Aere

Драккар резал серые воды северного моря, словно лезвие топора. Чонгук стоял на носу корабля, вглядываясь в горизонт. Ветер швырял ему в лицо солёные брызги, волосы, стянутые в тугой узел на затылке, выбивались из-под кожаного ремешка и хлестали по щекам. Альфа не замечал этого. Он был погружён в собственные мысли, от которых не было спасения ни в море, ни на суше. Корабль был небольшим, всего двадцать локтей в длину, с одной мачтой и квадратным парусом из грубого сукна, который сейчас хлопал на ветру, наполняясь порывами с северо-запада. Вёсла лежали вдоль бортов, уложенные на специальные распорки, потому что ветер благоприятствовал и гребцы пока не требовались. Пятеро воинов расположились на скамьях вдоль бортов: трое дремали, закутавшись в меха, один чинил порванную сеть. И лишь Ульф сидел прямо, скрестив руки на груди, и буравил затылок молодого хевдинга взглядом, полным плохо скрываемой неприязни. Бьёрн подошёл к Чонгуку и встал рядом, опершись локтем о борт. — Ты не спал с тех пор, как мы отчалили. Чонгук не ответил. Его взгляд по-прежнему был прикован к горизонту, хотя смотреть там было не на что, только бескрайняя серость и редкие чайки, мелькающие в разрывах низких облаков. Бьёрн вздохнул и потёр переносицу мозолистыми пальцами. — Послушай, я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Оставлять его там, когда всё так… — Не говори об этом. — Голос Чонгука был хриплым от недосыпа. — Хорошо, — согласился Бьёрн, поднимая руки в примирительном жесте. — Но хотя бы поспи. Если ты свалишься от усталости посреди переговоров с семьёй Тэхена, это будет выглядеть не очень представительно. Чонгук наконец повернул голову и посмотрел на друга. Под его глазами залегли глубокие тени, скулы заострились ещё сильнее, а взгляд был тусклым, словно погасший костёр. — Не могу, — признался он тихо. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его. Там, одного. Без защиты. Бьёрн помолчал, переваривая услышанное. За годы дружбы он видел Чонгука в разных состояниях: яростным в бою, холодным на переговорах, задумчивым у костра после тяжёлых потерь. Но таким, надломленным и потерянным, он не видел его никогда. — Ингрид и Хельга присмотрят за ним, — попытался успокоить он. — И Сигни. Они не дадут его в обиду. — Они не смогут защитить его от отца. Никто не сможет. Бьёрн открыл рот, чтобы возразить, но Чонгук уже отвернулся, снова уставившись в бескрайнее море, и весь его вид говорил о том, что разговор окончен. Рыжий воин покачал головой и отошёл, оставляя друга наедине с его демонами. Волны были высокими, но не слишком злыми. Где-то за кормой осталась земля клана Йормунгандов, скрытая туманом и расстоянием, и с каждым ударом паруса о мачту Чонгук удалялся от неё всё дальше, а вместе с ней и от того единственного, ради кого стоило возвращаться. Мысли, которые он так старательно душил последние дни, прорывались сквозь плотину усталости и находили брешь в его защите. Он мог бы наплевать на всё. Мог бы забрать Тэхена с собой на этот корабль, несмотря на приказ отца, несмотря на последствия. Что стоило ему просто схватить омегу в охапку, посадить на коня и увезти? Он достаточно силён, достаточно умён, он мог бы найти убежище где-нибудь на юге, среди людей Тэхена. Или на востоке, в землях данов, где Торфинн не достал бы их своим гневом. Но это означало бы войну. Его отец не простил бы такого предательства. Он собрал бы всех воинов клана и пошёл за ними следом, и первыми, кто пострадал бы, были бы родные Тэхена. Та самая семья, к которой они сейчас плыли. Умирающий отец. Брат, который едва удерживал земли от разорения. Сестрёнка, о которой Тэхен всегда говорил с особой нежностью. Они все стали бы жертвами его эгоизма. И Тэхен никогда бы ему этого не простил. Альфа сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль была незаметной на фоне того, что творилось у него внутри. Он сделал правильный выбор. Он поступил так, как должен был поступить. Но от этого не становилось легче. Корабль нырнул в особенно глубокую ложбину между волнами, и Чонгук машинально ухватился за борт, чтобы не потерять равновесие. Ледяные брызги окатили его с головы до ног, и на мгновение этот холод отрезвил его. Вернул в реальность, где нужно было действовать, а не тонуть в собственных мыслях. — Молодой хевдинг слишком много думает, — раздался голос за спиной, и Чонгук напрягся, узнавая этот насмешливый тон. Ульф подошёл неспешно, покачиваясь в такт движению корабля. Его лицо было непроницаемым, но в водянистых глазах плясали недобрые огоньки. — Что тебе нужно? — Ничего особенного. — Ульф встал рядом, облокотившись о борт с нарочитой небрежностью. — Просто заметил, что наш командир что-то загрустил. Тяжело оставлять дорогих людей, да? В его голосе была тонкая, но достаточно очевидная