После конца цвета

Зима в бункере оказалась не тюрьмой, а странной, выстраданной благодатью. Время здесь текло по своим законам, замедленное, густое, как мёд. Метель запечатала их в скальной полости, превратив мир в белую, ревущую за стеной абстракцию. Внутри же царили тишина, тепло от печки и ритм, который они установили сами. Утро начиналось с проверки систем. Эмма обходила помещение, щупая трубы, проверяя запас топлива для генератора, счищая иней с вентиляционных решёток. Потом — короткая «прогулка» до заваленного снегом входа, больше для ощущения смены дня, чем для чего-либо ещё. Дженна занималась Алексеем. Его состояние улучшалось медленно, но неуклонно. Чувствительность возвращалась в ноги, он уже мог с поддержкой делать несколько шагов. Дженна превратила реабилитацию в строгую науку: массаж, упражнения, растяжка. Между ними установилось странное, уважительное понимание. Он видел в ней профессионала, она в нём — стойкого пациента, не сломленного обстоятельствами. После обеда — «рабочее» время. Эмма копалась в радио, составляя карту эфира. Голоса в нём были разные: сухие официальные сообщения анклавов, полные статики переговоры мелких групп, а иногда — просто чьё-то одиночество, выплёскивающееся в эфир бессвязными стихами или воспоминаниями о старом мире. Она записывала координаты, частоты, пытаясь составить мозаику нового мира. Дженна, если не было срочных дел с Алексеем, приводила в порядок медицинские запасы, стерилизовала инструменты, читала уцелевшие книги по медицине — толстые, пахнущие пылью фолианты из библиотеки Алексея. Вечером они собирались у печки. Алексей обычно рано уходил спать в свою нишу, оставляя их одних. И вот тогда наступало их время. Время, когда они не были выживальщиками, не были врачом и солдатом. Они были просто Эмма и Дженна. Сначала это были разговоры. Неспешные, о том, о сём. Воспоминания, которые уже не резали, как стекло, а были похожи на старые, выцветшие фотографии. Эмма рассказывала об отце, учившем её стрелять и чинить машины. Дженна — о матери, библиотекарше, и о том, как она втайне мечтала стать ветеринаром, а не «человеческим» врачом. — Почему тогда пошла в медицину? — спросила как-то Эмма. — Чувство долга. Иллюзия, что можно всё исправить, всё починить. — Дженна усмехнулась. — Ирония в том, что в итоге я ремонтирую людей в условиях, близких к полевым условиям Первой мировой. Мечты сбываются, блядь, в самых неожиданных формах. Потом разговоры стали тише, глубже. Они говорили о страхах. Не о бандитах или голоде, а о тихих, внутренних страшилках: что они забудут, какими были; что эта зимняя спячка окоченит их, сделает неспособными снова выйти в мир; что чувство, которое росло между ними, — всего лишь продукт стресса, ищи тепла в стужу. — А если это так? — как-то, глядя на языки пламени, спросила Дженна. — Если когда станет тепло и безопасно, мы оглянемся друг на друга и поймём, что нам не о чем говорить? — Тогда мы выучим язык заново, — ответила Эмма, не задумываясь. — Но это не так. Мы не цепляемся друг за друга от отчаяния, Джен. Мы выбрали друг друга ещё тогда, в городе. Сквозь весь этот пиздец. Это осознанный выбор. Самый осознанный из всех, что у меня были. И она верила в это. Каждый день, видя, как Дженна сосредоточенно варит кашу или смеётся над глупой шуткой Алексея, Эмма чувствовала не всплеск адреналина, а спокойную, глубокую уверенность. Это было её место. Рядом с этой женщиной. Физическая близость росла постепенно, как узор на морозном стекле. Сначала это были прикосновения: рука на плече, когда передавали кружку; спина к спине во время готовки; палец, смахивающий крошку с угла губ. Потом — объятия. Долгие, молчаливые, просто для того, чтобы ощутить тепло и близость. Потом — поцелуи. Не те отчаянные, голодные поцелуи на крыше или в подвале бара. Медленные, исследующие, как будто у них впереди была вечность, чтобы изучить карту друг друга. Но дальше этого они не заходили. Как будто негласное соглашение висело в воздухе: не здесь. Не сейчас. Пока Алексей в соседней комнате. Пока они не уверены до конца. Это была пауза, полная напряжённого, сладкого ожидания. Однажды ночью Эмма проснулась от кошмара. Старый, про бандитов, про Дженну, которую она не успевает спасти. Она вскочила, сердце колотилось, в горле пересохло. Рядом, в темноте, пошевелилась Дженна. — Опять? — её голос был хриплым от сна. — Да. Всё нормально. Спи. Но Дженна не стала спать. Она повернулась, обняла Эмму, прижала к себе, гладя её по спине твёрдой, тёплой ладонью. — Я здесь. Никуда не делась. Видишь? — Вижу, — прошептала Эмма, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая запах её кожи, мыла, сна. — Просто... иногда мозг выдаёт старые плёнки. — Выкинь их нахер. У нас теперь новая плёнка. С лучшим сюжетом. Эмма рассмеялась, чувствуя, как паника отступает, растворяясь в этом простом прикосновении. — Какой сюжет? — Поживём — увидим. Но точно хэппи-энд. Я настаиваю. Они лежали так, обнявшись, и постепенно дыхание Эммы выровнялось, сердцебиение успокоилось. И в этот момент, в тёплой темноте, Дженна тихо сказала: — Я хочу тебя. Не потому что страшно. Не потому что надо. А просто потому что хочу. Но... не здесь. Не с ним за стенкой. Когда будет наше место. Наше время. Ты понимаешь? Эмма поняла. И это понимание обожгло её сильнее любого желания. — Да, — выдохнула она. — Я понимаю. Я тоже хочу. И подожду. Сколько угодно. Это было обещание. И точка отсчёта. Весна пришла не вдруг. Сначала метели сменились мокрым, упрямым снегом. Потом с крыши закапало. Потом в один серый день Алексей, выглянув в смотровую щель, сказал: «Снег внизу почернел. Тает». Мир за стенами постепенно возвращался. С ним вернулась и необходимость решений. Однажды вечером, когда они слушали очередную трансляцию из анклава «Рассвет», Алексей отложил ложку и сказал: — Мой генератор. Батареи. Они рассчитаны на долго, но не на вечность. Через полгода-год нужно будет думать о замене или о переезде. — Мы найдём решение, — автоматически сказала Эмма, но в её голосе не было прежней безрассудной уверенности. Теперь у них было что терять. — Решение есть, — сказал Алексей. — Вы пойдёте в анклав. Я останусь здесь. — Нет, — сразу же сказала Дженна. — Вы не справитесь один. — Справлюсь. У меня есть запасы. Ноги... они уже слушаются лучше. Я научусь. А вам... вам нужно будущее. Не это подземное прозябание. Вы молоды. Вам нужно общество. Шанс на нормальную жизнь. — Наша жизнь с Эммой уже нормальная, — твёрдо сказала Дженна, и Эмма почувствовала прилив гордости. — Нормальная? — Алексей усмехнулся. — Две девушки и калека в бункере посреди леса? Это не нормально, это выживание продвинутого уровня. Но есть нечто большее. Школы. Больницы. Дети. Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, неожиданным грузом. Дети. Они никогда об этом не говорили. Казалось, эта тема принадлежала другому, умершему миру. — Мы... не думали об этом, — тихо сказала Эмма. — Подумайте, — настаивал Алексей. — Я не гоню. Вы останетесь, пока не решите. Но решение нужно принять до зимы. Следующей зимой здесь может быть не так уютно. После его ухода они долго молчали, сидя у печки. Мысли путались. Анклав. Общество. Правила. Люди. После месяцев изоляции сама мысль о том, чтобы снова быть среди многих, вызывала панический спазм где-то под рёбрами. — Я не хочу идти туда, — наконец сказала Дженна. — Я не хочу, чтобы нас разлучили. Чтобы над нами судили. Чтобы заставили жить по их правилам. — Может, там не такие