внимание, но услышанное заставило его замереть на месте, спрятавшись за широким стволом старой ивы. — Ты представляешь, какая это будет ночь? — хихикала одна из них, полногрудая рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на носу. — Молодой хёвдинг такой огромный, такой сильный… Я слышала, что у таких больших альф и там всё… соответствующее. — Сигрун! — вторая, черноволосая и стройная, притворно охнула и хлопнула подругу по плечу. — Ты бесстыдница! — А что? Все об этом думают, просто стесняются говорить вслух. — Сигрун самодовольно усмехнулась. — Представь только: такие руки, такие плечи… Интересно, какой у него узел? Наверняка огромный. Бьюсь об заклад, любая омега после брачной ночи с ним неделю ходить не сможет! Обе расхохотались, и этот звук резанул Тэхена по ушам острее любого ножа. — А я слышала, — продолжила черноволосая, понизив голос до заговорщического шёпота, — что он никогда не влюблялся. Представляешь? Тридцать лет, и только гоны, бывало, с кем-то проводил, и больше ничего. Это какая же должна быть выдержка… и какой голод. Та, которую он выберет, познает все тридцать лет воздержания за одну ночь! Они снова захихикали, и Тэхен почувствовал, как его щёки вспыхивают болезненным румянцем. Он прижал ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу всхлип, и на негнущихся ногах отступил от своего укрытия, пятясь, пока не упёрся спиной в другое дерево. Смотрины. Чонгуку устраивают смотрины. Это означало, что ярл хочет женить своего сына. Хочет подобрать ему омегу, сильную, здоровую, способную родить крепких наследников. Не такого, как Тэхен, хрупкого и бесполезного, неспособного даже выносить собственного мужа. Он бросился прочь, не разбирая дороги, не видя, куда несут его ноги. Слёзы застилали глаза, горло сжималось от обиды и страха, а сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из груди и убежать далеко-далеко, туда, где не было этой боли. Он добрался до стойла и рухнул на солому рядом с Дымком, обхватывая руками колени и утыкаясь в них лицом. Олень, который за эти месяцы вырос до размеров молодого жеребца, обеспокоенно ткнулся мордой в плечо хозяина и тихонько заблеял. — Всё хорошо, маленький, — прошептал омега, хотя голос предательски дрожал. — Всё хорошо… Но ничего не было хорошо. Ничего. Чонгук узнал о смотринах от Ингрид. Тётка нашла его на тренировочной площадке, где он отрабатывал удары на деревянном манекене, вымещая на нём какое-то смутное раздражение, которое поселилось внутри с самого утра. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и ждала, пока племянник закончит. — Ты уже слышал? — спросила она, когда Чонгук наконец остановился, тяжело дыша. — О чём? — О смотринах. Твой отец решил, что тебе пора обзавестись омегой. Объявил об этом сегодня утром. Всё поселение уже гудит. Чонгук медленно опустил деревянный меч. Ингрид знала этот взгляд, холодный, тяжёлый, не предвещающий ничего хорошего. — Что? — Он хочет собрать всех подходящих омег и представить тебе. Говорит, что пора думать о наследниках. Чонгук швырнул меч в сторону, и тот с глухим стуком врезался в деревянную стену площадки. Несколько воинов, тренировавшихся поодаль, обернулись на звук, но быстро отвели глаза, увидев выражение лица молодого хёвдинга. — Где он? — В большом зале. Но, Чонгук… Он уже уходил, широкими злыми шагами, не дослушав, и Ингрид только покачала головой, глядя ему вслед. Она догадывалась, чем закончится этот разговор. Торфинн сидел на своём обычном месте, когда Чонгук ворвался в зал. Ярл как раз обсуждал что-то с одним из советников, но замолчал, увидев сына. — А, Чонгук! — он широко улыбнулся, словно не замечая грозовых туч, сгустившихся на лице наследника. — Я как