После конца цвета

Тишина после возвращения с вылазки на «Крюк» была обманчивой. Не мирной, а выжидающей. Воздух в «Рассвете» пропитался не облегчением, а напряжённым ожиданием следующего удара, который рано или поздно должен был последовать. И это ожидание точило нервы, делало людей резкими, нетерпимыми. Оно просочилось и в их дом, в пространство между двумя женщинами, которые научились дышать в унисон, но ещё не забыли, как ранить друг друга. Поводом стала вода. Вернее, её отсутствие. Старый насос, качавший воду из реки в резервуары анклава, окончательно скончался со скрежетом и облаком ржавой пыли. Это была катастрофа, сравнимая с неурожаем. Вода – основа всего. Без неё – ни готовить, ни пить, ни обрабатывать раны. На экстренном совете у Капитана решали, что делать. Вариантов было два: попытаться починить древний механизм, для чего нужны были запчасти, которых не было, или организовать регулярные опасные ходки к реке с вёдрами и бочками, что делало людей уязвимыми для нападений. Эмма, с её прямолинейным мышлением, сразу предложила третий вариант – жёсткий, но быстрый. – Рейд на старый насосный цех за рекой, – сказала она, тыча пальцем в засаленную карту. – Там, на заброшенном заводе. Если повезёт, найдём аналогичный насос или хотя бы запчасти. Группа из десяти человек, два дня. Риск есть, но альтернатива – медленное вымирание от жажды или перерезанное горло у водопоя. Предложение повисло в тяжёлом молчании. Все понимали его логику. И все боялись. Два дня в открытом поле, на территории, где могли хозяйничать банды пострашнее «Крюка». Дженна, присутствовавшая на совете как медик, молчала, сжимая руки на коленях. Когда голоса стали склоняться в сторону рискованного рейда, она не выдержала. – А если не повезёт? – её голос прозвучал тихо, но все услышали. – Десять человек – это почти треть наших боеспособных. Если их перехватят или собьют, «Рассвет» останется практически без защиты. Мы заменим одну угрозу на другую, более страшную. Эмма повернулась к ней, её лицо было каменным. – Альтернатива? – Искать другие источники здесь, поблизости. Рыть колодец. Очищать старые коллекторы. Это дольше, но безопаснее. – У нас нет «дольше», Дженна! – голос Эммы зазвенел от раздражения. – Через три дня у нас кончится вода для готовки. Через пять – для питья. Ты предлагаешь рыть землю, когда у нас над головой висит гильотина? – Я предлагаю не подставлять под гильотину шеи наших лучших бойцов! – парировала Дженна, вставая. Её щёки горели. – Ты всегда за самый жёсткий, самый кровавый путь! Будто других вариантов не существует! – Потому что в этом мире других вариантов и нет! – выкрикнула Эмма, тоже вставая. Стол между ними словно раскалился. – Ты всё ещё живёшь в иллюзиях, Дженна! Ты думаешь, можно отсидеться, переждать, договориться?! Здесь нельзя! Здесь или ты ешь первым, или тебя съедают! И вода – это не «ресурс», это право на жизнь! И его отвоевывают, а не выпрашивают! В её словах была не только ярость, но и отчаянная, усталая убеждённость. Убеждённость человека, который слишком много раз видел, к чему ведёт пассивность. Дженна видела это. И её бесило. Бесило, потому что эта убеждённость оставляла крошечное, но важное пространство для надежды. – А если в этом рейде погибнешь ты? – спросила она, и её голос дрогнул. – Что тогда? Твоя победоносная тактика сработает? Или Соня останется без матери, а я… я без тебя? На мгновение в глазах Эммы мелькнула боль. Глубокая, животная. Но она тут же похоронила её под слоем стали. – Лучше погибнуть, пытаясь что-то изменить, чем сдохнуть от жажды в своей норе, боясь высунуть нос! – прорычала она. – И если со мной что-то случится… ты справишься. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Это была попытка… чего? Похвалы? Ободрения? Но прозвучало это как приговор, как прощание. Дженна почувствовала, как внутри у неё всё сжимается от холода. – О, спасибо за любезное разрешение справиться с твоей смертью, – сказала она ледяным тоном, в котором задрожали слёзы гнева. – Какое облегчение! Значит, можешь спокойно лезть на рожон, ведь твоя несгибаемая Дженна как-нибудь перекантуется! Она развернулась и вышла из барака, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. Совещание впало в неловкое молчание. Капитан тяжело вздохнул. Эмма стояла, сжав кулаки, глядя в пустоту, куда только что ушла Дженна. Алексей тихо выругался. – Рейд утверждаем, – глухо произнёс Капитан. – Готовьтесь к послезавтра. Эмма – руководитель. Дома их ждала ледяная пустыня. Эмма пришла поздно, когда Дженна уже уложила Соню. Она молча разделась, молча легла на край кровати, повернувшись к стене. Дженна лежала с другой стороны, глядя в потолок, чувствуя, как