строгие правила? — неуверенно предположила Эмма. — В любом обществе есть правила. Особенно в том, что выживает. А мы... мы не вписываемся в стандартные рамки, Эм. Две женщины вместе? В лучшем случае — жалость. В худшем... — она не договорила, но Эмма поняла. Старый мир умер, но предрассудки, вероятно, выжили. — Значит, остаёмся здесь. — А что с генератором? С батареями? — Починим. Найдём. Я научусь. — Эмма сказала это с такой решимостью, что Дженна улыбнулась. — Ладно, капитан. Тогда нам нужен план Б. И план В. И, наверное, план Г. Их разговор плавно перетёк в обсуждение практических деталей: где искать солнечные панели, как увеличить ёмкость аккумуляторов, можно ли найти ветрогенератор. Это был привычный, успокаивающий язык выживания. Но под ним клокотало беспокойство. Время безмятежной зимней спячки подходило к концу. Когда снег сошёл достаточно, чтобы идти, не проваливаясь по пояс, Эмма отправилась на первую разведку. Недалеко, только чтобы оценить обстановку, проверить, не пришли ли в лес чужие. Она взяла винтовку Алексея, нож, рацию. Дженна провожала её до расчищенного входа, и её лицо было серьёзным. — Каждые два часа — выход на связь. Если пропустишь больше чем на тридцать минут — я выхожу за тобой с автоматом. Поняла? — Поняла, — улыбнулась Эмма, поправляя рюкзак. — Не волнуйся. Я просто посмотрю. — Волнуюсь. Это моё право. — Дженна потянула её за куртку, резко поцеловала — коротко, твёрдо. — Возвращайся. Целиком. Лес встретил её звонкой, непривычной капелью и запахом влажной земли и гниющей листвы. Воздух был холодным, но в нём уже витало обещание тепла. Эмма двигалась осторожно, используя все старые навыки: прислушивалась, маскировалась, избегала открытых пространств. Лес был пуст. Ни следов, ни звуков, кроме естественных. Как будто весь мир вымер, оставив их в полном одиночестве. Она дошла до старой лесной дороги, которая, по карте, вела в сторону бывших деревень. Дорога была разбита, заросшая, но проходимая. И на ней она увидела следы. Колёсные. Не от внедорожника. От мотоцикла. Или лёгкого квадроцикла. Свежие, не старше суток. Адреналин, старый знакомый, ударил в кровь. Она замерла, слившись с стволом сосны, и долго сканировала окрестности. Никого. Следы шли на север и скрывались за поворотом. Одиночный путник? Разведка? Она не стала проверять. Повернула и бесшумно пошла обратно, стараясь не оставлять своих следов. Возвращалась она быстрее, и тревога гнала её в спину. «Не ходи далеко», — сказала Дженна. А она ушла. И нашла беду. Она вышла к скалам, к скрытому входу, и её сердце ёкнуло: дверь была приоткрыта. Не нараспашку, но не так, как они её оставляли. Эмма сняла с предохранителя винтовку, крадучись подошла, прислушалась. Изнутри доносились голоса. Негромкие. Один — низкий, мужской, незнакомый. Второй... Дженна. Говорила спокойно, ровно. Слишком ровно. Таким голосом она говорила с бандитами в баре. Эмма вдохнула, выдохнула, и вошла внутрь. В главной комнате стоял незнакомец. Молодой, лет двадцати пяти, в камуфляжной куртке, с рюкзаком за плечами. В руках он держал банку тушёнки из их запасов. Рядом, у стола, стояла Дженна. В её руках был не пистолет, а длинный хирургический скальпель, который она как будто просто рассматривала. Алексей сидел в своём кресле, лицо напряжённое, но спокойное. Все трое повернулись к ней. Незнакомец вздрогнул, увидев винтовку. — Эмма, — сказала Дженна, не отводя глаз от гостя. — Встречай. Это Кай. Он заблудился. И очень голоден, судя по тому, как он сразу полез в наши запасы. — Я... я не хотел, — заговорил Кай, голос его дрожал. — Я три дня блуждаю. Пища кончилась. Увидел скалы, думал, пещера... а тут... — он обвёл взглядом обустроенное помещение, полки с едой, — рай. — Рай с охраной, — сухо