Aere

Серый рассвет сочился сквозь низкие облака, окрашивая крыши длинных домов в свинцовые тона, и дым из очагов поднимался вертикально вверх, застывая столбами в неподвижном воздухе. Большой зал ярла уже наполнялся людьми задолго до того, как солнце пробило наконец тяжёлую пелену туч. Воины рассаживались на длинных скамьях вдоль стен, негромко переговариваясь между собой, и звук их голосов сливался в низкий гул, похожий на отдалённый морской прибой. Огонь в центральном очаге потрескивал ровно и сыто, разбрасывая вокруг тёплые отблески, которые плясали на потемневших от копоти балках потолка. Торфинн восседал на своём высоком резном кресле во главе зала, массивный и неподвижный, словно каменный идол. Его глаз скользил по лицам собравшихся с хищным вниманием, подмечая каждый взгляд, каждый жест, каждое недосказанное слово. Сегодня созывался совет старейшин для решения вопросов о весенних торговых путях, и это была та редкая возможность, когда вся власть клана собиралась под одной крышей. Тэхен вошёл в зал позади Ингрид, стараясь ступать тихо и держаться в тени. Его сердце колотилось где-то в горле от волнения, ведь он впервые присутствовал на подобном собрании в качестве супруга ярла. Традиция требовала его присутствия, Ингрид объяснила это накануне вечером, но от понимания своего долга легче на душе не становилось. Омега занял отведённое ему место на низкой скамье слева от трона Торфинна, сложил руки на коленях и постарался сделаться как можно более незаметным. Ингрид села рядом, её присутствие успокаивало, хотя женщина сама выглядела напряжённой, и её пальцы то и дело теребили грубую ткань платья. Старейшины клана занимали почётные места ближе всего к очагу. Тэхен насчитал семерых седобородых мужчин, чьи лица были изборождены морщинами, а глаза хранили память о бесчисленных битвах и суровых зимах. Они сидели неподвижно, величаво, и каждый из них носил на поясе меч с рукоятью, украшенной серебром и резной костью. За ними располагались командиры боевых отрядов, сильные альфы в расцвете лет, с жёсткими взглядами и мозолистыми ладонями. Дальше теснились рядовые воины, а у самых дверей топтались ремесленники и торговцы, которым дозволялось присутствовать, но не подавать голоса без особого приглашения. И там, по правую руку от Торфинна, на месте наследника сидел Чонгук. Тэхен позволил себе украдкой взглянуть на него и тут же пожалел об этом, потому что сердце сбилось с ритма и пропустило удар. Альфа был одет в тёмную кожаную броню поверх чёрной рубахи, его волосы были убраны назад и стянуты в низкий хвост, открывая резкие черты лица и шрам на брови. Он сидел прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, и весь его облик излучал ту тихую, сдержанную силу, которая заставляла людей невольно понижать голос в его присутствии. Чонгук не смотрел на Тэхена. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, на пляшущие языки пламени, и омега не мог прочитать ни единой эмоции на этом застывшем лице. Ярл грузно поднялся со своего кресла, и разговоры в зале мгновенно стихли. — Воины и старейшины клана Йормунгандов! — голос Торфинна раскатился под сводами, тяжёлый и властный. — Зима отступает, море освобождается ото льдов, и пришло время решить, какими путями потекут наши товары к берегам соседних кланов и дальним землям. Он сделал паузу, обводя собравшихся тяжёлым взглядом. — Говорите по очереди, и пусть ваши слова будут взвешены, как золото на весах. Первым поднялся Гуннар Серый, старейший из старейшин, чья борода была белой как снег, а голос всё ещё звенел сталью несмотря на преклонные годы. — Ярл, торговый путь через проливы к данам был безопасным три последних года, но теперь у меня есть известия, что клан Волчьей Скалы претендует на право собирать пошлину с каждого проходящего корабля. Если мы согласимся, это ударит по нашей прибыли. Если откажемся, рискуем получить их драккары на хвосте. Торфинн нахмурился, пальцы его забарабанили по подлокотнику кресла. — Сколько они хотят? — Десятую часть от стоимости груза. По залу прокатился недовольный ропот. Десятая часть была грабежом средь бела дня, и все это понимали. — Наглость! — рыкнул один из воинов, коренастый альфа с рыжей бородой. — Пусть попробуют взять хоть монету с моих кораблей! — Легко говорить, Бранд, — осадил его Гуннар. — Но стоит ли развязывать войну из-за торговых путей, когда у нас не хватает людей после прошлогоднего мора? Обсуждение затянулось. Тэхен слушал внимательно, пытаясь разобраться в хитросплетениях северной политики, в названиях кланов и именах ярлов, которые упоминались вскользь, словно всем они были хорошо известны. Он наблюдал за тем, как Торфинн управляет собранием, как его жёсткая рука то давала волю спорам, то пресекала их одним властным жестом. И он смотрел на Чонгука. Альфа по большей части молчал, но иногда, когда споры заходили в тупик, подавал голос коротко и веско, предлагая компромиссы, которые другим не приходили в голову. Его слова были точными, лишёнными лишних украшений, и старейшины слушали его с уважением, которое нельзя было купить или выторговать. Ульф тоже присутствовал на совете, сидел в тени у дальней стены среди прочих воинов. Тэхен почувствовал на себе его взгляд задолго до того, как решился посмотреть в ту сторону, будто чья-то холодная рука скользнула по спине, оставляя неприятный озноб. Когда омега всё же повернул голову, их глаза встретились на мгновение, и он увидел в глубине этих водянистых зрачков ненависть, которую даже не пытались скрывать. Ульф кривил губы в едва заметной усмешке, и всё его лицо было перекошено застарелой злобой. Тэхен поспешно отвёл взгляд, стараясь унять дрожь в пальцах. Он знал, что Ульф не простит ему унижения, которое получил после конфликта с Чонгуком, знал, что где-то там, в тёмных углах его сознания, уже зреет план мести. Эта мысль холодила кровь, но омега заставил себя сосредоточиться на происходящем в зале. Торговые пути обсудили, перешли к вопросам распределения припасов на случай неурожая. И тут встал человек, которого Тэхен раньше не замечал, немолодой альфа с обветренным лицом и шрамом через всю щёку. — Ярл, — начал он, и голос его был хриплым от волнения, — я прошу справедливости в споре между моей семьёй и семьёй Харальда Кривого. Дело касается земли у Волчьей Балки, той самой, что принадлежала моему отцу, а до него деду. Торфинн жестом приказал ему продолжать, и человек заговорил быстрее, сбивчивее, путаясь в словах от нервозности. — Три зимы назад мой отец занял серебро у Харальда, чтобы пережить голодный год. Долг был выплачен сполна, я сам отнёс последнюю монету в его дом прошлой осенью. Но теперь Харальд утверждает, что земля по праву принадлежит ему, потому что мой отец якобы заложил её в обеспечение займа. Это ложь, ярл! Никакого залога не было, есть свидетели! Из другого конца зала поднялся тучный мужчина с маслянистыми глазами и тонкими губами, которые сложились в неприятную улыбку. — Свидетели? — протянул он насмешливо. — Твои свидетели, Эйрик, это твой двоюродный брат и его сын. Конечно, они скажут то, что ты хочешь услышать. А у меня есть запись на бересте, сделанная рукой твоего покойного отца. Там ясно сказано о залоге. — Эта запись поддельна! — вспыхнул Эйрик. Зал загудел, голоса смешались в хаосе обвинений и оправданий. Торфинн хлопнул ладонью по подлокотнику с такой силой, что звук эхом разнёсся под сводами. — Тихо! Он обвёл обоих спорщиков тяжёлым взглядом, и в его единственном глазу не было ни капли сочувствия, только холодный расчёт. — Запись на бересте, — произнёс он медленно. — Показывай. Харальд с видимым удовольствием извлёк из-за пазухи свёрнутый кусок коры и протянул его ярлу. Торфинн развернул бересту, пробежал глазами по корявым рунам. — Здесь действительно говорится о залоге, — констатировал он без эмоций. — Земля переходит к Харальду. — Но ярл! — Эйрик побледнел как полотно. — Это подделка! Мой отец никогда бы не заложил землю предков! — У тебя есть доказательства подделки? — Нет, но… — Тогда разговор окончен. — Торфинн отбросил бересту в сторону Харальда. — Земля твоя по праву. Эйрик стоял неподвижно, и Тэхен видел, как дрожат его плечи, как беззвучно шевелятся губы, подбирая слова, которые могли бы изменить приговор. Но слов не было. Против записи с якобы подписью отца он ничего не мог противопоставить. — Это несправедливо… — прошептал он наконец, и голос его сломался на последнем слоге. — Справедливость это то, что решает ярл, — холодно ответил Торфинн. — Или ты ставишь под сомнение моё право судить? Эйрик опустил голову и отступил в тень, раздавленный, униженный, лишённый последней надежды. Тэхен сглотнул, чувствуя горечь во рту. Это было неправильно. Он видел, как алчно блестели глаза Харальда, видел подозрительную гладкость бересты, которая выглядела слишком новой для записи трёхлетней давности. И он понимал, что настоящая справедливость осталась где-то далеко за стенами этого зала, погребённая под властью сильного над слабым. Он украдкой взглянул на Чонгука и увидел то, что ожидал. Альфа хмурился. Это была едва заметная складка между бровями, лёгкое напряжение в линии челюсти, но Тэхен научился читать это лицо лучше, чем любую книгу. Чонгук был недоволен решением отца. Его пальцы, лежащие на колене, чуть сжались, а взгляд потемнел ещё больше. Но он молчал. Совет продолжился, и следующие вопросы решались в том же духе, быстро, безапелляционно, без оглядки на тех, кто оказывался в проигрыше. Торфинн вершил суд с уверенностью человека, привыкшего к беспрекословному подчинению, и никто не смел возражать. Никто, кроме… — Отец. Торфинн повернул голову к сыну, на лице его застыло удивление, смешанное с раздражением. — Что? — Дело Эйрика. — Чонгук поднялся со своего места, и его высокая фигура отбросила длинную тень через весь зал. — Я хочу сказать слово. Ропот прокатился по рядам воинов и старейшин. Сын ярла открыто ставил под сомнение уже принятое решение. Такое случалось нечасто. — Говори, — недовольно процедил Торфинн. — Запись на бересте выглядит подозрительно, — сказал Чонгук ровно. — Кора слишком свежая для документа трёхлетней давности. Руны нанесены неровно, словно кто-то торопился или копировал чужую руку. И сам Эйрик клянётся честью своего рода, что залога не было. — Это его слово против слова Харальда, — перебил Торфинн. — Это слово воина, который сражался рядом с нами в трёх походах, против слова торговца, который ни разу не поднимал меча в защиту клана. Тишина была почти осязаемой. — Я предлагаю дать Эйрику время найти дополнительные доказательства, — продолжил Чонгук. — Один месяц. Это справедливо. Торфинн поднялся с кресла, и теперь они стояли друг напротив друга, отец и сын, два альфы, каждый из которых не привык уступать. — Решение уже принято, — голос ярла был ледяным. — Решение можно пересмотреть, если появятся новые обстоятельства. — Нет. Они смотрели друг другу в глаза, и воздух между ними звенел от напряжения. Тэхен задержал дыхание, наблюдая за этой безмолвной схваткой. Торфинн первым отвёл взгляд. — Достаточно. — Он снова