раз собирался послать за тобой. У меня отличные новости! — Отмени это, — голос Чонгука был ледяным. — Что отменить? — Торфинн изобразил непонимание. — Смотрины. Этот детский сад. Отмени немедленно. Ярл переглянулся с советником и жестом отослал того прочь. Когда они остались одни, его улыбка стала шире, а глаз хитро прищурился. — Ну что ты, сын. Тебе давно пора остепениться. Найти себе хорошую омегу, завести детей. Ты уже не мальчик. — Мне не нужна омега. — Каждому альфе нужна омега. Это закон природы. — Торфинн встал и подошёл к сыну, хлопнув его по плечу. — Ну же, хотя бы взгляни на них. Одним глазком. Может, кто-нибудь приглянется? У нас много красивых, здоровых девушек. Любая была бы счастлива стать твоей. — Нет. Чонгук смотрел отцу прямо в глаза, и его взгляд не допускал возражений. — Мне не нужны эти омеги. Ни одна из них. Отмени смотрины. Я не буду в этом участвовать. Торфинн нахмурился, его хорошее настроение испарилось. Он не привык, чтобы ему так резко отказывали, даже собственный сын. — Но… — Это твоя прихоть, — отрезал Чонгук. — И ты это знаешь. У нас нет острой нужды в наследниках. Они стояли друг напротив друга, два упрямых альфы, и воздух между ними звенел от напряжения. Торфинн первым отвёл взгляд, рыкнув что-то себе под нос, и махнул рукой. — Ладно, делай как знаешь. Но ты не молодеешь, Чонгук. Когда-нибудь тебе всё равно придётся это сделать. Ты не можешь вечно быть один. — Я не один, — тихо ответил Чонгук, не оборачиваясь, и вышел, оставляя отца в недоумении. Тэхен сидел в стойле на охапке свежего сена, обнимая Дымка за шею и уткнувшись лицом в тёплую шерсть. — Что мне делать? — шептал омега, перебирая пальцами жёсткую шерсть. — Ему устраивают смотрины. Он выберет какую-нибудь красивую, сильную омегу, и всё закончится. Всё наше… что бы это ни было… Дымок тихо фыркнул, поводя ушами, словно пытался утешить хозяина по-своему. Тэхен слабо улыбнулся и погладил его по морде. — Ты хотя бы не оставишь меня, правда? Ты мой верный друг… — Ты разговариваешь с оленем. Тэхен вздрогнул всем телом и обернулся на голос. Чонгук стоял в дверях стойла. Омега не слышал, как он подошёл, слишком погружённый в собственные горести. — Я… да, я просто… — он торопливо поднялся с сена, отряхивая подолы туники, и смущенно отворнулся, пытаясь скрыть покрасневшие от недавних слез глаза. Но Чонгук уже шагнул ближе, и его руки обвили талию омеги сзади, притягивая к себе. Тэхен замер, чувствуя тепло широкой груди за спиной, ощущая, как чужое дыхание касается его макушки. Альфа медленно повёл носом от светлой макушки ниже, к уху, вдыхая знакомый медово-лавандовый аромат. Его губы коснулись нежной кожи за ушком омеги, едва ощутимо, словно крылья бабочки, и Тэхен задрожал в его объятиях, не зная, куда деть свои внезапно неловкие руки. Альфа прижался губами к изгибу шеи, оставляя невесомые поцелуи вдоль линии, где пульс омеги бился особенно отчаянно. Его руки крепче сжались на тонкой талии, притягивая хрупкое тело ближе, теснее, так, чтобы не осталось пространства между ними. — Как твой день? — хриплый шёпот опалил нежную кожу под ухом. — Я… — Тэхен сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, что было непросто, когда тёплые губы выводили узоры на его шее. — Помогал Хельге. Сортировал травы. — И? Омега закусил губу. Он не хотел говорить об этом, не хотел выглядеть жалким и ревнивым, но слова вырвались сами: — Я слышал… о смотринах. Омеги говорили… Чонгук замер, его губы застыли на изгибе плеча омеги. — Просто… просто услышал. Люди говорят, что ярл хочет женить вас. Что соберутся все омеги поселения, и вы выберете… — Глупости, — Чонгук развернул его к себе, крепко удерживая за плечи и заглядывая в карие