усмешка, чтобы Чонгук почувствовал накатившую волну раздражения. — Следи за курсом, Ульф. Это твоя забота, а не моё настроение. — Курс в порядке. — Мужчина пожал плечами. — Ветер попутный, волны терпимые. Если так пойдёт, через два дня будем у берегов южан. — Он помолчал, словно взвешивая следующие слова. — Интересно, как семья омеги примет известие о болезни своего главы? Говорят, эрл Эдвальд уже почти при смерти. Может, мы приплывём аккурат к похоронам. — Это тебя не касается. — Меня много что не касается. — Ульф усмехнулся криво. — Например, то, как молодой хевдинг смотрит на свою мачеху. Или то, как мачеха смотрит на него. Это тоже меня не касается, верно? Чонгук резко повернулся, и его рука метнулась к горлу Ульфа быстрее, чем тот успел отпрянуть. Пальцы сомкнулись на жилистой шее, не сжимая до конца, но достаточно крепко, чтобы мужчина понял, насколько близко он подошёл к опасной черте. — Ещё одно слово, — прошипел Чонгук, наклоняясь к его лицу, — и ты проведёшь остаток пути привязанным к мачте. Без еды. Без воды. С тряпкой во рту. Ульф захрипел, его глаза расширились, но во взгляде не было страха, только злобное торжество человека, который знает, что попал в цель. — Задел за живое, да? — выдавил он сквозь сжатое горло. — Значит, сплетни правдивы… Чонгук отпустил его резко, почти отшвырнув, и Ульф отступил на несколько шагов, потирая горло. Другие воины подняли головы, привлечённые шумом, но быстро отвернулись, делая вид, что ничего не видели. Никто не хотел вмешиваться в конфликт между наследником и одним из старших воинов. — Возвращайся на своё место, — процедил Чонгук. — И молись своим богам, чтобы я забыл этот разговор. Ульф ухмыльнулся, но послушно отошёл. Чонгук остался стоять на носу корабля, чувствуя, как ярость медленно остывает, сменяясь тупой тревогой. Ульф был опасен. Не своей силой или умениями в бою, с этим Чонгук справился бы легко, а своим длинным языком и умением плести интриги. Если он начнёт распускать слухи среди воинов, если эти слухи дойдут до отца… Альфа закрыл глаза и глубоко вдохнул солёный морской воздух, пытаясь успокоиться. Нужно было сосредоточиться на задаче. Доплыть до южных земель. Встретиться с семьёй Тэхена. Узнать о состоянии эрла Эдвальда. И вернуться как можно скорее. Вернуться к нему. День тянулся бесконечно, серый и однообразный, как сама вода вокруг. К вечеру ветер усилился, и пришлось убрать часть паруса, чтобы мачта не сломалась под его напором. Воины по очереди вычерпывали воду, которая захлёстывала через борт, и Чонгук работал вместе с ними, радуясь физической усталости, которая хоть немного заглушала мысли. Когда стемнело окончательно и на небе проступили первые звёзды, корабль лёг в дрейф, покачиваясь на волнах. Разводить огонь на деревянной палубе было слишком опасно, поэтому ужинали всухомятку: вяленое мясо, сухари, несколько глотков разбавленного водой эля из кожаных бурдюков. Бьёрн сел рядом с Чонгуком, протянув ему кусок мяса. — Поешь. Ты почти ничего не ел весь день. Чонгук взял мясо, но к еде не притронулся, просто держал в руке, уставившись в темноту. — Ты слышал, что говорил Ульф? — спросил он тихо. — Слышал. — Бьёрн жевал сосредоточенно, не глядя на друга. — Ублюдок пытается тебя вывести из себя. Не поддавайся. — Он что-то знает. Или догадывается. — Пусть догадывается сколько влезет. Без доказательств это просто сплетни. — Бьёрн понизил голос ещё больше. — Торфинн отправил его с нами неспроста. Чтобы следил и докладывал. Все это знают. — Знаю. — Чонгук наконец откусил кусок мяса, жевал медленно, почти не чувствуя вкуса. — Но если он начнёт болтать при воинах… — Тогда мы заткнём ему рот. — В голосе Бьёрна прозвучала жёсткость, которой обычно там не было. — Случайно. На качающейся палубе так легко оступиться, упасть за борт. Море большое, никто не найдёт. Чонгук покосился на друга. Бьёрн редко говорил о насилии так открыто, обычно предпочитая решать конфликты словом или хорошей дракой, после которой все мирились за кружкой эля. Но сейчас его лицо было серьёзным, и в глазах не было ни тени шутки. — Ты бы правда это сделал? — Ради тебя? — Бьёрн усмехнулся, и на мгновение в нём мелькнул прежний весельчак. — Друг, я бы ради тебя и не такое сделал. Ты же знаешь. Чонгук ничего не ответил, но в его груди потеплело. Что бы ни случилось, рядом был человек, которому можно было доверять. Ночь была беспокойной. Волны бились о борта с монотонным плеском, корабль скрипел и стонал, как живое существо, а ветер выл в снастях тоскливую песню, от которой мурашки бежали по коже. Чонгук лежал на жёстких досках палубы, завернувшись в меха, и смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь редкие разрывы в облаках. Думал о Тэхене. О том, как омега выглядел утром, когда они прощались. Бледный, с покрасневшими глазами, губы