опустился на кресло, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Моё слово это закон. Или ты забыл об этом, сын? Чонгук промолчал. Он сел обратно на своё место, и лицо его снова стало непроницаемым, замкнутым, как крепостные ворота на засове. Но Тэхен видел, чего стоило ему это подчинение, видел, как побелели костяшки, как дёрнулся мускул на скуле. Совет завершился вскоре после этого, и люди начали расходиться, унося с собой шёпот обсуждений и недосказанные слова. Тэхен поднялся вслед за Ингрид, чувствуя странную смесь восхищения и тревоги. Чонгук попытался противостоять отцу ради справедливости, пусть даже безуспешно. Это говорило о нём больше, чем тысячи громких слов. Бьёрн нашёл Чонгука у колодца на заднем дворе, когда зал опустел и последние воины разбрелись по своим делам. Альфа стоял, опираясь локтями о каменный край, и смотрел в тёмную воду, где отражалось серое небо. — Ты рисковал, — сказал Бьёрн, останавливаясь рядом. — Знаю. — Торфинн не любит, когда ему перечат публично. Чонгук не ответил. Его челюсть была сжата, на лице застыл холод. Бьёрн вздохнул и облокотился о колодец рядом с другом. — Эйрик заслуживал защиты. Харальд всем известный мошенник, только доказать никто не может. — Я знаю. — Твоя мать… — Бьёрн осёкся, но потом продолжил мягче. — Твоя мать умела смягчать его. Раньше такие решения выносились иначе. Чонгук наконец повернул голову, и в его глазах тлела та боль, которую он обычно прятал за маской безразличия. — Мать умерла десять лет назад, Бьёрн. И вместе с ней умерла та часть отца, которая знала милосердие. Бьёрн помолчал, подбирая слова. — Расскажи мне о ней. Ты никогда не говорил… Чонгук отвернулся снова, глядя куда-то за горизонт, туда, где фьорд впадал в открытое море. — Она была… светом. — Его голос стал глуше, словно каждое слово давалось с трудом. — Не просто красивой омегой, как говорят те, кто её помнит поверхностно. Она была мудрой. Справедливой. Она видела людей насквозь и умела находить в каждом лучшее, даже когда казалось, что лучшего в человеке не осталось. Он замолчал, и воспоминания накатили волной, тяжёлой и неумолимой. Двадцать зим назад Маленький Чонгук сидел на полу у очага, завёрнутый в медвежью шкуру, которая была ему велика и волочилась по полу пушистым хвостом. Языки пламени отбрасывали на его лицо тёплые блики, а рядом, на низкой скамье, сидела мать, расчёсывая его спутанные после игр волосы. — Почему воины смеялись надо мной? — спросил он, надув губы. — Я же победил Олафа в поединке. Мать улыбнулась мягко, и от этой улыбки весь мир казался безопасным. — Они не смеялись, а поражались тебе. Потому что Олаф старше тебя на три зимы, сынок. Никто не ожидал, что ты его одолеешь. — Но я одолел! — Одолел. — Она отложила гребень и взяла его лицо в ладони, заглядывая в глаза. — И именно поэтому ты должен запомнить то, что я сейчас скажу. Чонгук притих. — Быть сильным, значит защищать тех, кто слабее. Не унижать, не насмехаться, не использовать силу во зло. Настоящий воин поднимает меч только ради справедливости, только чтобы защитить тех, кто не может защитить себя сам. — Даже омег? — Особенно омег. — Её голос стал серьёзнее. — Омеги несут в этот мир жизнь, Чонгук. Без них не было бы ни воинов, ни ярлов, ни самого клана. Они заслуживают уважения и защиты, не потому что слабее, а потому что их дар бесценен. — А отец говорит, что омеги должны подчиняться альфам. — Твой отец многое знает о войне и мало о любви. — Мать улыбнулась снова, но теперь в её глазах мелькнула грусть. — Когда-нибудь ты найдёшь своего омегу, Чонгук. И тогда ты поймёшь, что подчинение это не то, чего стоит желать от любимого человека. Партнёрство, уважение, взаимная забота, вот что делает связь крепкой. Он не понял тогда всего, что она говорила. Был слишком мал, слишком занят мыслями о мечах и поединках. Но слова запали в душу, пустили корни где-то глубоко внутри, чтобы прорасти много лет спустя. — Обещай мне, — сказала мать, — что никогда не станешь тем, кто причиняет боль ради удовольствия. Что никогда не будешь смотреть на омег как на вещи. Обещай. — Обещаю, мама. Она поцеловала его в лоб, и мир снова стал простым и понятным. Десять зим назад Погребальный костёр горел высоко, взметая искры к ночному небу. Тело матери лежало на вершине поленницы, укрытое белым погребальным покрывалом, и пламя уже лизало края ткани. Чонгук стоял рядом с отцом, двадцатилетний воин, уже прославившийся в первых походах, уже убивший первого врага. Но сейчас он чувствовал себя ребёнком, потерянным и маленьким перед лицом горя. Торфинн плакал. Чонгук никогда раньше не видел отца плачущим. Ярл стоял неподвижно, его плечи вздрагивали, а по обветренным щекам текли слёзы, оставляя влажные дорожки, которые блестели в свете костра. Он не издавал ни звука, но горе, исходившее от него, было осязаемым, давило на грудь как каменная плита. — Отец… — Чонгук шагнул ближе, протянул руку. Торфинн обернулся и вдруг обнял сына с силой, до затрещавших рёбер. Это было странно, непривычно, Торфинн никогда не был склонен к проявлениям чувств. Но сейчас он держал сына, будто тот был единственным, что осталось от разбитого мира. — Она ушла, — прохрипел ярл в его плечо. — Ушла и забрала с собой всё… Они стояли так долго, пока костёр не превратился в угли, пока луна не скрылась за облаками, пока горе не выжгло в них пустоту, которую нечем было заполнить. Девять зим назад Торфинн привёл в поселение новую омегу через год после похорон. Она была молодой, красивой, со светлыми волосами и испуганными глазами. Дочь какого-то торговца, отданная в обмен на долги. Чонгук смотрел, как отец ведёт её в большой зал, как представляет воинам, как объявляет своей супругой. В глазах Торфинна не было ни капли того тепла, что озаряло его лицо при взгляде на мать. Только пустота, холод и голодный блеск, от которого становилось тошно. Новая омега прожила в поселении три года, прежде чем умерла в родах вместе с ребёнком. Ещё одна появилась следом, и ещё одна. Торфинн менял их как сломанные инструменты, использовал и отбрасывал, не утруждаясь запоминать их имена. Чонгук молчал. Отводил глаза. Убеждал себя, что это не его дело, что он не имеет права вмешиваться в личную жизнь отца, что омеги сами соглашались на этот брак. Ложь была горькой на языке, но он глотал её год за годом. — Я смотрел, как он ломает их, одну за другой, — продолжил Чонгук глухо. — Смотрел и ничего не делал. Говорил себе, что это не касается меня. Что это их выбор. Что я не могу идти против отца. Он сжал кулаки до боли. — Но правда в том, что я просто был трусом. Моё сердце очерствело после смерти матери, и мне было легче не видеть, не чувствовать, не вмешиваться. Легче притворяться, что это нормально. — Ты был молод, — попытался возразить Бьёрн. — Я был взрослым. — Голос Чонгука звучал как приговор самому себе. — Я видел синяки на их телах. Видел страх в глазах. Слышал плач по ночам. И всё равно проходил мимо. — А теперь? Чонгук поднял голову, и в его глазах горела решительность. — А теперь у меня есть то, ради чего стоит бороться. Бьёрн не стал спрашивать, что именно. Он и так знал ответ. Ночь опустилась на поселение тяжёлым покрывалом, принося с собой холод и тишину. Чонгук лежал без сна в своих покоях, глядя в потолок, где тени от единственной свечи рисовали причудливые узоры. Луна заглядывала в узкое окно, серебрила край скамьи, кончики меча, прислонённого к стене, и его собственные руки, сложенные на груди. Он думал о Тэхене. О том, что сделал с ним отец за те месяцы, что омега провёл в этом доме. Чонгук не знал подробностей, да и не хотел знать, потому что от одной мысли об этом внутри поднималась волна ярости, тёмной и удушливой, которая грозила захлестнуть с головой. Он думал о том, как Тэхен вздрагивает от резких звуков. Как втягивает голову в плечи, когда рядом повышают голос. Как его глаза стекленеют иногда, мысленно уходя туда, где боль не может достать. Чонгук видел эти признаки на других омегах отца. Видел и не делал ничего. Но Тэхен, Тэхен заставлял его чувствовать, хотеть, надеяться. Тэхен пробудил в нём то, что, казалось, умерло вместе с матерью. Отец. Это слово больше не несло в себе тепла, которое должно было нести. Теперь в нём была только горечь разочарования, боль от осознания того, каким человеком стал тот, кого он когда-то боготворил. Чонгук помнил и другое. Помнил, как отец учил его держать меч, когда пальцы ещё были слишком маленькими, чтобы обхватить рукоять. Помнил совместные охоты, когда они выслеживали оленя по следам на снегу, и отец хвалил его за меткий глаз. Помнил вечера у костра, когда Торфинн рассказывал истории о великих воинах прошлого, и его голос звучал гордо и тепло. Тот человек ещё существовал где-то внутри ярла. Чонгук хотел в это верить. Хотел верить, что отец, которого он любил, не исчез окончательно, а просто похоронен под слоями горя, озлобленности и привычки к жестокости. Но вера эта становилась всё слабее с каждым днём. А мысли о Тэхене становились только громче. Чонгук знал, что нужно делать. Знал уже давно, с того самого дня, когда впервые посмотрел в карие глаза омеги и увидел в них отражение собственной души. Ему нужен был план. Побег. Далёкие земли на востоке, где его не знают, где он сможет начать заново. Где они оба смогут начать заново. Это означало отказ от всего. От наследства, от клана, от имени, которое носил с рождения. От права называться сыном ярла. Но при мысли о Тэхене это казалось приемлемой ценой. Нужно было время. Ресурсы. Подходящий момент, когда отец будет отвлечён, когда никто не заметит их исчезновения до тех пор, пока не станет слишком поздно догонять. Чонгук закрыл глаза. Он найдёт способ. Обязан найти. Прошло несколько дней. Весна набирала силу, снег таял, обнажая бурую землю, и первые ручьи зазвенели под склонами холмов. Жизнь в поселении текла своим чередом, размеренная и предсказуемая, как морской прилив. И тогда прибыл гонец. Он вошел через ворота, едва держась на ногах от усталости. Одежда его была покрыта грязью и пылью дальних дорог, а лицо осунулось от недосыпа и голода. Он рухнул на колени перед выбежавшими навстречу воинами. — Срочное послание… — прохрипел он. — Для супруга ярла… С юга… Тэхен узнал о письме от Ингрид, которая нашла его в стойлах с Дымком. Её лицо было встревоженным, а в руках она держала свёрнутый пергамент, запечатанный знакомой печатью. Печатью его семьи. Омега выхватил письмо дрожащими руками, сломал печать, развернул. Строчки плясали перед глазами, буквы путались, и Тэхену пришлось перечитать послание трижды, прежде чем смысл достиг сознания. Дорогой брат, Пишу с тяжёлым сердцем. Отец тяжело болен, целители говорят, что дни его сочтены. Он угасает с каждым часом, и я боюсь, что не застану его живым, когда это письмо дойдёт до тебя. Если есть хоть малейшая возможность приехать, прошу тебя, воспользуйся ей. Отец… он не говорит об этом вслух, но я вижу, как он смотрит на твою пустую комнату. Он хочет тебя видеть. Прости, что не смог написать раньше. Прости, что не смог защитить тебя тогда, когда должен был.