заметила Эмма, не опуская винтовку. — Откуда? — С... с юга. Иду на север. Слышал, там анклавы... — он замолчал, увидев их лица. — Один? — спросила Эмма. — Да. Группа была... разбита. Месяц назад. Я один выжил. Они с Дженной переглянулись. Ложь или правда? Он выглядел измождённым, испуганным, но не опасным. Но внешности доверять нельзя. — Разденься до пояса, — приказала Эмма. — Медленно. Кай, побледнев, послушался. Под курткой — простая футболка, никакого оружия, кроме ножа на поясе. Ни татуировок, ни знаков принадлежности к бандам. — Рюкзак. На пол. Отойди. Она обыскала рюкзак. Ничего криминального: пустая фляга, потрёпанная карта, потёртая фотография женщины (мать? сестра?), огрызок карандаша, пустая обойма от пистолета. Самого пистолета не было. — Где ствол? — спросила она. — Кончились патроны... выбросил, чтобы не тянул, — он опустил голову. — Глупо, знаю. Эмма взглянула на Дженну. Та едва заметно кивнула: «Чист». Алексей тоже молча кивнул. — Ладно, — Эмма опустила винтовку, но не убрала. — Ты поешь. Потом отведешь. Но если тронешь кого-то из них, если попытаешься что-то украсть, я не буду стрелять. Я просто перережу тебе горло. Понятно? Кай кивнул, глотая слюну. — Понятно. Спасибо. Честно, я... — Не благодари. Ешь и молчи. Пока он жадно ел холодную тушёнку, они отошли в техническое помещение. — Следы на дороге — его, — тихо сказала Эмма. — Мотоцикл, видимо, бросил или кончилось топливо. — Что делаем? — спросила Дженна. — Не можем же мы его держать здесь. — И отпустить не можем. Он знает место. — Можем отвести подальше, дать еды и отпустить. Сказать, что это просто пещера, и мы тут случайно. — Он не дурак. Видел генератор, радио. — Тогда... — Дженна не договорила. Вариант был очевиден, и он был чёрным. Они переглянулись, и в глазах Дженны Эмма увидела ту же борьбу, что и в себе. Они не убийцы. Но они и не наивные дуры. — Пусть остаётся, — неожиданно сказал Алексей, подкатив своё кресло к дверному проёму. — На ночь. Утром — уходит. Под честное слово. — Честное слово в наше время стоит немного, — мрачно заметила Эмма. — Но что-то да стоит. И у него в глазах... не вижу подлости. Вижу испуг и усталость. Как у нас когда-то. Эмма вздохнула. Алексей, переживший одиночество, вероятно, понимал этого парня лучше. — Ладно. Одна ночь. Но он спит в техотсеке. И дверь будет заперта. Так Кай стал их невольным гостем. Он оказался тихим, услужливым, до жути благодарным за еду и тепло. Вечером, когда его закрыли в техотсеке, они сидели у печки, и напряжение медленно покидало их тела. — Блять, — выдохнула Эмма, потирая переносицу. — Я чуть не застрелила его на пороге. — Но не застрелила, — сказала Дженна, положив руку ей на плечо. — Потому что ты не бандит. Мы не бандиты. Мы просто... осторожные. — Осторожные люди, которые пускают незнакомцев в свой дом. — На одну ночь. А завтра он уйдёт. И мы завалим вход ещё лучше. И поставим больше ловушек. Она говорила уверенно, но Эмма видела тень в её глазах. Мир напомнил о себе. Одиночество кончилось. Кай ушёл утром, получив небольшой запас еды и воду, и торжественно пообещав никому не рассказывать о них. Они наблюдали, как он уходит по лесной тропе, пока он не скрылся из виду. Потом заварили вход, как и планировали, ещё более тщательно. Но что-то сломалось. Не в защите. Внутри. Тот хрупкий покой, что установился за зиму, дал трещину. Вечером они сидели, как обычно, но разговор не клеился. Алексей рано ушл к себе, почувствовав напряжение. — Он мог вернуться. С друзьями, — вдруг сказала Дженна, глядя в огонь. — Мог, — согласилась Эмма. — Мы не готовы к осаде. У нас один вход. Его можно заблокировать, выкурить нас дымом. — Знаю. — Мы должны уходить. Летом. Найти другое место. Ещё более уединённое. Эмма