дрожали, но он изо всех сил старался не плакать, держался, потому что не хотел усложнять расставание. Чонгук целовал его тогда долго, не обращая внимания на риск быть замеченными, вдыхал запах мёда и лаванды, пытаясь запомнить, впитать, унести с собой. «Я вернусь», — пообещал он тогда. А теперь между ними были мили холодного моря, и с каждым часом это расстояние увеличивалось. И Чонгук ничего не мог с этим поделать. Он провалился в тяжёлый, неспокойный сон где-то под утро, когда небо на востоке начало сереть, и снились ему светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и карие глаза, полные слёз. Второй день плавания начался с тумана, густого и плотного, словно молоко, разлитое по воде. Видимость упала до нескольких локтей, и кораблю пришлось замедлиться, чтобы не налететь на скалу или другое судно. Воины сидели тихо, прислушиваясь к звукам, которые доносились из белой пустоты: плеск волн, крики чаек где-то далеко, скрип такелажа. Чонгук стоял на носу, вглядываясь в туман, хотя это было бесполезно. Его мысли снова и снова возвращались к Тэхену, к тому, как омега оставался там один, среди людей, которые его не любили, под властью человека, который видел в нём только вещь для удовлетворения своих желаний. Что Тэхен мог сделать, если бы что-то случилось? Кого позвать на помощь? Хельга была старой женщиной, Ингрид могла много, но против собственного брата она была бессильна. А Торфинн… Чонгук стиснул зубы, отгоняя образы, которые лезли в голову. Отец не тронет Тэхена. Не сейчас. Он слишком дорожит своим трофеем, своей южной диковинкой, которую привёз из-за моря. Пока омега все еще оправляется после отравления, Торфинн будет относиться к нему терпимо. Жестоко, да, грубо, но без лишнего насилия. Но если он заподозрит, если Ульф успел что-то нашептать ярлу перед отплытием…  Туман начал рассеиваться к полудню, и на горизонте показались силуэты скал, тёмных и острых, как зубы дракона. Бьёрн подошёл к Чонгуку, держа в руках карту, нацарапанную на куске телячьей кожи. — Это скалы Вороньей Головы, — сказал он, сверяясь с пометками. — Мы прошли больше половины пути. Если ветер не переменится, завтра будем у южных берегов. Чонгук кивнул, не отрывая взгляда от скал. Они были мрачными и величественными, покрытыми белыми пятнами птичьего помёта и гнёздами бакланов, которые кружили над водой с резкими криками. — Хорошо. Продолжаем тем же курсом. Он снова погрузился в свои мысли, и Бьёрн вздохнул, понимая, что сейчас не время для разговоров. Молодой хевдинг был где-то далеко, за много миль отсюда, там, где остался человек, ради которого он готов был пойти против всего мира. Вечером того же дня, когда солнце садилось за край моря, окрашивая воду в багровые оттенки, Ульф снова подошёл к Чонгуку. На этот раз в его походке не было прежней развязности, и лицо было серьёзным, почти озабоченным, словно он собирался сказать что-то важное. — Молодой хевдинг, — начал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Нам нужно поговорить. Чонгук смерил его холодным взглядом. — Мне не о чем с тобой разговаривать. — А вот мне есть. — Ульф понизил голос. — Речь о вашем будущем. О чести клана. О том, что вы, похоже, забыли, кто вы такой и кому обязаны верностью. Последние слова заставили Чонгука напрячься. Он кивнул в сторону кормы, где было меньше людей, и пошёл туда, не оглядываясь. Ульф последовал за ним. Там, в узком пространстве между бочками с водой и свёрнутыми канатами, они остановились друг напротив друга. Последние лучи солнца окрашивали лицо Ульфа в красный цвет, делая его похожим на маску из застывшей крови. — Итак? — Чонгук скрестил руки на груди. — Говори, что хотел, и проваливай. Ульф помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом заговорил, и в его голосе была смесь злости и искренней тревоги. — Молодой хевдинг, я служу вашему отцу уже двадцать зим. Я видел, как вы росли, как становились воином, как учились быть достойным наследником. Я всегда уважал вас. Но то, что происходит сейчас… — Он покачал головой. — Одумайтесь. Пока не поздно. — О чём ты? — Вы знаете, о чём. — Ульф шагнул ближе, и его водянистые глаза впились в лицо Чонгука. — Эта южная сука. Она опутала вас своими чарами. Заставила забыть о долге, о чести, о крови. Вы ходите за ней, как щенок на привязи, а она… — Осторожнее, — голос Чонгука стал ледяным. — Нет, послушайте меня! — Ульф повысил голос, и в нём прорезалось что-то похожее на отчаяние. — Я знаю, что говорю! Эти южане, они хитрые, коварные. У них есть свои обряды, свои ритуалы. Они умеют привораживать мужчин, затуманивать им разум. Ваш отец тоже попался на эту удочку, но он хотя бы ярл, ему позволено иметь слабости. А вы? Вы наследник! Вы должны думать о клане, а не о том, как бы залезть под юбку к мачехе! Чонгук схватил его за