Твой брат,

Освальд

Пергамент выпал из ослабевших пальцев и закружился к земле, как осенний лист. Отец умирает. Тот самый отец, который продал его викингам как товар. Который не пришёл попрощаться, когда Тэхена увозили. Который смотрел в сторону, пока его единственный сын-омега поднимался на борт драккара, увозящего его в неизвестность. И всё же… Это был его отец. Тэхен опустился на солому рядом с Дымком, и олень тревожно ткнулся мордой в его плечо, чувствуя смятение хозяина. Слёзы навернулись на глаза, горячие и злые, и омега не знал, от чего плачет: от обиды, от боли незавершённости, или от понимания, что никогда не получит объяснений, которых заслуживал. Он не успел попрощаться. Не успел сказать всё, что копилось в груди столько лет. Не успел спросить, почему. Почему отец выбрал лёгкий путь вместо того, чтобы бороться за него. Почему позволил чужакам увезти собственного ребёнка. Почему не был там, когда Тэхен нуждался в нём больше всего. И теперь, возможно, уже никогда не успеет. Он поднялся на ноги резко, утирая лицо рукавом. Решимость прорастала внутри, острая и ясная. Нужно было поговорить с Торфинном. Ярл был в большом зале, обсуждал что-то с одним из воинов. Он поднял голову, когда Тэхен вошёл, и на его лице мелькнуло удивление, тут же сменившееся равнодушием. — Что тебе? Тэхен упал на колени перед креслом ярла. Те ударились о деревянный пол, но омега не почувствовал боли. — Господин… — его голос дрожал, и он ненавидел себя за эту слабость, но не мог сдержаться. — Мой отец умирает. Мой брат прислал письмо… Он просит меня приехать. Умоляю, позвольте мне попрощаться… Торфинн слушал молча, лицо его было постным и безучастным. — Твой отец, — повторил он медленно. — Тот, который продал тебя мне за мешок серебра и обещание мира? Тэхен почувствовал, как чужие слова впиваются под кожу. Мешок серебра и обещание мира. Вот сколько он стоил. Вот какова была цена за его жизнь, его тело, его будущее. Не армия, не земли, не союз равных, а просто мешок тусклых монет и несколько слов, брошенных между делом. Он сглотнул вязкую горечь, подступившую к горлу. — Да… — голос вышел хриплым, едва слышным. Торфинн склонил голову набок, изучая его с холодным любопытством. — И ты хочешь ехать к нему? После того, что он с тобой сделал? Тэхен зажмурился на мгновение, и перед внутренним взором промелькнули образы: отцовский кабинет, пропахший чернилами и старым пергаментом, тяжёлые шаги в коридоре, от которых маленький Тэхен замирал, прислушиваясь. Редкие улыбки, скупые похвалы, вечное ощущение, что он недостаточно хорош, недостаточно силён, недостаточно похож на старшего брата. И тот последний день. Когда отец не вышел провожать его. Когда Тэхен оглядывался с палубы северного корабля, ища знакомую фигуру среди толпы на берегу, и не находил. — Он мой отец, — прошептал омега, открывая глаза. Слёзы жгли веки, но он заставил себя смотреть на Торфинна, не отводя взгляда. — Каким бы он ни был… он всё равно мой отец. Он дал мне жизнь. Он… он научил меня читать, когда мне было пять. Он… — голос надломился, и Тэхен с усилием сглотнул. — Если он умрёт, пока я здесь, пока я не увижу его в последний раз… Я никогда себе этого не прощу. «И его тоже не прощу» — остается непроизнесенным. Торфинн откинулся на спинку своего резного кресла, и дерево скрипнуло под его весом. Пальцы ярла медленно постукивали по подлокотнику. Омега ждал на коленях, и холод каменного пола просачивался сквозь ткань одежды, но он не смел пошевелиться. Колени ныли от неудобной позы, спина затекла, но всё это было неважно рядом с тем, что решалось сейчас. — Откуда мне знать, — заговорил наконец Торфинн, — что это не уловка? Что твой драгоценный братец не решил выкрасть тебя обратно? Тэхен резко вскинул голову. — Нет! — выдохнул он. — Освальд никогда… Он знает, что договор священен. Он не стал бы рисковать войной ради… «Ради меня», — договорил он мысленно. — Ради омеги, которого уже отдали? — Торфинн усмехнулся, словно прочитав его мысли. — Как трогательно, что ты так веришь в благородство своей семьи. Той самой семьи, которая продала тебя северным варварам, даже не поторговавшись как следует. Тэхен чувствовал, как по щекам катятся слёзы, но не мог их остановить, не мог заставить себя выглядеть сильнее, чем он был. — Я клянусь, — прошептал он. — Клянусь всеми богами, вашими и моими. Клянусь покойной матушкой. Клянусь… — он запнулся, ища что-то достаточно ценное, достаточно весомое, чтобы Торфинн поверил. — Клянусь своей жизнью. Если я не вернусь, пусть меня найдут и убьют как предателя. Пусть моё имя станет проклятием. Только… только позвольте мне попрощаться. Торфинн молчал. Тэхен видел, как взвешиваются все «за» и «против», как решается его судьба в этой тишине, пропахшей дымом и сыростью. — Можете отправить со мной стражу, — добавил он с отчаянием утопающего. — Столько воинов, сколько сочтёте нужным. Можете связать меня, заковать в цепи, не спускать глаз ни днём, ни ночью. Только… пожалуйста… Слово «пожалуйста» далось ему с трудом. Он никогда не думал, что будет умолять этого человека, это чудовище, которое ночами приходило в его постель и брало то, что хотело. Но ради отца, ради призрачного шанса закрыть эту главу своей жизни, он готов был ползать на коленях столько, сколько потребуется. — Один ты не поедешь, — сказал ярл безапелляционно. — Это исключено. Я не настолько глуп, чтобы отпускать своё имущество без присмотра. Имущество. Слово резануло по живому, но сейчас это было неважно. Главное, что Торфинн не сказал «нет». Он сказал «один ты не поедешь», а это означало, что есть шанс. — Если бы у меня было время и желание организовывать эскорт… — начал Торфинн, в его голосе слышалось раздражение человека, которого отвлекают от важных дел мелкими просьбами. Дверь зала открылась. Тэхен услышал скрип петель, почувствовал движение воздуха за спиной. Он узнал бы эти шаги из тысячи, эту тяжёлую поступь воина, привыкшего нести на плечах вес меча и ответственности. Чонгук. Альфа стоял на пороге, и последний свет угасающего дня очерчивал его силуэт золотом и тенью. Он был в простой тёмной одежде, без доспехов, волосы собраны в небрежный хвост на затылке, и выглядел так, будто только что вернулся с тренировки. На виске блестела капелька пота. Его взгляд скользнул по залу, отметил отца на троне, потом опустился к Тэхену, всё ещё стоящему на коленях, и потемнел. — Что здесь происходит? — спросил он ровно, входя внутрь. Торфинн усмехнулся уголком губ. — Твоя мачеха умоляет отпустить его на юг, — произнёс он с нарочитой небрежностью. — Его папочка при смерти, и он хочет попрощаться. Трогательно, не находишь? Но у меня нет ни времени, ни желания возиться с ним. Чонгук не ответил. Его взгляд на мгновение встретился с Тэхеновым, и на дне чужих глаз омега успел уловить столько всего: боль, гнев, бессилие, нежность, но спрятана она была так глубоко, что только её призрачная тень просачивалась сквозь черную радужку. Тэхен быстро отвернулся, боясь, что ярл заметит. Чонгук подошёл ближе, остановился рядом с креслом Торфинна. — Я могу сопровождать его. Торфинн нахмурился, повернувшись к сыну. — Что ты сказал? — Если отпустить его одного невозможно, — голос Чонгука был спокойным, деловым, без единой эмоции, — я поеду с ним. Лично прослежу, чтобы всё прошло как надо. — Ты? — Торфинн приподнял бровь, в голосе звучало искреннее удивление. — Возиться с омегой в морском путешествии? Нянчиться с южанином, пока он оплакивает своего никчёмного папашу? — Это укрепит наши связи с южными землями, — сказал Чонгук ровно. — Покажет, что клан Волкоруба заботится о своих союзниках даже в трудные времена. Эрл Эдвальд платит нам дань. Если его преемником станет Освальд, будет разумно показать, что мы поддерживаем семью. Торфинн смотрел на сына долго, изучающе, и Тэхен видел, как за этим взглядом что-то происходит, какие-то мысли складываются в голове ярла, подозрения обретают форму. — И только поэтому? — спросил Торфинн тихо. — Только ради политики? — А какие ещё могут быть причины? — Чонгук встретил взгляд отца прямо, не отводя глаз. Недовольство мелькнуло в лице Торфинна, быстрое и неуловимое. Он откинулся назад, постукивая пальцами по подлокотнику. — Хорошо, — сказал он наконец. — Ты поедешь. Возьмёшь с собой пятерых воинов по моему выбору. И… — он сделал паузу, глядя на Тэхена, — если омега попытается сбежать, у тебя будет полное право сделать с ним всё, что сочтёшь нужным. Тэхен сглотнул, но кивнул. Он не собирался бежать. У него не было куда бежать, не было сил, не было надежды на жизнь вне этих стен. Всё, что у него было, стояло сейчас рядом с троном ярла и смотрело в пустоту непроницаемыми тёмными глазами. — Благодарю, господин, — прошептал он, склоняя голову. Торфинн отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Иди. Собирайся. Корабль отплывает через три дня. Тэхен поднялся на негнущихся ногах, едва чувствуя собственное тело. Колени горели болью от долгого стояния на жёстком полу, но он заставил себя идти ровно, не шататься, не показывать слабости. Он не оглянулся на Чонгука. Не посмел. Вышел в коридор, где было темнее и прохладнее, где каменные стены хранили вечный холод северной зимы. Прислонился к стене, закрыл глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Чонгук поедет с ним. Чонгук будет рядом. Это должно было радовать, но вместо радости пришёл страх. Страх