молчала. Мысль о том, чтобы снова собрать рюкзаки и уйти в неизвестность, вызывала физическое отвращение. Этот бункер стал домом. Первым за долгое время. — Или... — Дженна обернулась к ней, и в её глазах горел странный, решительный огонь. — Или мы делаем это место крепостью. Не убежищем, а форпостом. Ставим скрытые посты на подходах. Минируем тропы. Делаем запасной выход. И живём, не оглядываясь. Как хозяева. А не как беглые. Эмма смотрела на неё, и постепенно её собственное беспокойство стало превращаться в нечто иное. В азарт. В вызов. — Ты говоришь, как генерал перед решающей битвой. — А что? — Дженна усмехнулась. — Я уже была медсестрой в апокалипсисе. Почему бы не стать генералом? Ты будешь моим начальником штаба. С кривыми руками и пулей в плече. — Пуля уже вышла, умница. — Шрам остался. Для солидности. Они рассмеялись, и напряжение чуть спало. Но что-то другое, более глубокое и горячее, поднялось на его место. Тот разговор о «нашем месте», «нашем времени» висел в воздухе все эти месяцы. И сегодня, после вторжения внешнего мира, после этого всплеска адреналина и страха, это ожидание стало невыносимым. — Джен, — тихо сказала Эмма. — М? — Нахуй все эти планы. Нахуй Кая, анклавы и мины. — Она встала, подошла к Дженне, которая сидела на низкой табуретке, и встала перед ней на колени, взяв её руки в свои. — Я не хочу больше ждать. Наше место — здесь. Наше время — сейчас. Пока этот ебучий мир не вломился к нам снова. Я хочу тебя. Всю. Сейчас. Дженна замерла. Её глаза, широко открытые, смотрели в Эммины. В них отражался огонь и что-то дикое, жаждущее, что прорвалось наконец на поверхность. — Алексей... — Спит. И спит крепко. И его комната в другом конце. — Эмма прикоснулась к её щеке. — Я не прошу разрешения у мира, Джен. Я прошу тебя. Только тебя. Дженна выдохнула долгий, дрожащий выдох. Потом её руки поднялись, обхватили Эмму за лицо, и она потянула её к себе в поцелуе. Это не был нежный, исследующий поцелуй. Это была плотина, прорванная. Голод, копившийся месяцами, годы одиночества, страх потери — всё это выплеснулось в этом яростном, почти болезненном соединении губ, зубов, языков. Они поднялись с пола, не разрывая поцелуя, спотыкаясь, сбивая стул. Эмма вела Дженну к их кровати, к той широкой, армейской койке, что стала символом их общего пространства. Они рухнули на матрас, и мир сузился до размеров этой постели, до звуков их дыхания, шелеста одежды. — Боже, как же я тебя хочу, — прошептала Дженна, срывая с Эммы футболку, её пальцы скользили по шраму на плече, по рёбрам, по животу. — Все эти месяцы... я сходила с ума. — Я тоже, — Эмма помогла ей стянуть собственную толстовку, потом занялась штанами Дженны. — Каждый день. Каждую ночь, чувствуя тебя рядом... Одежда слетала куда-то на пол. И вот они были наконец обнажённые, кожа к коже, в холодном воздухе бункера, согреваемые только жаром собственных тел. Эмма смотрела на Дженну, освещённую дрожащим светом свечи (электричество они на ночь отключали), и дух у неё захватило. Она была прекрасна. Не в том смысле, как с обложек — худая, с рёбрами, проступающими под кожей, с синяками и шрамами, старыми и новыми. Но живая. Настоящая. Её. — Ты так красива, — выдохнула Эмма, не в силах сдержать слова. — Врёшь, — хрипло усмехнулась Дженна, но её глаза блестели. — Я костлявая и в синяках. — Ты — моя. И поэтому ты прекрасна. Она наклонилась, начала покрывать поцелуями её тело. Не спеша. Словно боялась пропустить хоть сантиметр. Губы скользили по ключице, между грудями, вокруг сосков, которые уже набухли и потемнели от возбуждения. Дженна выгнулась под её прикосновениями, тихо стоная, её пальцы впились в Эммины волосы. — Эмма... не томи... Но Эмма томила. Она спускалась ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Она хотела запомнить всё. Каждый мускул, каждую родинку, каждый старый шрам. Она хотела стереть с этого тела память о чужих, грубых прикосновениях, заменить её своей нежностью, своей преданностью. Когда её губы коснулись самого интимного места, Дженна резко вскрикнула, её бёдра дёрнулись. — Подожди... я... — Тише, — прошептала Эмма, удерживая её за бедра. — Дай мне. Дай мне сделать это для тебя. Впервые. По-настоящему. И она опустилась между её ног, и её мир сузился до этого вкуса, этого запаха, этих тихих, сдавленных звуков, которые издавала Дженна. Она не торопилась. Исследовала, ласкала языком, губами, пока Дженна не начала метаться под ней, её стоны становились всё громче, отчаяннее. — Я... я не могу... Эмма, пожалуйста... Эмма усилила натиск, чувствуя, как тело под ней напрягается, как дрожь прокатывается по нему волнами. И вот оно — Дженна вскрикнула, резко, громко, и её тело выгнулось в немой судороге, а потом обмякло, сотрясаемое мелкими спазмами. Эмма поднялась, легла рядом, обняла её, чувствуя, как бьётся её сердце. Дженна лежала с закрытыми глазами, дыша рвано, слёзы катились по её вискам. — Что? Что такое? — испугалась Эмма. — Ничего, — Дженна открыла глаза, улыбнулась сквозь слёзы. — Это... это впервые. Со времён... того мира. Когда это могло быть просто... хорошо. Без страха. Без боли. Только... потому что хочется. Она перевернулась, прижалась к Эмме, её руки стали исследовать её тело уже с новой, уверенной нежностью. — А теперь — ты. Я хочу всё. Хочу знать, на что ты похожа, когда теряешь контроль. Хочу слышать, как ты мое имя кричишь. Её прикосновения были одновременно неуверенными и уверенными. Она училась заново. Училась давать удовольствие. И Эмма позволила ей. Позволила снять все защиты, все доспехи, надетые за годы выживания. Когда пальцы Дженны вошли в неё, она закусила губу, чтобы не закричать слишком громко. Это было... не так, как с мужчинами в прошлой жизни. Это было тоньше. Глубже. Как будто Дженна читала её тело, как книгу. — Вот так? — шептала Дженна у неё в ухо, двигая пальцами в особом, выверенном ритме, который сводил Эмму с ума. — Да... да, именно так... боже, Джен... Мир расплывался, сжимаясь до точки наслаждения где-то внизу живота. Эмма цеплялась за Дженну, за её плечи, спину, впиваясь ногтями, теряя всякий контроль. И когда оргазм накатил, он был не взрывным, а глубоким, волнообразным, вымывающим из неё все страхи, всю усталость, всё, кроме чувства абсолютной, безоговорочной принадлежности этому человеку, этой женщине в её объятиях. Они лежали, сплетённые, тяжело дыша, потные, счастливые до головокружения. Свеча догорала, отбрасывая последние тени. — Ну что, генерал, — прошептала Эмма, целуя её в мокрый от пота висок. — План на ближайшую ночь выполнен? — С блеском, — улыбнулась Дженна в темноте. — Но я рассматриваю это как первое занятие долгосрочного курса. Нужны повторения. Для закрепления материала. — Я полностью согласна. — Эмма обняла её крепче. — Но сначала... спать. Потому что завтра, кажется, нам снова придётся спасать мир. Или хотя бы наш кусок этого мира. — Завтра, — согласилась Дженна, её голос уже тонул в сонной густоте. — А сегодня... сегодня просто мы. Она заснула первой, её дыхание стало ровным и глубоким. Эмма лежала и смотрела в темноту, слушая этот звук и тихий гул генератора в соседнем помещении. Она чувствовала боль в мышцах, сладкую усталость, тепло тела рядом. И абсолютную, несокрушимую уверенность. Пусть мир снаружи всё ещё был хаосом. Пусть угрозы никуда не делись. Но здесь, в этой каменной утробе, они нашли не просто убежище. Они нашли друг друга. И это было сильнее любого конца света. Это было началом чего-то нового. Их личного «после».