грудки и притянул к себе, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Ещё одно слово, — прошипел он, — и я выброшу тебя за борт. — Выбросите, — Ульф не отвёл взгляда, хотя его голос дрогнул. — Но это не изменит правды. Он околдовал вас. Как околдовал вашего отца. Эта тварь приехала сюда и отравила всё, к чему прикоснулась. — Следи за языком, если жизнь дорога. — А что, неправда? — Ульф оскалился. — Посмотрите на себя, молодой хевдинг. Вы готовы убить человека за то, что он говорит правду о вашей драгоценной шлюхе. А ведь он этого не стоит. Он слабый, бесполезный. Если бы белена тогда сделала своё дело, всем было бы только лучше, и вам в первую очередь… Ульф осёкся. Слова замерли у него на губах, и лицо вытянулось, побледнело, словно вся кровь разом отхлынула от щёк. Он понял, что сказал. Понял, какую ошибку совершил. На корме воцарилась мёртвая тишина. Чонгук медленно разжал пальцы, выпуская ворот Ульфа. Отступил на шаг. Его лицо было неподвижным, как маска, глазах изменились, медленное осознание проступило из глубины. — Что ты сказал? — его голос был тихим, почти шёпотом. — Я… я не это имел в виду… — Ульф затравленно огляделся по сторонам. — Белена. — Чонгук произнёс это слово медленно, словно пробуя на вкус. — Ты сказал «белена». И ты сказал «если бы сделала своё дело». — Все знают, что его отравили нарочно! Я просто… — Но никто не знает, чем именно его отравили. — Чонгук сделал ещё шаг назад, и его рука медленно опустилась к поясу, где висел боевой топор. — Хельга держала это в тайне. Она сказала только мне и отцу. Больше никому. Лицо Ульфа исказилось, и в его глазах заметалась паника загнанного зверя. — Значит… значит, кто-то проболтался! Слуги, они всегда болтают, вы же знаете… — Нет. — Голос Чонгука был ледяным. — Никто не болтал. Потому что никто не знал. Он замолчал, было слышно только плеск волн о борт и далёкие крики чаек. — Кроме того, кто это сделал, — закончил Чонгук. Ульф открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он понимал, что попался. Понимал, что нет никакого объяснения, никакой лжи, которая могла бы его спасти. — Это был ты. — произнесенное не было вопросом, это был приговор. — Ты подсыпал яд в его еду. Тишина на корабле стала оглушительной. Воины, которые до этого делали вид, что заняты своими делами, подняли головы и смотрели на них, не скрывая изумления. Бьёрн медленно поднялся со скамьи, его рука легла на рукоять меча. Ульф выпрямился. Его лицо изменилось, маска озабоченного советника слетела, обнажив настоящего человека под ней: озлобленного, полного застарелой ненависти, загнанного в угол. — А если и так? — прошипел он. — Что с того? Я сделал то, что должен был сделать. То, на что у вас всех не хватило смелости. Эта южная тварь отравляет наш клан одним своим присутствием. Ваш отец потерял голову из-за неё. Вы потеряли голову из-за неё. А я просто хотел избавить нас всех от этой заразы! Ульф вжался спиной в борт, и его глаза забегали по сторонам. — Закрой свой грязный рот. — Голос Чонгука был тихим, но в нём звенела такая ярость, что Ульф невольно запнулся. — Нет, не заткнусь! — Он вскинул подбородок. — Пусть все слышат правду! Моя дочь должна была стать супругой ярла, она сильная, здоровая, чистых кровей! А не этот… этот жалкий заморыш! Чонгук больше не слышал его слов. В ушах стоял гул, глухой и нарастающий, как шум прибоя перед штормом. Перед глазами стояло лицо Тэхена, бледное, почти прозрачное на белых простынях лазарета. Его посиневшие губы, запавшие глаза, тонкие пальцы, которые Чонгук держал в своих руках часами, боясь отпустить, боясь, что если отпустит, омега уйдёт туда, откуда нет возврата. Его рука сама метнулась к поясу, доставая боевой топор. Ульф увидел это движение и успел среагировать. Его меч вылетел из ножен со свистом, и сталь сверкнула в последних лучах заходящего солнца. — Ты не посмеешь! — прошипел он, отступая в боевую стойку. — Я воин клана Йормунгандов! У меня есть право на поединок! — У тебя нет никаких прав. — Чонгук перехватил топор поудобнее. — Ты отравитель. Убийца. Ты не заслуживаешь чести поединка. — Тогда попробуй меня взять! — Ульф ощерился, обнажая зубы, и в его глазах блеснуло безумие человека, которому нечего терять. Он атаковал первым. Меч описал широкую дугу, целясь Чонгуку в шею, но альфа отбил удар древком топора, и сталь скрежетнула о дерево, высекая искры. Ульф не отступил, продолжил давить, пытаясь использовать инерцию атаки, но Чонгук был сильнее, намного сильнее, и одним движением отшвырнул его назад. Воины бросились врассыпную, освобождая место для боя. Корабль качнулся на волне, и оба противника на мгновение потеряли равновесие, но тут же восстановили его, снова сцепившись. — За что ты так ненавидишь его? — прорычал Чонгук, блокируя очередной удар. — Что он тебе