за них обоих. За то, как легко было заметить напряжение между ними, как легко было прочитать то, что они так старательно скрывали. Шаги за спиной. Тяжёлые, знакомые. Тэхен открыл глаза, и Чонгук был там, выходил из зала, и его лицо по-прежнему ничего не выражало, но стоило двери закрыться за ним, как маска дрогнула. — Не здесь, — сказал он тихо, почти одними губами. И прошёл мимо, не касаясь, не глядя, как будто Тэхен был пустым местом. Но омега видел, как напряжены его плечи. Видел, как дрогнули пальцы, когда Чонгук проходил совсем близко. И понимал. Они встретятся позже. В укромном месте, где никто не увидит. И тогда всё, что они не могут сказать друг другу на людях, прорвётся наружу. Тэхен оттолкнулся от стены и пошёл в свои покои, считая шаги, и собственные удары сердца. Они нашли друг друга за конюшнями, когда солнце уже село за край фьорда и первые звёзды проступили на темнеющем небе. Здесь, в узком проходе между старым амбаром и загоном для лошадей, альфа появился из теней бесшумно, и прежде чем Тэхен успел что-то сказать, его спина уже была прижата к шершавым доскам амбара, а губы Чонгука накрыли его рот в голодном и отчаянном поцелуе. Тэхен застонал ему в губы, цепляясь за плечи, пытаясь оказаться ещё ближе, ещё теснее, хотя ближе было уже некуда. Чонгук целовал его так, будто хотел вдохнуть, впитать, запомнить каждую черту, каждый изгиб губ. — Вы не должны были, — выдохнул Тэхен, когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь. — Это опасно. Если ваш отец что-то заподозрит… — Мне плевать, — голос Чонгука был низким и хриплым. Его лоб прижимался ко лбу Тэхена, дыхание обжигало губы. — Я не мог позволить тебе ехать одному. Не мог… не мог оставить тебя с теми, кого он выберет. Тэхен закрыл глаза. Он знал, что имеет в виду Чонгук. Воины Торфинна были верны ярлу, и многие из них смотрели на омегу с тем же голодным интересом, что и их господин. — Он что-то подозревает, — прошептал Тэхен. — Я видел, как он смотрел на вас. Когда вы предложили… — Пусть подозревает. — Ладонь Чонгука легла на его щёку, большой палец нежно провёл по скуле, собирая невысохшую влагу слёз. — Пусть гадает, пусть ищет доказательства. Пока он не знает наверняка, он ничего не сделает. Тэхен не был в этом так уверен. Торфинн был хитёр и жесток, и ему не нужны были доказательства, чтобы действовать. Ему нужна была только причина. — Я боюсь, — признался он шёпотом, и это признание далось легче, чем он ожидал, здесь, в темноте, в объятиях единственного человека, которому он доверял. — Боюсь за вас. За нас. За то, что случится, если… — Тише. — Губы Чонгука коснулись его виска, лёгким, почти невесомым поцелуем. — Три дня. Через три дня мы будем в море, далеко от него. И у нас будет время. Время решить, что делать дальше. — А что дальше? — Тэхен посмотрел в его глаза, тёмные в сгущающихся сумерках. — Мы вернёмся сюда, к нему. Ничего не изменится. Чонгук долго молчал, словно обдумывая свои собственные слова. — Может, и не вернёмся, — сказал он наконец тихо, так, что Тэхен едва расслышал. Сердце омеги остановилось на долгую, мучительную секунду. — Что вы имеете в виду? — Я думал об этом. — Чонгук отстранился, но только чтобы заглянуть ему в лицо, чтобы видеть каждую реакцию. — Есть земли на востоке, далёкие и неизведанные. Места, где нас никто не знает. Где никто не станет искать сына северного ярла и его… — он запнулся, подбирая слово, — его омегу. Тэхен смотрел на него, не в силах поверить услышанному. — Вы хотите… сбежать? Бросить всё? Наследство, клан, всё, ради чего жили? — Ради чего я жил? — Горькая усмешка тронула губы Чонгука. — Ради права однажды сесть на трон отца и стать таким же, как он? Ради власти, которая превращает людей в чудовищ? Он покачал головой, и его пальцы сплелись с пальцами Тэхена, крепко, надёжно. — Я не хочу этого. Не хочу становиться им. Не хочу смотреть, как ты… — голос дрогнул, и альфа отвёл взгляд. — Как он забирает тебя каждую ночь. Как гаснет свет в твоих глазах. Как ты учишься терпеть то, что терпеть нельзя. Тэхен сглотнул, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Это безумие, — прошептал он. — Наверное. — Чонгук снова посмотрел на него, и в его глазах была решимость. — Но я устал быть разумным. Устал делать то, что должен. Хочу… хоть раз в жизни… сделать то, что хочу. Он наклонился ближе, и их губы почти соприкасались. — Скажи, что ты со мной. Скажи, что согласен. Тэхен закрыл глаза. В голове роилось тысяча мыслей, тысяча страхов, тысяча «а если». Но сквозь них, как солнечный луч сквозь грозовые тучи, пробивалось одно простое чувство. Надежда. — Да, — выдохнул он. Чонгук выдохнул, словно сбросил с плеч невидимый груз, и поцеловал его снова, медленно, нежно, с обещанием. Тэхен почувствовал, что будущее не обязательно должно быть тёмным. Он поднял заплаканное лицо, и их глаза встретились. — Я с вами… Куда угодно. Чонгук замер на секунду, о чем то задумываясь. — Ты называешь меня на «вы», — сказал он вместо ответа. — Перестань. — Что?.. — Называй меня по имени. Просто Чонгук. Никаких «вы». Тэхен покраснел до кончиков ушей. — Но это… это неприлично… Вы старше, да и я… — Тэхен. Голос Чонгука был теплым, тихим, но твердым. — Хорошо… — прошептал омега. — Чонгук… — Вот так лучше. Он притянул омегу к себе снова, обнимая, укутывая теплом своего тела. И прошептал в светлые волосы: — Я буду рядом. Торфинн начал наблюдать за ними на следующий день, и это наблюдение походило на охоту, когда добыча ещё не подозревает о присутствии хищника в зарослях. Ярл не следовал за ними открыто, не задавал вопросов, которые могли бы выдать его интерес, он просто смотрел, впитывая каждую мелочь тем единственным глазом, что ещё мог видеть, и эта мелочь медленно, по капле, складывалась в картину, которая ему совсем не нравилась. Утро началось как обычно, с трапезы в большом зале, где собирались все, кто имел значение для клана. Торфинн занял своё место во главе стола, перед ним дымилась миска с кашей, густой и жирной от свиного сала, рядом лежал ломоть тёмного хлеба. Он ел неспешно, отламывая куски хлеба и макая их в похлёбку, но при этом глаза его блуждали по залу, задерживаясь на лицах, на руках, на мельчайших движениях тех, кого он хотел изучить. Тэхен сидел в дальнем конце стола, там, где его место определил сам Торфинн ещё в первые дни после свадьбы, далеко от почётных мест, но достаточно близко, чтобы ярл мог видеть своего юного супруга в любой момент. Омега ел мало, скорее ковырялся в тарелке ложкой, изредка поднося её ко рту. Чонгук вошёл в зал чуть позже, когда завтрак уже был в разгаре. Он появился в дверях почти бесшумно. Торфинн проследил, как сын проходит вдоль столов, кивая знакомым воинам, как его шаги замедляются почти неуловимо, когда он приближается к тому месту, где сидит Тэхен. Омега поднял голову. И вот оно, первое из тех мгновений, которые Торфинн начал собирать, как скупец собирает золотые монеты. Тэхен посмотрел на Чонгука снизу вверх, и в этом взгляде было нечто, от чего у ярла неприятно заныло под рёбрами. Глаза омеги, эти большие карие глаза, похожие на глаза молодого оленя, вспыхнули изнутри, словно кто-то зажёг там маленький огонёк, и губы дрогнули в улыбке. Чонгук не улыбнулся в ответ, его лицо осталось таким же каменным, каким было всегда, но Торфинн заметил, как расправились его плечи, как чуть смягчилась жёсткая линия челюсти. Альфа прошёл мимо Тэхена, не останавливаясь, направляясь к своему обычному месту рядом с отцом, но его пальцы на мгновение коснулись плеча омеги, легко, почти невесомо, будто случайно задели. И Тэхен чуть подался вслед за этим прикосновением, всего на один вздох, но Торфинн видел и это тоже. Завтрак продолжался своим чередом. Воины обсуждали предстоящую охоту, женщины сплетничали о чьей-то свадьбе на соседнем хуторе, кто-то жаловался на прохудившуюся крышу, которую никак не удавалось починить. Обычная утренняя суета северного поселения, привычная и ничем не примечательная. Но Торфинн больше не слушал разговоров вокруг себя, всё его внимание было приковано к двум людям на разных концах зала, к сыну и супругу, которые так старательно делали вид, что не замечают друг друга. После завтрака Тэхен отправился в стойло к своему оленю, как делал каждое утро. Торфинн знал об этой привычке, она его забавляла поначалу, этот глупый южный мальчишка возился с животным, словно оно было ребёнком или любимой игрушкой. Но теперь ярл смотрел на это иначе, теперь он задавался вопросом, кто ещё ходит к этому стойлу и зачем. Он не стал следить за омегой открыто, вместо этого занялся делами, которые требовали его присутствия, выслушал отчёт от воинов, вернувшихся с ночного дозора, обсудил с кузнецом заказ на новые наконечники для стрел, проверил запасы зерна в амбаре. Обычные дела, привычные заботы, которые занимали большую часть его времени. Но всё это время краем сознания он думал о том, что видел за завтраком, и думы эти были мрачными. К полудню солнце выглянуло из-за облаков, робкое и бледное, едва способное согреть землю, но достаточно яркое, чтобы люди высыпали на улицу, радуясь передышке от бесконечной весенней хмари. Торфинн стоял у главного дома, разговаривая с одним из старейшин о предстоящем сборе податей, когда заметил знакомые фигуры у колодца на другой стороне площади. Тэхен набирал воду. Деревянное ведро было слишком тяжёлым для его тонких