огромная, непроходимая трещина проходит ровно посредине их постели. Они не разговаривали весь следующий день. Эмма ушла на подготовку рейда, Дженна – в лазарет, где с яростью набрасывалась на работу, стерилизуя инструменты так, будто хотела стереть с них память о всех ранах, которые они когда-либо касались. Вечером, когда Эмма вернулась, пахнущая оружием и напряжением, Дженна накрыла на стол. Они ели молча. Звук ложек о тарелки был невыносимо громким. – Я уйду завтра на рассвете, – наконец сказала Эмма, не поднимая глаз. – Я знаю, – ответила Дженна. – Соня… – Со мной будет всё в порядке. С ней тоже. Пауза. Глубокая, как пропасть. – Дженна… – начала Эмма, но слова застряли у неё в горле. Что она могла сказать? «Прости»? За что? За то, что она такая, какая есть? За то, что мир такой, какой есть? «Я вернусь»? Это было бы самой большой ложью, и они обе это знали. – Просто… будь осторожна, – выдохнула Дженна, и в её голосе не было ни капли тепла, только усталая формальность. – Ради Сони. Это было хуже, чем крик. Эмма кивнула, встала и снова ушла – не в спальню, а наружу, курить в холодную, звёздную ночь. Дженна сидела за столом, смотря на её нетронутую тарелку, и чувствовала, как ненавидит и этот мир, и свою беспомощность, и даже Эмму – за её храбрость, которая выглядела как безрассудство, и за её упрямство, которое могло стоить ей жизни. Утром Эмма ушла, не попрощавшись. Просто взяла рюкзак, проверенное оружие, кивнула Дженне, склонившейся над спящей Соней, и вышла за дверь. Дженна не повернулась. Она слушала, как её шаги затихают на утренней грязи, и чувствовала, как что-то рвётся внутри. Что-то важное. День тянулся мучительно медленно. Дженна пыталась заниматься делами, но мысли возвращались к Эмме. К их ссоре. К её словам. «Ты справишься». Чёрт бы её побрал. Да, справится. Но какой ценой? Снова превратиться в того молчаливого, мёртвого изнутри призрака, каким была до встречи с ней? Выжить – да. Но жить? К полудню её охватило странное, щемящее беспокойство. Не предчувствие беды – оно было с ней всегда. А что-то иное. Сожаление? Она думала о том, как Эмма стояла у окна в ту ночь после возвращения с «Крюка», как она обмякла в её объятиях. Как уязвимой она могла быть. И как яростно защищала эту уязвимость, пряча её за броней агрессии. Может, её ярость на совете – это был крик не только о воде, но и о страхе? Страхе потерять то, что у них появилось? Ту хрупкую нормальность, которую вода символизировала? Глупо, иррационально, но… Она решила сделать шаг. Не извиниться – гордость и обида ещё клокотали внутри. А просто… дать знак. Маленький, глупый знак того, что связь ещё жива, несмотря на трещину. Она вспомнила, как Эмма как-то сказала, что скучает по запаху настоящей хвои. Не по смраду гари и пыли, а по тому, чистому, резкому запаху леса. В дальнем конце анклава, у старой стены, росла одинокая, полузасохшая ёлка. Может, удастся набрать немного хвои, положить дома… чтобы, когда Эмма вернётся (если вернётся), запах напомнил ей, что есть ещё что-то, кроме железа и крови. Она быстро собралась, укутала Соню в слинг, взяла маленький холщовый мешочек и нож. Путь был недолгим, минут двадцать. Она никому не сказала, куда идёт – зачем? Это было её личное, глупое паломничество. День был пасмурным, дул холодный ветер, пахло дождём. Ёлка оказалась в более плачевном состоянии, чем она помнила, но немного зелёных иголок на нижних ветках ещё оставалось. Дженна, придерживая Соню, осторожно срезала их, складывая в мешочек. Запах, слабый, но узнаваемый, ударил ей в нос – свежий, горький, живой. На мгновение она закрыла глаза, позволив этому запаху перенести её в другое время, в другое место. Глупость, но приятная глупость. Она закончила, сунула мешочек в карман и уже собралась идти обратно, когда её взгляд упал на землю у подножия дерева. Что-то блеснуло во влажной земле. Она наклонилась. Гильза. Недавняя. А рядом – едва заметный след сапога, с характерным сломанным протектором, который она узнала бы из тысячи. Эмма чинила этот сапог на днях, ворча, что скоро развалится. Сердце Дженны пропустило удар. Эмма здесь? Почему? Рейд должен был уйти в другом направлении… Может, она решила проверить периметр перед уходом? Но тогда почему один? И почему след такой… неровный? Будто её волокли. Или она спотыкалась. Тревога, тихая и зловещая, поползла по её спине. Она быстро осмотрелась. Ещё одна гильза, чуть дальше, в кустах. И – Господи – тёмное, бурое пятно на жухлой траве. Не свежее, но и не старое. Часов 12, не больше. Кровь. Дженна замерла, прижимая к себе Соню, которая тихо агукала у неё на груди. Все звуки мира словно стихли, остался только бешеный стук её сердца в ушах. Она