сделал? — Существует! — выплюнул Ульф, нанося серию быстрых ударов, которые Чонгук безошибочно успевал парировать. — Дышит одним воздухом с нами! Оскверняет наш клан своим присутствием! Их клинки столкнулись снова, и на мгновение они замерли, лицом к лицу, так близко, что Чонгук видел капли пота на лбу Ульфа, видел расширенные зрачки, в которых плескалось безумие. — Он слабый! — продолжал Ульф, брызгая слюной. — Бесполезный! Он никогда не родит ярлу сильных наследников! А моя дочь могла бы! Моя Сигрид сильная, здоровая, она бы дала Торфинну десяток сыновей! — Так это всё ради твоей дочери? — Чонгук оттолкнул его и отступил на шаг, перехватывая топор. — Ты готов был убить невинного человека, чтобы пристроить свою дочь в постель ярла? — Он не человек! Он южная тварь! Грязь под нашими ногами! Ульф снова бросился в атаку, но на этот раз Чонгук был готов. Он уклонился от удара, пропуская меч мимо себя, и врезал локтем в лицо противника. Раздался хруст, Ульф взвыл от боли, кровь хлынула из разбитого носа, но он не остановился, продолжая размахивать мечом вслепую. Чонгук отступил ещё на шаг, давая себе пространство для манёвра. Ульф был опытным воином, в этом не было сомнений, но сейчас им двигала не холодная расчётливость, а слепая ярость, и это делало его опасным, но предсказуемым. — Ты знаешь, что будет, когда мы вернёмся? — процедил Ульф сквозь кровь, заливающую подбородок. — Твой отец узнает правду о вас двоих. О том, как ты трахаешь его супруга за его спиной. И тогда посмотрим, кто из нас окажется на плахе! Гнев, тёмный и горячий вспыхнул в груди Чонгука, и последние остатки самообладания сгорели в этом пламени. Он больше не думал, не рассчитывал, не планировал. Он просто действовал. Топор обрушился на Ульфа с такой силой, что тот едва успел подставить меч. Клинок выдержал первый удар, но второй выбил его из рук, и меч со звоном полетел на палубу. Ульф отшатнулся, споткнулся о бухту каната и упал на спину. Чонгук навис над ним, и в его глазах не было ничего человеческого, только холодное, беспощадное бешенство хищника, загнавшего добычу. — Ты чуть не убил его, — прорычал он. — Он едва не умер из-за тебя. Ульф попытался отползти, но Чонгук наступил ему на грудь, придавливая к палубе. — А я не знал. Всё это время я не знал, кто это сделал. Искал, расспрашивал, ночей не спал, думая, кто мог пойти на такое. И всё это время ты был рядом. Смотрел мне в глаза. — Пощади! — Ульф вцепился в сапог Чонгука, пытаясь столкнуть. — Я расскажу всё ярлу! Про вас двоих! Он узнает! — Он уже не узнает. — Чонгук поднял топор. — От тебя. Ульф сделал последнюю попытку. Его рука метнулась к голенищу сапога, где был спрятан нож, и выхватила его с отчаянной скоростью. Лезвие мелькнуло в воздухе, целясь Чонгуку в бедро, и альфа едва успел отпрянуть, чувствуя, как острие распарывает ткань штанов в нескольких дюймах от плоти. Ульф вскочил на ноги с проворством загнанной крысы и бросился на Чонгука с ножом в руке. Его удары были быстрыми, беспорядочными, удары человека, который знает, что ему нечего терять. Один из них почти достиг цели, лезвие скользнуло по предплечью Чонгука, оставляя длинный порез, из которого тут же потекла кровь. Но боль только подстегнула кровожадность. Чонгук перехватил запястье Ульфа и выкрутил его с такой силой, что раздался хруст. Ульф заорал, нож выпал из онемевших пальцев, и в следующее мгновение тыльная сторона топора врезалась ему в висок. Ульф пошатнулся. Его глаза закатились, ноги подкосились, и он начал заваливаться набок, но не упал, каким-то чудом удержавшись на ногах. Кровь текла по его лицу, заливая глаза, смешиваясь с кровью из разбитого носа, и он выглядел как чудовище из ночного кошмара, залитое красным. Чонгук не дал ему опомниться. Топор взлетел в воздух и обрушился на голову Ульфа, рассекая череп от макушки до брови. Раздался страшный, влажный звук, как будто расколололи перезрелую тыкву, и тело Ульфа дёрнулось, задрожало в предсмертных судорогах. А потом он упал. Упал назад, за борт, и море приняло его в свои холодные объятия с тихим всплеском. Тело мелькнуло в тёмной воде, перевернулось лицом вниз и начало медленно погружаться, окрашивая волны вокруг себя в розовый цвет. На палубе воцарилась мёртвая тишина. Чонгук стоял у борта, тяжело дыша, и смотрел, как тело Ульфа исчезает в глубине. Топор в его руке был залит кровью, она стекала по лезвию и капала на палубу, оставляя тёмные пятна на выбеленных морской солью досках. Он убил человека. Не в бою, не защищая свою жизнь или жизнь других, а в приступе ярости, которую не смог контролировать. Убил за слова, за признание, за то, что этот человек едва не отнял у него единственное светлое, что было в его жизни. И он не чувствовал раскаяния. Бьёрн подошёл первым. Его лицо было бледным, но в глазах не было