рук, и он тянул верёвку с явным усилием, напрягая плечи, кусая губу от натуги. Чонгук появился рядом с ним словно из ниоткуда, материализовавшись бесшумно, и взялся за верёвку выше, перехватывая груз. Торфинн прервал разговор со старейшиной на полуслове, сосредоточившись на том, что происходило у колодца. Чонгук что-то сказал омеге, слов было не разобрать с такого расстояния, но Тэхен засмеялся в ответ, звонко и легко, запрокидывая голову. За все месяцы, что омега провёл в его доме, Торфинн ни разу не слышал, чтобы мальчишка смеялся так, беззаботно и искренне. Тэхен наклонился поднять ведро, и одна нога соскользнула на мокрых камнях вокруг колодца. Он покачнулся, взмахнув руками, и Чонгук тут же шагнул вперёд, хватая его за локоть, удерживая от падения. Обычный жест, ничего особенного, любой мужчина сделал бы то же самое. Но Торфинн смотрел на то, как пальцы сына сжимаются на тонком предплечье омеги, и видел, что хватка длится немного дольше, чем нужно. И ещё он видел, как Тэхен не торопится высвободиться, как стоит, чуть наклонившись в сторону альфы, словно его тело само тянется ближе, вопреки разуму и приличиям. Потом Чонгук отпустил его, и они разошлись в разные стороны, Тэхен с ведром к стойлам, Чонгук к тренировочной площадке, где его ждали воины. Но между ними словно протянулась невидимая нить, и Торфинн почти физически ощущал её присутствие. День тянулся медленно, и ярл продолжал собирать свои наблюдения, укладывая их в голове. После обеда, проходя мимо конюшен, Торфинн услышал голоса изнутри и остановился, прислушиваясь. Тэхен рассказывал что-то своему олёненку, голос его звучал мягко и нежно, а потом раздался второй голос, низкий и хриплый, голос Чонгука, который отвечал на вопрос, заданный слишком тихо, чтобы ярл мог разобрать слова. Торфинн не стал входить внутрь. Вместо этого он отступил назад, в тень соседнего строения, и стоял там, прислонившись к бревенчатой стене, пока голоса не стихли. Он думал о своей первой жене, об Астрид, которая подарила жизнь Чонгуку, о том, как она смотрела на него в те короткие месяцы их совместной жизни. Тэхен смотрел на Чонгука точно так же, и это узнавание било под дых. Ближе к вечеру погода испортилась, небо затянуло тучами, и поднялся ветер, резкий и холодный, пахнущий близким дождём. Люди потянулись к домам, спеша укрыться от непогоды, и площадь опустела, лишь несколько собак бродили между постройками, вынюхивая объедки. Торфинн стоял у окна своих покоев, глядя на эту картину, когда увидел, как Тэхен выбегает из дома, кутаясь в тонкий плащ, который ветер рвал из его рук. Омега не успел сделать и десятка шагов, когда из-за угла появился Чонгук. Он нёс ещё один плащ, толстый, подбитый мехом, и набросил его на плечи Тэхена одним плавным движением, не спрашивая разрешения. Омега посмотрел на него снизу вверх, губы что-то прошептали, и Чонгук кивнул, чуть сощурившись от ветра, бьющего в лицо. Они стояли так близко друг к другу, что между ними едва ли мог поместиться кулак. Чонгук поправлял застёжку плаща на груди омеги, его пальцы двигались медленно и осторожно. Тэхен позволял ему это, не отстраняясь, не отводя взгляда. Торфинн отошёл от окна и сел в кресло у потухшего очага. Руки его сами собой сжались в кулаки, и он чувствовал, как вены на висках начинают пульсировать знакомой тяжёлой болью. Картина, которую он собирал по кусочкам весь день, теперь была почти завершена, и она ему не нравилась. Совсем не нравилась. Вечером того же дня Торфинн отправился искать Ингрид. Сестра обнаружилась в своих покоях, где сидела у огня с вышивкой в руках, её седеющие волосы были аккуратно заплетены в косу, и на лице застыло выражение спокойствия. Он вошёл без стука, как имел право делать в собственном доме, и Ингрид подняла голову, не выказывая удивления. — Брат, — сказала она ровно, — поздно для визита. Что-то случилось? Торфинн не стал садиться. Он встал посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на сестру сверху вниз, пытаясь прочитать по её лицу то, что она скрывала за маской безмятежности. — Что происходит между моим сыном и моим супругом? Ингрид не вздрогнула, не моргнула, только игла в её пальцах замерла на миг, прежде чем продолжить движение сквозь ткань. — О чём ты говоришь? — Не притворяйся, сестра. Ты живёшь в этом доме. Ты видишь больше, чем кто-либо другой. Я хочу знать правду. Ингрид отложила вышивку и посмотрела на брата прямо, её серые глаза, так похожие на его собственные, не выражали ничего. — Правду о чём? О том, что твой сын выполняет долг, который ты сам на него возложил? Ты приказал ему присматривать за омегой после отравления. Он присматривает. Разве это не то, чего ты хотел? — Верно. Но теперь всё стало выглядеть подозрительно. Словно… Словно нечто большее. — Большее? — Ингрид приподняла бровь. — Торфинн, дорогой, с каких пор ты видишь любовные интриги там, где их нет? Чонгук никогда не интересовался омегами. Все эти годы он отвергал каждую невесту, которую мы ему предлагали. Его сердце холодно, как лёд зимних фьордов. — Даже льды имеют свойство таять, — хмуро бросил Торфинн. Ингрид молчала, её пальцы вернулись к вышивке, проталкивая иглу сквозь натянутую ткань. — Тэхен несчастлив здесь, — сказала она наконец. — Это видно всем, кто имеет глаза. Он молод, он далеко от дома, он оказался в чужой земле против своей воли. Чонгук просто… — она помедлила, подбирая слова, — он просто добр к мальчику. Это всё. — Доброта, — повторил Торфинн скептически. — Да, доброта. Та самая, которой ты так скуп в последние годы. — В словах Ингрид не было обвинения, только констатация факта. — Мальчик откликается на неё, потому что больше ему откликаться не на что. Если тебя это беспокоит, возможно, стоит задуматься, почему твой супруг ищет тепла у кого-то другого. Торфинн скрипнул зубами. Он хотел возразить, хотел сказать что-то резкое, но глубоко внутри он знал, что сестра права. Знал и ненавидел её за это. — Твой сын выполняет долг, — повторила Ингрид.. — Не ищи врагов там, где их нет, брат. Это никогда не заканчивается хорошо. Торфинн развернулся и вышел из комнаты, не прощаясь. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, и он стоял в тёмном коридоре, слушая, как ветер воет за стенами дома, и думал о том, что сестра ему не поверила. Или поверила, но не захотела помочь. С Ингрид никогда нельзя было знать наверняка. Он вернулся в свои покои и долго сидел в темноте, глядя на угли, догорающие в очаге. Слова Ингрид звучали разумно, логично, убедительно. Чонгук действительно никогда не проявлял интереса к омегам. Чонгук действительно всегда был холоден и замкнут. Возможно, ярл просто видел то, чего не было, накручивал себя на пустом месте. Но червь подозрения, однажды поселившись в душе, не хотел умирать. Он копошился где-то на дне сознания, грыз изнутри, нашёптывая вопросы, на которые не было ответов. Почему Чонгук вызвался ехать с Тэхеном на юг? Почему приносит ему плащи и еду? Почему смотрит на него так, словно в мире не существует больше ничего достойного внимания? И почему Тэхен, этот тихий запуганный мальчишка, расцветает в присутствии его сына, как цветок под весенним солнцем? Тэхен уже почти задремал, когда тихий стук в ставню заставил его вздрогнуть и подскочить на постели. Сердце бешено заколотилось, пока он на цыпочках подкрадывался к окну, но стоило ему приоткрыть створку, как знакомый запах ударил в ноздри, и всё тело обмякло от облегчения. Чонгук стоял снаружи, едва различимый в темноте безлунной ночи. Только глаза блестели, отражая слабый свет из комнаты. — Иди за мной, — одними губами произнёс он. Тэхен не стал спрашивать куда и зачем. Накинул плащ поверх ночной рубашки, выбрался через окно, благо оно было низко, и позволил Чонгуку взять себя за руку. Ладонь альфы была горячей и шершавой, пальцы сплелись с его пальцами в крепкий замок. Они шли молча, огибая тёмные дома, избегая редких факелов у дверей. Чонгук двигался уверенно, как человек, знающий каждый камень в этом поселении, и Тэхен просто следовал за ним, доверяясь полностью. Когда они остановились у небольшой хижины на самом краю двора, почти у границы леса, омега вопросительно взглянул на своего провожатого. — Старая рыбацкая сторожка, — объяснил Чонгук шёпотом. — Ей не пользуются с прошлой зимы. Сюда никто не ходит. Он толкнул покосившуюся дверь, и та отворилась с тихим скрипом. Внутри было темно и пахло сухими водорослями и старым деревом. Чонгук втянул Тэхена за собой, закрыл дверь, и они оказались в абсолютной черноте. Тэхен услышал шорох, потом вспыхнул огонёк. Чонгук зажёг масленную лампу, явно принесённую заранее, и поставил её на перевёрнутую бочку. Тусклый свет выхватил из темноты крохотное пространство: охапку сена в углу, прикрытую грубым шерстяным одеялом, несколько верёвок на стене, пару рыболовных сетей. — Ты… подготовил это? — Тэхен обвёл взглядом импровизированное ложе, и что-то тёплое разлилось в груди. Чонгук пожал плечами, и даже в полумраке было видно, как порозовели кончики его ушей. — Не хотел, чтобы тебе было холодно. Или неудобно. Этот огромный, суровый воин, гроза врагов, наследник безжалостного ярла, смущался из-за одеяла на сене. Тэхен почувствовал, как губы сами собой растягиваются в нежной, влюбленной улыбке. — Иди сюда, — позвал Чонгук хрипло, протягивая руку. Тэхен шагнул к нему, и в следующее мгновение оказался в его объятиях, прижатый