глаза. — Никаких смотрин не будет. Я уже сказал отцу. — Правда? — Мне не нужны никакие омеги. Эти слова должны были успокоить, но почему-то кольнули ещё больнее. Никакие омеги. Включая его, Тэхена? Прежде чем омега успел что-то сказать, сильные руки внезапно подхватили его под колени, и Тэхен ахнул, инстинктивно вцепляясь в плечи альфы. Чонгук нёс его через стойло к тому месту, где стоял привязанный Йорген, его вороной жеребец, и Тэхен не успел опомниться, как оказался в седле. — Что… что вы делаете? Чонгук не ответил, только усмехнулся уголком губ и легко запрыгнул в седло позади омеги, усаживая того между своих бёдер. Одна рука обвила талию Тэхена, другая взялась за поводья. — Куда мы едем? — Омега попытался обернуться, но альфа не позволил, прижимая крепче. — Увидишь. Они выехали из стойла и направились к воротам поселения. Тэхен чувствовал жар чужого тела за спиной, ощущал размеренное дыхание, щекотавшее ухо, и его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно было на всё поселение. Поле за воротами уже не было белым. Весна брала своё, и снег отступил, обнажая бурую землю с первыми робкими островками зелени. Вечернее солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые оттенки, и в этом мягком свете мир казался умиротворённым и добрым. Чонгук направил коня к одинокому дубу, могучему и древнему, чья раскидистая крона возвышалась над полем как зелёная гора. Дерево росло здесь, наверное, сотни лет, его толстый корявый ствол мог бы обхватить разве что пятеро взрослых мужчин, взявшись за руки. Альфа остановил жеребца в тени дуба и спешился, бережно снимая омегу с седла. Потом достал из седельной сумки свёрнутые меха и расстелил их на молодой траве, указывая Тэхену садиться. Омега послушно опустился на мягкую подстилку, но Чонгук тут же потянул его на себя, усаживая к себе на колени спиной. Его большие руки обняли Тэхена поперёк живота, а подбородок устроился на макушке омеги. Спина прижималась к широкой тёплой груди, и Тэхен чувствовал, как ровно и сильно бьётся сердце альфы за его спиной. — Зачем мы здесь? — тихо спросил он. — Хотел показать тебе это место. Я приходил сюда ребёнком, когда хотел побыть один. Тэхен замолчал, поражённый этим неожиданным откровением. Чонгук так редко говорил о себе, о своём прошлом, о чём-то личном. Каждое такое признание было подарком, драгоценным и хрупким. Но его мысли уже уносились в другую сторону. Разговор омег у ручья всплыл в памяти, и Тэхен невольно напрягся в чужих объятиях. «Интересно, какой у него узел? Наверняка огромный…» «Та, которую он выберет, познает все тридцать лет воздержания за одну ночь!» Тэхен почувствовал, как жар приливает к щекам. Он думал о Чонгуке, взрослом, сильном альфе со своими потребностями, которые он наверняка подавлял все эти годы. Рано или поздно ему захочется близости. Захочется того, что Тэхен не знал, как дать. Его опыт с Торфинном не научил ничему, кроме страха и боли. Омега не знал, как доставить удовольствие партнёру, как быть желанным, как отвечать на ласку. Для него совокупление означало только одно: грубые руки, разрывающую боль, унижение и слёзы, которые он глотал, кусая губы до крови. А что будет, когда у Чонгука начнётся гон? Пойдёт ли он к Тэхену или найдёт другую омегу? Кого-то покрупнее, выносливее, способного выдержать напор такого сильного альфы? Мысль о том, что Чонгук может прикоснуться к кому-то другому, обжигала изнутри огнём ревности и обиды. Но разве Тэхен мог предложить ему хоть что-то? Он боялся близости как огня. Его тело сжималось от страха при одной мысли о том, что придётся снова пережить это… И всё же он не хотел, чтобы альфа искал замену. Не хотел терять его, даже не успев по-настоящему обрести. Решение созрело внезапно, горячее и отчаянное. Тэхен резко развернулся в объятиях Чонгука, оказываясь лицом к лицу с альфой. Их глаза встретились, и омега увидел собственное испуганное отражение в тёмной глубине чужих зрачков. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к завязкам на рубахе альфы, пытаясь развязать их непослушными руками. Чонгук перехватил его запястья, мягко, но крепко. — Что ты делаешь? Тэхен не ответил. Он не знал, как объяснить, не мог подобрать слов. Его никто не учил, как предлагать себя, как просить о близости. Он только хмурился, глядя на альфу из-под влажных ресниц, и тянулся губами к его губам, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, горькие и обжигающие. Чонгук отстранился, уворачиваясь от поцелуя. Боль пронзила Тэхена насквозь, острее любого клинка. Он не хочет. Не хочет даже целовать. Все эти нежные прикосновения, все эти слова, всё это было ложью, жалостью, пустотой… — Что происходит? — голос альфы прозвучал резче, чем он хотел, потому что омега в его руках вдруг задрожал и залился слезами. — Тэхен, что случилось? Но омега уже вырывался, отталкиваясь от широкой груди, пытаясь сбежать, спрятаться, исчезнуть. Стыд и разочарование душили его, не давая вздохнуть. Чонгук растерянно разжал руки, и Тэхен тут же откатился на край расстеленных мехов, свернулся калачиком, спрятав лицо в коленях, и зарыдал, содрогаясь всем телом. Альфа сидел неподвижно, пытаясь понять, что произошло. Минуту назад всё было хорошо, он держал омегу в объятиях, грел его своим теплом, а теперь… Он перебирал в голове каждое своё слово, каждое действие. Может, он сделал что-то не так? Может, напугал своей резкостью? Он ведь плох в таких вещах, никогда не ухаживал за омегами, не знал, как правильно обращаться с их хрупкими сердцами. Он слишком угрюмый, слишком немногословный, слишком… слишком всё не так. Чонгук осторожно протянул руку и коснулся светлых волос, поглаживая спутанные пряди. Он не понимал, что сделал не так, как посмел обидеть это хрупкое существо, что сейчас так горько льет слезы?.. — Поговори со мной, — попросил он тихо. Тэхен всхлипнул, не поднимая головы. — Я глупый, — его голос был сдавленным, едва различимым. — И моя истерика тоже глупая. Простите. — Не прячься. — Пальцы альфы мягко, но настойчиво потянули его за подбородок, заставляя поднять заплаканное личико. — Посмотри на меня. Скажи, что тебя гложет. Я стал причиной этих слёз? Карие глаза, покрасневшие и распухшие, наконец встретились с тёмными. В них плескалась такая боль, такая отчаянная обида, что у Чонгука сжалось сердце. — Вы меня что, не хотите? — выпалил Тэхен, и это прозвучало по-детски, беспомощно и глупо. Чонгук замер, переваривая услышанное. — Что? — Не хотите! — слёзы потекли снова, и омега яростно вытирал их тыльной стороной ладони. — Я слышал, как те омеги говорили… про брачную ночь, про… про вас… И я подумал… вы же взрослый альфа, у вас наверняка были другие, те, кто лучше меня, красивее, опытнее… А я ничего не знаю, не умею, боюсь… И вы меня даже целовать не хотите! — последние слова вырвались на одном дыхании, болезненным выплеском всего, что копилось внутри. Чонгук сидел неподвижно, потрясённый этим признанием, и его мозг лихорадочно обрабатывал информацию, складывая разрозненные кусочки в единую картину. Слова омеги звенели в ушах, отдавались эхом в пустоте, которая вдруг разверзлась где-то в груди. Омеги сплетничали. Тэхен услышал. Решил, что Чонгук его не хочет, потому что… потому что он не поцеловал его? Потому что сдерживался все эти дни и ночи, берёг, старался не напугать, не надавить, не причинить боль израненному сердцу? Горькая ирония этого непонимания обожгла альфу