осуждения, только принятие и облегчение. — Он заслужил это, — сказал рыжий воин тихо. — Все слышали, что он сказал. Все знают, что он сделал. Чонгук не ответил. Он опустил топор и посмотрел на свои руки, залитые кровью, чужой и своей, смешавшейся в одно целое. — Нужно перевязать рану, — продолжил Бьёрн, указывая на порез на предплечье. — Идём. Чонгук позволил увести себя от борта. Позволил усадить на скамью, позволил промыть рану морской водой и перевязать чистой тряпкой. Он делал всё это механически, не думая, потому что мысли его были далеко. Ульф был мёртв. Человек, который отравил Тэхена, больше не существовал. Но это не приносило облегчения. Потому что Тэхен был всё ещё там, далеко, в поселении, где остался Торфинн, где остались другие враги, о которых Чонгук мог даже не знать. Он оставил его одного. Руководствуясь желанием облегчить боль омеги из-за болезни отца. Поверил словам Тэхена, что с ним всё будет хорошо. Но теперь, когда он понял, что всё это время отравитель был у него под носом, а он не смог это вычислить, он осознал, как глупо поступил. Кто ещё в поселении ненавидит Тэхена так сильно, чтобы желать ему смерти? Кто ещё может попытаться причинить ему вред, пока Чонгук плывёт к южным берегам?  Плевать на эрла Эдвальда. Плевать на переговоры, на союзы, на всё то, ради чего они вышли в море. Плевать, если Тэхен будет злиться на него за то, что он так и не доехал до его семьи. Нужно было возвращаться. Нужно было вернуться к омеге, забрать его, защитить и наконец увезти из лап Торфинна. Он должен был сделать это ещё давно, и альфа не знал, что останавливало его всё это время. Какие-то глупые сомнения и страх принять неправильное решение. Но сейчас все сомнения отпали, сгорели в пламени ярости, которое всё ещё тлело в его груди. Чонгук поднялся со скамьи и повернулся к воинам, которые смотрели на него в молчаливом ожидании. — Меняем курс, — сказал он четко, не терпя возражений. — Возвращаемся домой. Бьёрн кивнул без единого слова и начал отдавать приказы. Паруса захлопали, корабль накренился, меняя направление, и нос драккара развернулся обратно на север, туда, где за много миль серого моря ждал человек, ради которого Чонгук готов был убивать. И убил. Тэхен проснулся от боли. Она пришла внезапно, как удар молнии из ясного неба, прокатилась по телу обжигающей волной, от которой перехватило дыхание. Омега распахнул глаза и согнулся пополам на постели, прижимая руки к животу, где что-то скручивалось, пульсировало, требовало. Жар. Невыносимый, удушающий жар, который поднимался откуда-то изнутри и заполнял каждую клетку тела. Кожа горела, простыни под ним казались раскалёнными углями, и он сбросил их судорожным движением, пытаясь хоть немного охладиться. Но легче не становилось. Между ног было влажно и скользко, и Тэхен с ужасом понял, что это значит. Запах, его собственный запах, усилился в десятки раз, стал густым, приторно-сладким, обволакивающим. Запах, который любой альфа учует за много шагов. Течка. Нет. Это невозможно. Ещё рано, до следующей течки должно было пройти не меньше месяца, он точно помнил, он считал дни… Но тело не обманывало. Очередная волна боли заставила его застонать сквозь стиснутые зубы. Омега скатился с кровати, едва удержавшись на ногах, и схватил первую попавшуюся одежду, натягивая её трясущимися руками. Нужно было добраться до Хельги. Хельга знала травы, Хельга могла помочь, могла хотя бы приглушить запах, чтобы никто не узнал… Он выскользнул из своих покоев в полутёмный коридор, держась за стену, потому что ноги почти не слушались. Каждый шаг давался с трудом, тело требовало совсем другого, требовало остановиться, лечь, раскрыться, принять… Тэхен яростно оттолкнул эти мысли. Он почти дошёл до выхода из длинного дома, когда перед ним возникла фигура. Сигни несла охапку чистого белья и едва не выронила её, столкнувшись с Тэхеном. — Тэхен? Ты чего так ра… — Она осеклась, и её глаза расширились. — Боги милосердные… Запах. Она почувствовала его запах. — Сигни, — голос Тэхена был хриплым, сорванным. — Мне нужно к Хельге. Пожалуйста… Девушка не стала задавать вопросов. Она бросила бельё на пол, сорвала с себя накидку и набросила её на голову Тэхена, закрывая его волосы, лицо, пытаясь хоть как-то спрятать и приглушить запах. — Идём, — прошептала она, подхватывая его под локоть. — Быстро. Пока никто не увидел. Они пробирались через поселение окольными путями, прячась за домами, огибая площади, где уже начали появляться первые люди. Утро было серым и туманным, и это играло им на руку, скрывая две торопливые фигуры от любопытных глаз. Тэхен едва переставлял ноги. Каждый шаг отдавался болью в животе, каждый вдох приносил с собой запахи, которые он чувствовал слишком остро: дым из труб, запах свежего хлеба, запах скошенной травы, и поверх