к широкой груди, окутанный жаром чужого тела. Чонгук обнимал его крепко, почти отчаянно, уткнувшись лицом в его волосы, и Тэхен чувствовал, как бешено колотится сердце альфы под его ладонью. Чонгук часто вспоминал, мысленно возвращался к тем словам омеги, к его переживаниям, что альфа его не целует и не… Хочет. Чонгук понял свою ошибку, ведь последнее, чего бы он хотел, это чтобы его омега чувствовал себя нежеланным. Ведь Тэхен желанный. Везде, всегда. В свете дня и ночи. Во снах и наяву. — Я не мог больше ждать, — признался Чонгук в его макушку, и голос был глухим, надтреснутым. — Знаю, что опасно. Что глупо. Но каждый раз, когда вижу тебя и не могу прикоснуться… — он не договорил, но Тэхен понял. Он и сам чувствовал это. Голод, который невозможно утолить взглядами через зал. Жажду, которую не унять случайным касанием пальцев. Чонгук отстранился, но только чтобы взять его лицо в ладони, большие и тёплые, обхватившие бережно чужие щёчки. Его глаза в свете лампы были почти чёрными, зрачки расширились так, что радужка превратилась в тонкий ободок. — Можно? — спросил он, и в этом вопросе было столько нежности, что у Тэхена перехватило дыхание. Он кивнул, не доверяя голосу. Чонгук поцеловал его медленно, глубоко, совсем не так, как в их торопливые встречи за конюшней. Он целовал так, будто у них была вечность, будто мир за стенами хижины и вовсе не существовал. Его язык скользнул по губам Тэхена, прося разрешения, и омега открылся ему, впуская, принимая, растворяясь в этом поцелуе. Они опустились на одеяло, не разрывая объятий. Сено зашуршало под их весом, и Тэхен оказался на спине, а Чонгук нависал над ним, опираясь на локти, чтобы не придавить. Его тёмные волосы выбились из хвоста и падали вперёд, щекоча щёки Тэхена. — Ты такой красивый, — прошептал Чонгук с каким-то потерянным выражением на лице, словно сам не верил, что имеет право произносить эти слова. — Иногда смотрю на тебя и забываю, как дышать. Тэхен почувствовал, как вспыхнули щёки. — Не говорите… — он исправился. — Не говори глупости… — Это не глупости. — Губы альфы скользнули по его скуле, по линии челюсти, по шее, оставляя за собой горячий влажный след. — Это правда. С самого первого дня, как увидел тебя… Не мог отвести глаз. Тэхен вспомнил тот день. Вспомнил, как ненавидел всех этих северян, как боялся их, как мечтал о смерти. И как один из них, самый статный и мрачный, смотрел на него иначе, чем остальные. Не как на добычу, не как на трофей. А как на человека. Чонгук тем временем добрался до ворота его рубашки и остановился, вопросительно глядя снизу вверх. — Можно снять? Тэхен заколебался на мгновение. Его тело принадлежало Торфинну, было использовано, измято, осквернено грубыми руками ярла столько раз, что он почти разучился думать о нём как о своём собственном. Но взгляд Чонгука был таким бережным, таким голодным и нежным одновременно, что отказать было невозможно. Он сел, позволяя альфе стянуть рубашку через голову, и сразу же обхватил себя руками, внезапно осознав свою наготу. Ночной воздух был прохладным, но не от холода покрылась его кожа мурашками. — Не прячься, — попросил Чонгук тихо, осторожно отводя его руки. — Не от меня. И склонился, прижимаясь губами к его плечу. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Тэхен вздрогнул всем телом. — Что ты… — начал он, но голос сорвался, когда губы Чонгука скользнули ниже, к ключице. — Хочу запомнить тебя, — ответил альфа между поцелуями. — Каждый изгиб. Каждую родинку. Каждый звук, который ты издаёшь. Он целовал его грудь, обводя языком контуры рёбер, и Тэхен откинулся назад на одеяло, чувствуя, как тело перестаёт подчиняться разуму. Ощущения были слишком острыми, слишком новыми. Торфинн никогда не тратил время на такие вещи. Брал то, что хотел, быстро и грубо, не заботясь о том, что чувствует омега под ним. А Чонгук… Чонгук ласкал его так, будто это было главным делом его жизни. Когда горячий рот накрыл один сосок, Тэхен вскрикнул, зажимая себе рот ладонью. Чонгук поднял голову, в его глазах плясало пламя. — Не надо. Здесь никто не услышит. Хочу слышать тебя. — Я… я не могу… — Тэхен задыхался, и щёки горели так, что можно было согреть руки. — Это слишком… Чонгук улыбнулся. Не той мрачной полуулыбкой, которую Тэхен видел на людях, а настоящей, открытой, от которой морщинки собрались в уголках глаз и всё лицо преображалось, ставало мягче, моложе. Это даже немного пугало. Это двуличность альфы, та разница, между суровым мужчиной, которым Чонгук был на людях и нежным, жарким любовником, которым он представал перед омегой в моменты и уединения. — Слишком хорошо? — спросил альфа с оттенком самодовольства, которое должно было раздражать, но отчего-то только разжигало жар внизу живота. — Слишком… много, — выдохнул Тэхен. — Я не привык… Никто никогда не… Он не смог закончить, но Чонгук понял. Его лицо потемнело на мгновение, в глазах мелькнула тень ярости, но она тут же исчезла, сменившись чем-то другим, более глубоким. — Тогда привыкай, — сказал он тихо и серьёзно. — Потому что я собираюсь делать это каждую ночь до конца наших жизней, если ты позволишь. И прежде чем Тэхен успел ответить, он снова склонился к его груди, уделяя второму соску столько же внимания, сколько первому. Язык обводил нежную кожу, зубы слегка прикусывали, губы втягивали, и каждое движение посылало волны удовольствия вниз по позвоночнику. Тэхен извивался на одеяле, не зная, куда девать руки, то хватаясь за ткань под собой, то зарываясь пальцами в волосы Чонгука, то прижимая их к собственному рту, пытаясь заглушить стоны. Альфа спускался всё ниже, покрывая поцелуями его живот, обводя языком впадинку пупка. Мышцы непроизвольно сокращались под этими прикосновениями. — Чонгук… — голос Тэхена был хриплым от возбуждения, незнакомым. — Что ты делаешь? Чонгук поднял глаза, не отрывая губ от его кожи. Этот взгляд снизу вверх, тёмный и голодный, был самым непристойным, что Тэхен видел в своей жизни. — То, о чём бредил в своих снах, — ответил он. И пальцы его потянулись к завязкам штанов омеги. — Если ты не против. Тэхен против не был. Он был в ужасе, в восторге, в смущении настолько остром, что хотелось провалиться сквозь землю, но против он не был. Кивнул судорожно, не в силах выговорить ни слова. Чонгук раздел его полностью, медленно, давая время привыкнуть. Ночной воздух коснулся обнажённой кожи, и Тэхен инстинктивно попытался свести колени, но большие тёплые ладони легли на его бёдра, удерживая. — Не прячься, — повторил Чонгук, и в его голосе была хрипотца, выдававшая, как сильно он сам возбуждён. — Позволь мне смотреть. И он смотрел. Долго, жадно, скользя взглядом по всему телу Тэхена, от покрасневшего лица до поджатых пальцев на ножках. Смотрел так, будто видел нечто невероятное, божественное, достойное поклонения. Тэхен никогда в жизни не чувствовал себя более обнажённым. И более желанным. — Ты прекрасен, — выдохнул Чонгук. — Совершенен. И, не давая Тэхену времени возразить, наклонился и провёл языком по внутренней стороне его бедра, задевая тонкий член омеги. Тот вскрикнул, дёрнулся, но Чонгук держал крепко. Его рот двигался выше, обжигая нежную кожу, оставляя за собой влажные следы. Он целовал, лизал, прикусывал, и каждое прикосновение было мучительно близко к тому месту, где Тэхен нуждался в нём больше всего. — Пожалуйста, — вырвалось у омеги, и он даже не знал, о чём просил. Чтобы остановился? Чтобы продолжил? Чтобы прекратил эту сладкую пытку? Чонгук понял по-своему. Когда его язык наконец коснулся колечка мышц, Тэхен закричал. Не сдержался, забыл обо всём на свете. Спина выгнулась дугой, пальцы впились в волосы Чонгука, и единственное, что он мог, это держаться, пока мир рассыпался на осколки. Чонгук вылизывал его жадно и нежно, цепко удерживая за ягодицы. Его язык скользил, проникал, ласкал, и Тэхен метался на одеяле, не в силах контролировать собственное тело. Природная смазка пачкала покрывало и заполняла запахом маленькое помещение, смешиваясь с хвоей Чонгука. — Не могу… — всхлипнул он. — Слишком много… Я не… Но альфа не остановился. Только замычал что-то успокаивающее, и вибрация этого звука отозвалась внутри Тэхена волной нового удовольствия. Омега призывно разводил ножки шире, словно приглашая двигаться глубже, дальше, смелее. Розовая дырочка смущенно покраснела от чужого языка, а собственный член неприятно ныл от возбуждения. Тэхен весь словно горел. Щёки, уши, шея, всё тело пылало от смущения и возбуждения. Он не знал, что можно чувствовать такое, не представлял, что его тело способно на подобные реакции. И этот контраст между суровым, молчаливым воином, которого он видел каждый день, и человеком, который сейчас стоял перед ним на коленях, отдавая всего себя его удовольствию… этот контраст сводил с ума. Чонгук поднял глаза, не прекращая своего занятия, и их взгляды встретились. В тёмных зрачках альфы горел пылкий огонь, щёки раскраснелись, губы блестели влагой чужой смазки и собственной слюны, и он выглядел совершенно растрёпанным, совершенно поглощённым, совершенно влюблённым. Он слегка поднялся, одной рукой нежно переворачивая Тэхена на живот, поднимая чужие бедра к верху и раздвигая половинки, так, чтобы вид был еще откровеннее, еще доступнее. Альфа склонился вновь, невесомо обводя губами ягодицы, поглаживая одной широкой ладонью тонкую спину, а другой цепляясь за узкую талию, слегка