изнутри. Он думал, что поступает правильно. Думал, что даёт омеге время, пространство, возможность привыкнуть и довериться. А вместо этого заставил его сомневаться, страдать, плакать этими горькими слезами, которые сейчас текли по персиковым щёкам и капали на тёмные меха. Чонгук резко дёрнул омегу за руку, одним плавным движением снова усаживая его к себе на колени. Тэхен охнул от неожиданности, но не успел ничего сказать, потому что альфа уже прижался своим лбом к его лбу, и их дыхания смешались в узком пространстве между губами. Влажные ресницы омеги щекотали кожу Чонгука, и он чувствовал каждый дрожащий вздох, каждый всхлип, который Тэхен пытался подавить. — Глупый омега, — выдохнул альфа, и в его обычно суровом голосе звучала топленая нежность. — Мой глупый маленький омега. Тэхен всхлипнул громче, пытаясь отвернуть заплаканное личико, спрятать свой позор и свою слабость, но Чонгук не позволил. Его большие ладони, огрубевшие от меча и поводьев, но сейчас невыносимо нежные, обхватили лицо омеги, удерживая на месте. Большие пальцы медленно стирали дорожки слёз с мокрых щёк, скользя по атласной коже с такой осторожностью, словно альфа боялся повредить её неловким движением. — Ты думаешь, я тебя не хочу? — Чонгук тихо рассмеялся, и этот смех был горьким, почти болезненным, полным невысказанных слов и сдерживаемых желаний. — Ты хоть представляешь, каких усилий мне стоит сдерживаться рядом с тобой? Каждый день. Каждую минуту. Карие глаза распахнулись, влажные и растерянные, как у оленёнка, застигнутого врасплох. В них плескалось столько эмоций сразу: недоверие, надежда, страх обмануться снова, робкая радость, которая боялась выйти наружу. — Но тогда… почему… — голосок Тэхена был хриплым от слёз, тоненьким и дрожащим. — Почему вы ни разу не… — Потому что я хотел, чтобы твой первый поцелуй был правильным. Чонгук провёл кончиками пальцев по скуле омеги, едва касаясь, словно тот был драгоценным фарфором, который может разбиться от слишком сильного прикосновения. Его тёмные глаза неотрывно смотрели в карие, и в этом взгляде было столько всего, что Тэхен забыл, как дышать. — Не из страха, — продолжал альфа, и его низкий голос обволакивал, укутывал, согревал изнутри. — Не потому, что ты боишься, что я посмотрю на кого-то другого. Хотел, чтобы ты был уверен в своём выборе. Чтобы ты знал, что я никуда не тороплюсь. Что я буду ждать столько, сколько потребуется. Год. Десять. Или всю оставшуюся жизнь. Слёзы снова покатились по щекам Тэхена, но теперь в них не было горечи. Они были тёплыми, светлыми, как весенний дождь после долгой засухи. — Я знаю, через что тебе пришлось пройти, — голос Чонгука стал ещё тише, ещё мягче. — Я догадываюсь, что сделал с тобой мой отец. Каждый раз, когда ты вздрагиваешь от резкого движения, когда прячешь глаза, когда твоё тело напрягается от страха… Я вижу. И последнее, чего я хочу, это напугать тебя или причинить боль. Тэхен смотрел на него, и в груди поднималось нечто необъятное, слишком большое, чтобы уместиться в маленьком теле омеги. — Мне не нужен никто, кроме тебя, — продолжал Чонгук, и каждое слово падало как капля целебного бальзама на израненное сердце. — Никакие смотрины. Никакие другие омеги. Только ты. Омега всхлипнул громче, и плотину прорвало окончательно. Слёзы полились рекой, неудержимым потоком, который невозможно было остановить. Тэхен прижался к широкой груди альфы, вцепившись пальчиками в грубую ткань его рубашки так крепко, словно боялся, что Чонгук исчезнет, растает как утренний туман, окажется всего лишь сном. Он ластился, тёрся щекой о тёплую кожу в вырезе ворота, вдыхал родной запах хвои и дыма, и не мог остановить ни слёзы, ни дрожь, которая сотрясала