всего этого свой собственный аромат, густой и сладкий, как перезрелый мёд. Лачуга Хельги зачернела в тумане. Сигни толкнула дверь без стука и втащила Тэхена внутрь. Хельга стояла у стола, перебирая сушёные коренья. Она подняла голову на звук, и глиняная склянка, которую она держала в руках, выскользнула из пальцев и разбилась о пол с глухим звоном. — Матерь богов… — выдохнула старуха, и её острые глаза расширились от шока. Запах Тэхена заполнил маленькое помещение за считанные секунды. Густой, почти осязаемый, он обволакивал всё вокруг, проникая в каждую щель. — Течка, — Тэхен прислонился к дверному косяку, едва держась на ногах. — Хельга, это течка. Но ведь ещё рано… ещё целый месяц… Хельга подошла к нему быстрым шагом, несмотря на свой возраст, и положила сухую ладонь ему на лоб. Тэхен горел. Его кожа была раскалённой, влажной от испарины, а глаза поблёскивали лихорадочным блеском. — Стресс, — сказала Хельга коротко. — И перемена погоды. Иногда такое бывает, цикл сбивается. Тело не спрашивает разрешения. — Нужно что-то сделать! — Тэхен схватил её за руку, и его пальцы дрожали. — Травы! У вас же есть травы, которые приглушают запах… Хельга покачала головой, и в её взгляде была беспомощность, от которой у Тэхена оборвалось сердце. — Травы приглушают, но не скрывают полностью, — сказала она медленно. — Альфы всё равно учуют. Особенно если будут близко. — Но должно же быть что-то… — Есть. — Хельга отошла к полкам и начала перебирать склянки. — Отвар полыни и мяты. Он снизит интенсивность запаха. Но это не главная проблема, мальчик. — А что тогда главная? Хельга повернулась к нему, и её лицо было мрачным. — Ты супруг ярла. А течка супруга принадлежит его мужу. Это традиция, мальчик. Закон. Каждую течку у омеги есть шанс понести наследника. Торфинн не упустит эту возможность. Тэхен смотрел на Хельгу широко раскрытыми глазами, и в его взгляде был ужас, чистый, первобытный ужас существа, которое осознаёт неизбежность собственной гибели. — Нет… — прошептал он. — Нет, нет, я не могу… Сигни всхлипнула за его спиной, Тэхен почувствовал, как к горлу подступают слёзы. Он не мог лечь в постель к Торфинну. Только не сейчас.  Только не после того, как у них с Чонгуком…  После​​​​​​​​​​​​​​​​ того, как они наконец признались друг другу. После тех ночей в рыбацкой хижине, когда альфа держал его в объятиях, целовал, шептал слова, от которых сердце замирало. От одной мысли о том, что Торфинн будет касаться его там, где касался Чонгук, к горлу подступила тошнота. Его тело, которое он уже мысленно отдал другому, будет снова использовано, осквернено, растоптано… — Мы что-нибудь придумаем, — Сигни обняла его сзади, и её голос дрожал от слёз. — Должен быть какой-то выход, должен… Но в её словах не было уверенности. Только отчаяние и бессилие. Хельга молча готовила отвар, её движения были быстрыми и точными, но морщинистое лицо было хмурым, губы поджаты в тонкую линию. Она знала, как и все они, что выхода не было. Что законы клана были непреклонны, как сама судьба. Тэхен опустился на грубую скамью у стены и обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Его тело продолжало гореть, требовать, ныть, и каждая волна желания была как пощёчина, как напоминание о том, что он больше не принадлежит себе. Никогда не принадлежал. К вечеру запах Тэхена разнёсся по всему поселению. Травы Хельги помогали, но не настолько, чтобы скрыть течку полностью. Тэхен лежал в своих покоях, свернувшись калачиком на постели, которая уже насквозь промокла от пота и смазки. Сигни сидела рядом, прикладывая к его лбу мокрое полотенце, но это почти не помогало. Жар не спадал, наоборот, усиливался с каждым часом, и омега метался в полубреду, не в силах ни заснуть, ни бодрствовать. — Чонгук… — шептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Чонгук, где ты… Сигни вытирала слёзы и молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, как утешить. Двери распахнулись с грохотом. Торфинн стоял на пороге, и его массивная фигура закрывала собой весь проем. Здоровый глаз блестел лихорадочным блеском, ноздри раздувались, втягивая запах, а на губах играла хищная улыбка. — Сигни, — его голос был хриплым от возбуждения. — Убирайся. — Господин, пожалуйста, — омега вскочила на ноги, загораживая собой кровать. — Он нездоров, ему нужен покой… — Я сказал, убирайся! — рявкнул альфа. Он схватил Сигни за плечо и с силой вытолкнул её из комнаты. Девушка попыталась удержаться за дверной косяк, но ярл был слишком силён, и она вылетела в коридор, споткнувшись и едва не упав. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Щёлкнул засов. Тэхен приподнялся на локтях, и его затуманенные глаза сфокусировались на фигуре ярла. Торфинн шёл к кровати медленно, как хищник, уверенный в своей добыче, и с каждым его шагом внутри Тэхена нарастал ледяной и парализующий ужас. — Думал от меня спрятаться? — хрипел Торфинн. — Думал, я не замечу, не учую, что мой супруг потёк, как сучка? Он подошёл к кровати и навис над Тэхеном, вдыхая его запах с видимым наслаждением. — Я не трогал тебя так долго, — продолжал он, облизывая губы. — Давал время после твоего отравления. Но сейчас ты от меня не отвертишься. Пришло время исполнить главный супружеский долг и родить мне ещё одного наследника. Тэхен попятился, отползая к изголовью кровати, пытаясь закрыться, спрятаться, хотя прятаться было некуда. — Нет, — его голос был сорванным, едва слышным. — Пожалуйста, нет… Но Торфинн не слушал. Он навалился на омегу всей своей массой, придавливая к кровати, и его руки уже рвали одежду, пытались раздвинуть колени, добраться до того, что принадлежало ему по праву. Тэхен сопротивлялся. Он царапался, кусался, бился, как пойманная птица, хотя каждое движение причиняло боль, хотя тело, охваченное течкой, предательски отзывалось на близость альфы. Но разум кричал, вопил, требовал бороться, потому что это было неправильно, потому что это был не тот альфа, потому что каждое прикосновение Торфинна было как ожог, как удар, как плевок в лицо. — Тихо, тихо, — рычал Торфинн, придавливая его запястья к постели. — Не дёргайся. Тебе же самому будет приятно, когда перестанешь сопротивляться… «В этой комнате погибла прошлая супруга ярла», — мелькнула мысль в затуманенном сознании Тэхена. — «Не выдержала. Повесилась на балке над этой самой кроватью». Неужели он закончит так же? Лучше умереть сражаясь, чем сдаться. Лучше умереть, чем дать снова собой воспользоваться. Чем забеременеть ребёнком от этого чудовища. В отчаянии Тэхен метнул руку в сторону, нащупывая хоть что-то, что могло бы помочь. Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, холодное, стоящее на комоде у изголовья. Бронзовый подсвечник. Он схватил его и со всей силы, какая у него была, обрушил на голову Торфинна. Раздался глухой звук, как от удара молотка по мясу. Кровь брызнула на лицо Тэхена, горячая и липкая, и ярл взревел от боли, отшатываясь, хватаясь за рассечённый лоб. И рухнул. Его огромное тело обмякло и повалилось на бок, сползая с кровати на пол с глухим стуком. Торфинн лежал неподвижно, из раны на лбу текла кровь, заливая глаза и скатываясь на половицы. Омега смотрел на него, не веря в то, что произошло. Он убил его?.. Нет. Грудь ярла поднималась и опускалась, медленно, но заметно. Он был жив. Просто без сознания. Но ненадолго. Тэхен скатился с кровати на противоположную сторону, едва держась на ногах. Его трясло так сильно, что зубы стучали, а колени подгибались с каждым шагом. Но он заставил себя двигаться, заставил себя идти к двери, отодвинуть засов дрожащими пальцами и выскользнуть в коридор. Нужно было бежать. Бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого места. Он вывалился из дома в вечерние сумерки и побежал, не разбирая дороги. Мимо домов, мимо людей, которые оборачивались ему вслед, мимо загонов для скота и амбаров. Его тело горело, кости ломило, глаза слезились от ветра и от слёз, которые текли по щекам, не останавливаясь. Он знал, куда бежит. Старая рыбацкая хижина на краю леса. Та самая, которую показал ему Чонгук. Их место. Их убежище. Там его никто не найдёт, там можно спрятаться, переждать, подождать возвращения Чонгука. Хижина возникла из темноты внезапно, маленькая и покосившаяся, едва видная среди деревьев. Тэхен ввалился внутрь, захлопнул дверь за собой и привалился к ней спиной, сползая на пол. Внутри было темно и холодно, пахло сухими водорослями и старым деревом. Но под этими запахами был другой, слабый, почти неуловимый. Запах хвои. Запах Чонгука. Он впитался в стены, в ткани, которые лежали в углу, в само дерево. Запах, который означал безопасность. Запах, который означал дом. Тэхен дополз до охапки сена, прикрытой грубым одеялом, и рухнул на неё, сворачиваясь калачиком. Его тело продолжало гореть, течка не отступала, но здесь, окружённый запахом любимого человека, он чувствовал себя хоть немного защищённым. Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, впитываясь в грубую ткань одеяла. — Чонгук… — шептал он в темноту. — Пожалуйста… возвращайся поскорее… Его голос срывался на всхлипы, слова путались, теряли смысл. — Я больше не могу… не могу… Он плакал, пока слёзы не закончились. Плакал, пока усталость и боль не взяли верх, утягивая его в тёмный омут забытья. Плакал, свернувшись калачиком на старых тканях, которые всё ещё хранили запах хвои. И последнее, что он чувствовал, проваливаясь в беспокойный сон, были губы, которых здесь не было. Руки, которые не могли его обнять. Голос, который не мог позвать. Но которые он помнил. И ради которых готов был бороться. До последнего вздоха.​​​​​​​​​​​​​​​​