надавливая но не причиняя боли. Так нежно, так чувственно, казалось, Чонгук находится где то на границе сознания, упиваясь моментом, словно мечтал об этом всю свою жизнь. Он целовал, проводил языком, толкался внутрь, но совсем чуть-чуть, на пробу, потом снова возвращался к поцелуям, будто загнанный зверь, который наконец дорвался до заветного лакомства. Тэхен почувствовал, как удовольствие нарастало, закручивалось в тугую спираль внизу живота, и он знал, что долго не выдержит. — Чонгук, — выдохнул он предупреждающе. — Я сейчас… Альфа только сильнее сжал его бёдра и продолжил, ускоряя движения языка. И когда Тэхен наконец сорвался в пропасть, он был там, удерживая, лаская, не отпуская ни на секунду. Мир вспыхнул белым. Тэхен обильно кончил, пачкая собственный живот, а когда пришёл в себя, он уже лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в низкий потолок сторожки. Чонгук устроился рядом, подперев голову рукой, и разглядывал его с выражением абсолютного довольства. — Ты… — Тэхен попытался заговорить, но голос не слушался. Откашлялся, попробовал снова. — Ты ужасный человек. Чонгук приподнял бровь. — Ужасный? — Да. — Тэхен повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Где ты научился… этому? Уши альфы едва заметно порозовели, и он отвёл глаза, хмурясь. Стесняясь. Да где это видано, чтобы молодой хевдинг стеснялся?! — Нигде. Я… я думал об этом. Много думал. О том, что хотел бы делать с тобой. Для тебя. Тэхен смотрел на него, на этого огромного воина, способного убивать голыми руками, который сейчас смущался как мальчишка, пойманный за кражей яблок. И теплота, огромная и нежная заполнило его грудь до краёв. — Иди сюда, — захихикал он в ответ, протягивая руки. Чонгук скользнул в его объятия, устраиваясь рядом, и Тэхен почувствовал, как напряжённое тело альфы прижимается к его бедру. Он был возбуждён, сильно, но не делал ни малейшей попытки что-то с этим сделать. — А ты? — спросил Тэхен, проводя пальцами по его скуле. — Ты ведь тоже… Чонгук покачал головой, перехватывая его руку и поднося к губам. — Сегодня только для тебя, — сказал он, целуя костяшки пальцев. — Хотел показать тебе. Хотел, чтобы ты знал, как это должно быть. Как я хочу, чтобы это было между нами. Всегда. У Тэхена защипало в глазах. Они лежали в переплетении рук и ног, делясь теплом и дыханием, и за стенами сторожки ночь медленно перетекала в рассвет. Скоро нужно будет возвращаться, пока их не начали искать. Скоро начнётся ещё один день притворства, косых взглядов, опасного хождения по краю. Но сейчас, в эту украденную у судьбы минуту, Тэхен был ужасно счастлив, молясь, чтобы это счастье продлилось как можно дольше. Торфинн вызвал Тэхена в свои покои поздно вечером, когда поселение уже погружалось в тишину ночи, а за окнами слышался только шум моря, бьющегося о каменистый берег. Омега пришёл с надеждой в сердце, ведь завтра, уже завтра, он должен был отправиться на юг, и эта мысль грела его изнутри. Ярл сидел в своём кресле у камина, и огонь отбрасывал на его изуродованное лицо причудливые тени, заставляя единственный глаз поблёскивать, словно влажный камень на дне ручья. Он не поднялся навстречу, только указал на скамью напротив коротким движением руки. — Садись. Тэхен повиновался, стараясь унять дрожь в пальцах. — Я много думал сегодня, — начал Торфинн. — О твоей поездке. О письме твоего брата. — И… что вы решили, мой господин? — Тэхен с трудом выдавил вопрос, потому что сердце вдруг забилось где-то в горле, мешая дышать. Торфинн помолчал, глядя в огонь, и пламя дрогнуло в его зрачке, словно там, в этой тёмной глубине, горел свой, отдельный костёр. — Ты не поедешь. Всего три слова, но они обрушились на Тэхена, как лавина камней, погребающая под собой всё, на что он надеялся. Омега открыл рот, но из горла вырвался только сдавленный всхлип, жалкий и беспомощный. — Что? — прошептал он, хотя услышал всё прекрасно. — Но… почему? — Я беспокоюсь о твоём здоровье, — Торфинн развернулся к нему, но в его голосе не было ни грамма истинной заботы, только холодное удовлетворение человека, который знает, что власть в его руках. — Ты помнишь, как тебя рвало на корабле по дороге сюда? Как ты не мог встать, не мог есть, не мог даже голову поднять от слабости? — Но, тогда я был слишком слаб и напуган, сейчас я… я чувствую себя хорошо… — Морское путешествие слишком опасно для тебя, — отрезал Торфинн, словно не слыша его слов. — Особенно сейчас, весной, когда штормы налетают без предупреждения. Нет, мой мальчик, ты останешься здесь, в безопасности, под моей защитой. Тэхен вскочил на ноги, забыв о приличиях, забыв о страхе, который обычно сковывал его в присутствии мужа. — Нет! — вырвалось у него, и голос сорвался на крик. — Пожалуйста, нет! Мой отец умирает, вы сами читали письмо, вы сами сказали, что я могу поехать! Вы обещали! — Я ничего не обещал, — спокойно поправил Торфинн. — Я сказал, что подумаю. И я подумал. Он поднялся, и его массивная фигура нависла над Тэхеном, заставляя омегу невольно отступить. Ярл сделал шаг вперёд, потом ещё один, и его грубая ладонь обхватила подбородок Тэхена, вынуждая запрокинуть голову. — Ты моя собственность, — произнёс он тихо. — Моя драгоценность. Мой трофей. Ты думаешь, я позволю тебе просто так уплыть за горизонт? Туда, где ты снова окажешься среди своих? Где кто-нибудь может вбить в твою хорошенькую головку глупые мысли о побеге? Тэхен задрожал. — Я бы не… я бы вернулся, клянусь, я… — Молчи, — Торфинн сжал его подбородок сильнее, почти до боли. — Чонгук может отправится один и передаст твои соболезнования, если уж тебе это так надо. Этого достаточно. А ты останешься со мной, где тебе и положено быть. Он отпустил омегу резко, и Тэхен отшатнулся, едва не споткнувшись о край ковра. — Можешь идти, — бросил ярл, отворачиваясь к камину. — И не вздумай закатывать истерики. Это утомительно. Тэхен не помнил, как оказался снаружи. Ноги несли его сами, пока глаза застилали слёзы. Снова. Он снова плакал, снова позволял себе рассыпаться и быть слабым. Холодный ночной воздух ударил в лицо, остудил горящие щёки, но не принёс облегчения. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и корни, и остановился только тогда, когда впереди выросла тёмная громада конюшни. Тэхен проскользнул внутрь, в тёплый полумрак стойл, и опустился на землю у дальней стены, забившись в угол, где его никто не мог увидеть. Подтянул колени к груди, обхватил их руками и заплакал, по-настоящему, без оглядки, давая волю всему, что копилось внутри так долго. Его отец умирал. Умирал далеко отсюда, в землях, которые Тэхен уже почти забыл, и омега не мог быть рядом, не мог держать его за руку, не мог сказать всё то, что следовало. Дымок, почуяв хозяина, тихо заржал из своего стойла и потянулся мордой к решётке. Тэхен услышал это сквозь собственные рыдания, потому что даже любимый сердцу оленёнок, единственное существо в этих землях, которое принадлежало ему по-настоящему, не мог утешить его сейчас. Он не знал, сколько времени прошло, когда скрипнула дверь конюшни. Тэхен замер, прижавшись к стене. Если это Торфинн… если ярл пришёл за ним… Но шаги, приближающиеся по утоптанной земле, были другими, легче и мягче, чем тяжёлая поступь хозяина дома. Тэхен вжался в угол глубже, надеясь, что тень скроет его, но голос, раздавшийся в темноте, заставил его замереть. — Тэхен? Чонгук. Альфа появился из темноты, и лунный свет, падавший через щели в крыше, серебрил его чёрные волосы. Он остановился в нескольких шагах, и его глаза, даже в этом полумраке, нашли сжавшуюся фигуру омеги безошибочно. — Я знаю, что он сделал, — голос альфы был низким и хриплым от сдерживаемых эмоций. — Знаю, что он запретил тебе ехать. — Он не слушает, — Тэхен горько усмехнулся сквозь слёзы. — Он никогда не слушает. Я для него просто… просто вещь. Красивая вещь, которую нельзя отпускать из виду, потому что кто-нибудь может украсть. Чонгук протянул руку и осторожно коснулся его щеки, стирая влажную дорожку слезы. — Ты не вещь, — прошептал он. — Никогда не был и не будешь. Тэхен поднял на него глаза, красные и опухшие от слёз. — Мой отец умирает, Чонгук. А я сижу здесь, за тридевять земель, и не могу даже… не могу сказать ему, что я его простил. Что я не злюсь больше за то, что он отправил меня сюда. Он делал то, что считал нужным для семьи, для клана. Он не был добрым отцом, но он был… он был моим отцом. Голос омеги дрогнул, и новая волна слёз хлынула из глаз. — И теперь он умрёт, так и не узнав. Умрёт, думая, что его младший сын ненавидит его. Что я желал ему зла все эти месяцы. Чонгук молчал, его рука скользнула с щеки Тэхена ниже, обхватила его ладонь, переплетая их пальцы. Омега чувствовал их тепло и надёжность, и от этого становилось одновременно легче и больнее. — Чонгук, — Тэхен сглотнул, собираясь с духом. — Я хочу попросить тебя кое о чём. Альфа чуть сжал его руку, давая понять, что слушает. — Поезжай вместо меня. Один. Чонгук замер, и его брови сошлись к переносице. — Что? — Поезжай к моему отцу, — повторил Тэхен, и голос его стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Твой отец… Торфинн позволил тебе сопровождать меня. Значит, он не против твоей поездки. Он запретил только мне. — Нет, — Чонгук покачал головой, и тень тревоги легла на его лицо. — Я не оставлю тебя здесь одного. Без защиты. Мой отец… — Твой отец не тронет меня, пока ты в