всё его тело. Он был похож на побитого котёнка, который наконец нашёл своего хозяина после долгих дней блужданий под холодным дождём. — Простите, — бормотал он сквозь всхлипы, уткнувшись носиком в ключицу альфы. — Простите меня, я такой дурак, я надумал себе всякого, я испугался… Чонгук обнял его крепче, одной рукой прижимая к себе за талию, другой зарываясь в светлые волосы и мягко массируя затылок. Он покачивал омегу в своих руках, и шептал на ухо успокаивающие слова, которых сам от себя не ожидал, которые никогда раньше не срывались с его губ. — Я сам виноват. Надо было сказать тебе раньше. Надо было объяснить. Я думал, что поступаю правильно, а вместо этого заставил тебя страдать. Тэхен мотнул головой, размазывая слёзы по чужой рубашке. — Нет, вы… вы всё делали правильно. Это я… я сам себя накрутил. Я услышал, как они говорили про брачную ночь, про то, какой вы… какой вы будете… И я подумал, что вы ждёте кого-то такого же страстного, такого же умелого, а я… я же ничего не умею, ничего не знаю, я только боюсь… — Хватит, — Чонгук мягко, но настойчиво приподнял его лицо за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Хватит так говорить о себе. Мне не нужен никто умелый. Мне нужен ты. Такой, какой ты есть. Понял? Тэхен шмыгнул носом, глядя на него снизу вверх мокрыми блестящими глазами. В свете, который пробивался сквозь кроны деревьев, его лицо казалось почти неземным: светлая кожа, тёмные ресницы, слипшиеся от слёз, припухшие губы, которые он нервно покусывал. — Тогда… тогда не нужно ждать подходящего момента, — прошептал он, и его голосок дрожал, срывался на каждом слове. — Пожалуйста. Я хочу… я хочу, чтобы вы меня поцеловали. Сейчас. Здесь. Чонгук замер. Всё его тело окаменело в один миг, каждый мускул напрягся, словно перед прыжком в бездну. Он смотрел в эти карие глаза, в эти блестящие от слёз омуты, в которых можно было утонуть и никогда не выплыть, и чувствовал, как внутри разгорается пламя. То самое пламя, которое столько ночей не давало ему спать, которое заставляло его просыпаться в холодном поту после снов, где этот омега был рядом, был его, принадлежал ему полностью. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с удвоенной силой, гоняя кровь по венам, наполняя тело жаром. — Ты уверен? — его голос стал хриплым, низким, почти рычанием. — Подумай хорошо. Потому что если ты скажешь да… я не знаю, смогу ли я остановиться. Тэхен сглотнул, и Чонгук проследил взглядом, как дёрнулось его горло. Омега не отвёл глаз, хотя в их глубине плескался страх, смешанный с чем-то тёмным и манящим. — Уверен, — выдохнул он. Альфа медленно поднял руку и коснулся лица омеги. Его пальцы, грубые и мозолистые, скользнули по щеке с такой осторожностью, словно он прикасался к крылу бабочки. Он обвёл кончиками пальцев изгиб скулы, очертил линию челюсти, острую и нежную одновременно, коснулся краешка подбородка. Движения были нарочито медленными, почти мучительными, словно Чонгук хотел запомнить каждую секунду этого момента, выжечь его в памяти калёным железом, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не забыть. Его пальцы дрожали, совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Тэхен чувствовал эту дрожь, и она отзывалась где-то глубоко внутри него. Омега затаил дыхание. Его сердце колотилось так громко, что наверняка альфа слышал его бешеный стук сквозь тонкую ткань туники, сквозь кожу и кости, сквозь всё, что разделяло их. Он не шевелился, боясь спугнуть магию этого мгновения, боясь, что стоит ему дёрнуться, моргнуть, вздохнуть слишком громко, и всё исчезнет, как утренний туман под первыми лучами солнца. Большой палец Чонгука коснулся его нижней губы. Грубая подушечка прошлась по нежной коже, мягко надавила, и Тэхен непроизвольно приоткрыл рот, выпуская короткий дрожащий вздох. Глаза омеги были огромными, тёмными от расширившихся зрачков. — Такой красивый, — прошептал альфа, в его чёрных, как смоль, глазах плескался огонь, который он больше не пытался скрывать. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый. Чонгук склонился ниже, и Тэхен почувствовал его дыхание на своих губах. Их носы почти соприкасались, и время словно остановилось, замерло на этом последнем миллиметре между ними. Тэхен чувствовал жар, исходящий от лица альфы, видел каждую его ресницу, каждую крошечную родинку на коже, каждый изгиб губ. Его собственные губы горели в предвкушении, и он невольно облизнул их, увлажняя пересохшую кожу. Чонгук втянул воздух сквозь зубы, и его зрачки расширились ещё больше, почти полностью поглотив радужку. А потом он его поцеловал. Это было как первый глоток воды после долгой жажды, как первый луч солнца после бесконечной зимы, как возвращение домой после многих лет скитаний по чужим землям. Губы Чонгука накрыли губы Тэхена мягко, почти невесомо, словно он целовал лепесток первоцвета, боясь помять или повредить его неосторожным движением. Тэхен вздрогнул всем телом. Его пальцы, которые до этого неподвижно лежали на груди альфы, сами собой сжались, комкая грубую ткань рубашки. Ресницы затрепетали и сомкнулись, отрезая весь мир, оставляя только это прикосновение, только это тепло, только этот момент, который он хотел растянуть на вечность. Губы Чонгука были тёплыми и на удивление мягкими для такого сурового воина. Они двигались неторопливо, осторожно изучая рельеф чужого рта, пробуя на вкус солёную влагу от недавних слёз, согревая дыханием. Альфа целовал его так, словно хотел распробовать каждую крошечную частичку этого поцелуя, растянуть его на целую вечность, запомнить навсегда. Омега издал тихий, почти жалобный звук, который родился где-то глубоко в горле и сам собой сорвался с губ. Чонгук откликнулся на него низким рычанием, вибрацией, которая зародилась в широкой груди и передалась Тэхену через точки их соприкосновения. Одна большая рука крепче обхватила талию омеги, притягивая ближе, так близко, что между их телами не осталось ни дюйма пространства. Другая зарылась в светлые волосы, перебирая шелковистые пряди, мягко удерживая затылок. Поцелуй углубился, стал смелее, настойчивее, но не грубее. В каждом движении губ Чонгука чувствовалась сдерживаемая страсть, огромная сила, которую он контролировал, не давая ей вырваться наружу. Он провёл языком по нижней губе омеги, мягко, вопросительно, прося разрешения, и Тэхен приоткрыл рот, впуская его, позволяя исследовать, позволяя забирать всё, что альфа захочет взять. Их языки встретились, робко, неумело, и Тэхен задохнулся от ощущений, которые обрушились на него, словно волна во время шторма. Голова закружилась, перед закрытыми глазами заплясали разноцветные искры, и омега вцепился в плечи Чонгука, чтобы не упасть, хотя он и так сидел, надёжно удерживаемый сильными руками. Это было ничто из того, что он знал раньше. Ничего общего с грубыми, небрежными поцелуями Торфинна, после которых хотелось прополоскать рот и забыть, что это вообще происходило. Те поцелуи были вторжением, захватом, демонстрацией власти. Этот поцелуй был подарком, обещанием, нежным признанием без слов. Чонгук целовал его так, будто Тэхен был чем-то драгоценным, редким, единственным в своём роде. Чем-то, что стоит беречь всю жизнь. Чем-то, что достойно всей нежности, на которую способно суровое сердце воина. Тэхен почувствовал, как защипало в носу от подступающих слёз счастья. Он и не думал, что можно плакать от радости, но сейчас, с губами альфы на своих губах, с его теплом вокруг себя, с его запахом в каждом вдохе, омега понял, что счастье тоже может быть таким острым, таким пронзительным, что его невозможно вынести без слёз. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Тэхен открыл глаза медленно, с трудом, словно они налились свинцом, и увидел лицо Чонгука совсем близко. Его потемневшие от желания зрачки, в которых плясали отблески звёзд. Его припухшие губы, влажные и приоткрытые. Лёгкий румянец на обычно бледных щеках, который делал сурового воина почти мальчишкой. — Ещё, — выдохнул омега, и его голос был умоляющим, почти жалобным. — Пожалуйста. Ещё. Не останавливайтесь. Чонгук не смог отказать. Не смог бы, даже если бы сама богиня Фрейя приказала ему остановиться. Он снова припал к сладким губам, и этот поцелуй был уже другим. Более глубоким, более жадным, более откровенным. Альфа целовал его так, словно хотел забрать всё дыхание, всё тепло, всю душу до последней капли, но при этом каждое его прикосновение оставалось бережным и ласковым. Омега обнял его за шею, притягивая ближе, переплетая пальцы на затылке, зарываясь в тёмные волосы. Их тела прижались друг к другу, грудь к груди, сердце к сердцу, и Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука, быстро, гулко, в унисон с его собственным. Он чувствовал жар чужого тела сквозь одежду, чувствовал, как вздымается мощная грудь под его ладонями при каждом вдохе, как напрягаются мускулы на спине, когда Чонгук сдерживается, чтобы не опрокинуть его на меха и не покрыть поцелуями с головы до ног. Они целовались долго, до горящих губ, до головокружения, до звёзд перед закрытыми глазами. Чонгук отрывался только затем, чтобы осыпать лёгкими поцелуями его щёки, ещё влажные от слёз. Его губы скользили по коже, собирая остатки соли, согревая своим дыханием. Потом он целовал виски, ощущая под губами частый пульс. Потом кончик носа, и Тэхен невольно хихикнул, потому что было щекотно. Потом веки и лоб, потом снова щёки, потом уголки губ, дразня, обещая. И каждый раз Чонгук возвращался к губам снова и снова, словно не мог напиться, словно это была живая вода, без которой он умрёт. Когда они наконец остановились, Тэхен чувствовал себя так, будто летал. Всё его тело гудело от нежности, губы покалывало и пульсировало, а сердце пело, переполненное счастьем, которое грозило разорвать грудную клетку. Чонгук осторожно улёгся на меха, увлекая омегу за собой. Он устроил Тэхена на своей груди, и омега уткнулся носиком в изгиб его шеи, в то тёплое местечко между плечом и подбородком, где так уютно и так пахло домом. Большая ладонь легла на спину и начала медленно поглаживать, от лопаток до поясницы и обратно, снова и снова, убаюкивающими движениями. Другая рука лежала на талии, надёжная и тёплая, не давая Тэхену скатиться, удерживая на месте. Омега слушал, как бьётся сердце альфы под его щекой. Он вдыхал знакомый запах хвои и кожи, и ему казалось, что он нашёл своё место в мире. Вот здесь, на этой широкой груди, в этих сильных руках. — Отдыхай, — прошептал Чонгук в его макушку, касаясь губами светлых волос. — Я никуда не уйду. Буду здесь, когда ты проснёшься. Тэхен хотел ответить, но усталость уже накатывала тяжёлой волной. Слишком много слёз, слишком много эмоций, слишком много всего за один день. Его веки были тяжёлыми, тело расслабленным, а сердце наконец-то спокойным. Последнее, что он чувствовал, проваливаясь в тёплую темноту сна, были губы Чонгука на его виске, нежные и сухие, и тихое: — Мой. И Тэхен улыбнулся сквозь сон, потому что впервые в жизни это слово не пугало его. Впервые оно звучало не как оковы, а как обещание. Не как клетка, а как крылья. Он был чей-то. Он был нужен. Он был любим.