отъезде, — Тэхен высвободил руку и взял лицо Чонгука в свои ладони, заставляя смотреть себе в глаза. — Подумай сам. Он хочет наследника. Он не станет рисковать, не станет делать ничего, что могло бы… навредить мне. По крайней мере, не сейчас. — Ты не знаешь этого наверняка. — Я прожил с ним достаточно, чтобы понять, как он думает. Чонгук отвернулся, и Тэхен видел, как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти. Альфа боролся с собой, и эта борьба была написана на его лице так ясно, словно высечена в камне. — Мне это не нравится, — глухо сказал он. — Совсем не нравится. Оставить тебя здесь, с ним, зная, что я буду далеко и не смогу… — Чонгук, — Тэхен придвинулся ближе, и его голос зазвенел от сдерживаемых слёз. — Мой отец умирает. Я не могу быть рядом с ним в последние дни. Не могу держать его за руку. Не могу сказать ему всё то, что хотел бы. Но ты… ты можешь. — Я чужак для него. Сын его врага. — Ты мой… — Тэхен осёкся, подбирая слово. — Ты альфа, которому я доверяю. Единственный альфа в этих землях, которому я доверяю. И если мои слова дойдут до отца через тебя, они будут настоящими. Он поймёт. — Что если с тобой что-то случится, пока меня не будет? Если отец… — Не случится, — Тэхен накрыл его руки своими. — Я буду осторожен. Буду держаться рядом с Ингрид и Хельгой. Не стану давать ему поводов. Обещаю. — Тэхен… — Пожалуйста. Это слово вырвалось почти как всхлип, и омега ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Слёзы снова текли по щекам, горячие и неудержимые. — Пожалуйста, Чонгук. Я прошу тебя. Это единственное, чего я хочу. Мой отец умрёт, не зная, что я его простил. Умрёт, думая, что я ненавижу его за то, что он отправил меня сюда. Я не могу… не могу жить с этим. Не могу. Голос сорвался, и Тэхен уткнулся лбом в грудь Чонгука, вцепившись в его рубаху, как утопающий. Плечи его содрогались от рыданий, и он чувствовал, как альфа напрягся, как его руки замерли в воздухе, не решаясь обнять. А потом Чонгук выдохнул, долго и тяжело, словно сдаваясь невидимому противнику, и его ладони легли на спину Тэхена, притягивая ближе, обнимая крепко и бережно. — Тише, — прошептал он в светлые волосы омеги. — Тише, маленький. Не плачь. Не выношу, когда ты плачешь. Чонгук молчал долго, и Тэхен слышал, как бьётся его сердце, сильно и часто. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду. Ради тебя. Тэхен поднял голову, и его заплаканные глаза встретились с тёмным взглядом Чонгука. — Правда? — Правда. Но ты должен пообещать мне кое-что взамен. — Всё что угодно. — Береги себя, пока меня не будет. Не рискуй. Не давай ему повода. И если что-то пойдёт не так, если он… — Чонгук запнулся, и его пальцы сжались на плечах Тэхена почти до боли. — Беги к Ингрид. Она защитит тебя. Тэхен кивнул с облегчением. Чонгук поедет. Чонгук увидит его отца. Передаст его слова. — Спасибо, — прошептал он, снова утыкаясь лицом в грудь альфы. — Спасибо, спасибо, спасибо… — Скажи мне, — Чонгук погладил его по волосам. — Скажи, что ты хочешь передать ему. Я запомню каждое слово. Тэхен зажмурился, и перед внутренним взором возникло лицо отца, строгое и отстранённое, каким он помнил его все эти годы. Но где-то глубже, под этими воспоминаниями, прятались другие: тёплые руки, поднимающие его к небу, когда он был совсем маленьким, негромкий голос, читающий сказки у постели больного ребёнка, неловкая улыбка в тот день, когда Тэхен впервые написал своё имя без ошибок. — Скажи ему, что я его простил, — голос омеги был тихим и ломким. — Что я не держу зла за то, что он отдал меня северянам. Я понимаю теперь. Он делал то, что считал правильным для семьи, для клана. Он не был… не был добрым отцом. Но он был моим отцом. И я любил его. Несмотря ни на что. Чонгук слушал молча, и его рука продолжала гладить волосы Тэхена, мерно и успокаивающе. — Скажи ему, что я помню, как он учил меня читать, когда мне было пять. Как сажал меня на колени и водил моим пальцем по буквам. Как хвалил, когда у меня получалось, пусть даже его похвала была скупой и неловкой. Я помню это. И я благодарен ему. Тэхен поднял голову и посмотрел Чонгуку в глаза. — И скажи… скажи, что я его сын. Что бы ни случилось, где бы я ни был, я всегда буду его сыном. И если он… если он уйдёт, пусть уходит с миром. Пусть знает, что я не проклинаю его. Что прощаю. Что отпускаю. Чонгук кивнул медленно, и Тэхен видел, как альфа впитывает каждое слово. — Я передам, — пообещал он. — Всё, до последнего слова. — И узнай, — Тэхен подался вперёд, и его глаза вспыхнули лихорадочной надеждой. — Узнай, что с ним на самом деле. Может, лекари ошиблись? Может, ему можно помочь? Есть какие-то травы, какие-то средства… Может, не всё потеряно? И проверь Хильду. Как она? Здорова ли, хорошо ли ест? Я так по ней скучаю… — Я сделаю всё, что в моих силах, — Чонгук взял его лицо в ладони. — Если будет хоть малейший шанс, я найду его. Обещаю. Тэхен накрыл его руки своими и прикрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать это тепло, эту близость, это невозможное, запретное облегчение. — Спасибо, — прошептал он снова. — Я не знаю, чем заслужил тебя. Но спасибо. Чонгук наклонился и поцеловал его, мягко и нежно, едва касаясь губ. — Ты заслужил гораздо больше, чем я могу тебе дать, — сказал он тихо. — Но я постараюсь. Утро отплытия выдалось серым, затянутым низкими облаками, что ползли над фьордом, словно стадо молчаливых овец. Ветер нёс с моря запах соли и водорослей, трепал волосы, забирался под одежду холодными пальцами. Тэхен проснулся ещё до рассвета, когда небо за окном было цвета мокрого пепла. Он лежал на своей постели, глядя в потолок, и слушал, как где-то внизу, во дворе, уже началась суета сборов, голоса, стук, ржание лошадей, которых вели к причалу. Он оделся быстро, выбрав самый неприметный плащ, серый, с глубоким капюшоном, который скрывал лицо. Проскользнул по коридору, стараясь не скрипеть половицами, и выбрался через боковую дверь, которой пользовались слуги. Поселение просыпалось. Дым поднимался из труб, собаки лаяли где-то в отдалении, женщины несли вёдра с водой от колодца. Тэхен держался в тени, двигаясь вдоль стен домов, пока не вышел к берегу. Драккар уже стоял у причала, покачиваясь на свинцово-серых волнах. Воины загружали последние припасы: бочки с пресной водой, мешки с провизией, связки оружия. Чонгук был там, в центре этой суеты, отдавая приказы, проверяя крепления. Тэхен спрятался за углом складского амбара, наблюдая и выжидая. Торфинн тоже был на берегу, его массивная фигура возвышалась над другими, и ярл что-то говорил сыну, положив руку ему на плечо. Омега видел, как Чонгук кивает, видел напряжение в линии его плеч. Потом Торфинн развернулся и пошёл прочь, в сторону длинного дома, и Тэхен затаил дыхание, считая его шаги. Десять, двадцать, тридцать… Фигура ярла скрылась за поворотом. Чонгук отошёл от драккара, якобы проверяя крепление бочек, сложенных у края причала. Он не оглядывался, но Тэхен знал, что альфа чувствует его присутствие, чувствует его запах даже сквозь все остальные запахи порта. Омега выскользнул из укрытия и быстро, почти бегом, преодолел расстояние до причала. Остановился за штабелем бочек, в крохотном пятачке, скрытом от чужих глаз. Чонгук появился через мгновение, шагнув в эту тень так, словно просто проходил мимо. — Ты всё-таки пришёл, — его голос был низким, почти неслышным. Чонгук был одет для путешествия: тяжёлый плащ, подбитый мехом, кожаный нагрудник, меч на поясе. Он выглядел как воин, как наследник великого ярла, как человек, которому предстояло долгое и опасное путешествие. — Береги себя, — прошептал Тэхен дрожащим голосом. — Пожалуйста, береги себя. Море бывает жестоким даже весной, и я… я не переживу, если с тобой что-то случится. Чонгук протянул руку и обхватил его лицо ладонями. — Я вернусь, — сказал он с клятвой в ровном голосе. — Быстро, насколько смогу. Жди меня. — Буду ждать, — слёзы снова потекли по щекам Тэхена, и он не стыдился их, не пытался спрятать. — Каждый день. Каждый час. — Держись ближе к Ингрид и Хельге. Если что-то случится, если понадобится помощь… — Ничего не случится, — Тэхен попытался улыбнуться, хотя губы дрожали. — Иди. Не заставляй их ждать. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб, крепко впечатывая этот момент в память. Потом его губы скользнули ниже, к закрытым векам, к влажным от слёз щекам, и наконец нашли губы омеги в поцелуе. — Люблю. — Прошептал Чонгук ему в губы, но слова потерялись в шуме ветра. И прежде чем Тэхен успел переспросить, альфа отстранился и шагнул прочь, обратно в мир долга и обязанностей, где они были просто наследником и супругом его отца. Тэхен смотрел, как Чонгук поднимается на борт драккара, как его команды разносятся над водой, чёткие и уверенные. Вёсла ударили по воде, и корабль дрогнул, начиная отходить от причала. Омега стоял в тени амбара, прижимая руку к груди, где до сих пор горел след от поцелуя, и смотрел, как драккар скользит по серым водам фьорда, становясь всё меньше и меньше. Ветер трепал его светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, и слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки. Корабль превратился в тёмную точку на горизонте. Потом исчез. И Тэхен остался один, с запахом моря и памятью о тепле чужих губ, и весь мир вокруг казался вдруг слишком большим, слишком пустым, слишком холодным. Он остался один.