пошла по следам, двигаясь от дерева, низко пригнувшись. Следы вели не к анклаву, а в сторону старой, полуразрушенной дренажной трубы, что уходила под стену. Того самого слабого места в обороне, которое они с Эммой обсуждали как потенциальную угрозу. Эмма хотела завалить его, но не успели – сломался насос. У входа в трубу земля была взрыта, как будто там была короткая, но яростная борьба. Валялась разорванная кобура от пистолета – пустая. И ещё один предмет, от которого у Дженны похолодела кровь. Маленький, чёрный, пластиковый mp3-плеер. Тот самый, с которым Эмма ходила на «Крюк». Он был раздавлен, расколот пополам, будто на него наступили сапогом. Из наушников торчали оборванные провода, как кишки. Дженна подняла его дрожащими пальцами. Пластик был холодным. Она сжала его в ладони, чувствуя, как реальность медленно, неотвратимо смещается, наклоняется, грозя сбросить её в бездну. Эмма здесь не проверяла периметр. Её здесь взяли. Перехватили. Выманили или подкараулили у слабого места. И плеер… они наверняка вырвали у неё наушники из ушей, раздавили его. Уничтожили её последний островок, её личное оружие против внутреннего ада. Она стояла, не двигаясь, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Кто? «Крюк» за месть? Нет, слишком быстро, они разбиты. Новая банда? Местные мародёры, что выследили момент? Или… или кто-то, кто знал об их ссоре? Кто знал, что Эмма уйдёт одна, расстроенная, невнимательная? Мысли путались, сливаясь в одно: её взяли. Её, Эмму. Камень, скалу, дубину «Рассвета». Взяли тихо, без шума, словно выдернули хребет у спящего зверя. Что ей делать? Бежать в анклав, поднимать тревогу? Но тогда похитители узнают, что их обнаружили. И это может стать для Эммы смертным приговором. Молчать? Ждать выкупа или требований? Но каждая минута молчания – это пытка неизвестностью. Что с ней делают там, где бы она ни была? Соня, почувствовав холод и напряжение матери, тихо заплакала. Этот звук вернул Дженну к реальности. Она не может стоять здесь. Она должна действовать. Но как? Её взгляд упал на раздавленный плеер. На обрывки проводов. И вдруг, сквозь панику, проступила мысль – холодная, ясная, как лезвие. Похитители уничтожили плеер. Значит, они его увидели. Значит, они были близко. Значит, они либо не профессионалы (профессионалы просто отбросили бы его), либо… либо они хотели что-то сказать. Показать своё презрение. Свою власть. «Смотри, мы сломали твою игрушку. Теперь сломаем тебя». Она медленно опустилась на корточки, не выпуская из рук обломки плеера, и внимательнее осмотрела землю. И нашла. Не записку. Не знак. Клочок ткани. Крошечный, порванный край рукава от камуфляжной куртки Эммы. На нём был шов, который Дженна зашивала сама, неделю назад, после того как Эмма порвала её о колючую проволоку. На светло-зелёной ткани было выведено одно слово, начертанное чем-то угольно-чёрным, возможно, обожжённой веткой: «Молчи» И всё. Ни подписи. Ни требований. Просто приказ. Молчи. Или… Дженна подняла голову, глядя на серое, низкое небо. Первые тяжёлые капли дождя упали ей на лицо, смешиваясь с внезапно хлынувшими слезами. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы ярости. Немой, всепоглощающей ярости, которую она давно забыла, как чувствовать. Они взяли её Эмму. Её яростную, несгибаемую, грубую и нежную Эмму. И приказали ей, Дженне, молчать. Она медленно встала, выпрямив спину. Одной рукой она прижимала к себе Соню, другой сжимала обломки плеера и клочок ткани. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену. Вода. Та самая вода, из-за которой они поссорились. Ирония была горькой, как полынь. Она посмотрела в сторону анклава, где люди, наверное, уже начали замечать её отсутствие. Потом посмотрела на тёмный, как пасть, вход в дренажную трубу, куда увели Эмму. «Молчи» Дженна глубоко вдохнула, вбирая в себя запах хвои из кармана, запах дождя, запах страха и крови. Она выбросила обломки плеера в грязь и сунула клочок ткани с приказом себе за пазуху, к самому сердцу. – Хорошо, – тихо сказала она дождю и пустоте. – Я помолчу. Ровно до тех пор, пока не найду тебя. А потом… потом будет очень-очень шумно. Она развернулась и пошла не к анклаву, а вдоль стены, туда, где жил Алексей. Он знал местность. Он был предан Эмме. И он не задавал лишних вопросов. Дождь хлестал её по лицу, но она почти не чувствовала холода. Внутри горел новый огонь – не ослепляющий, как у Эммы, а холодный, синий, как пламя газовой горелки. Огонь хирурга, готовящегося к самой важной операции в жизни. Огонь матери, чьё дитя в опасности. Огонь женщины, которой приказали молчать, забыв, что иногда самое страшное оружие – это тишина, за которой скрывается абсолютная, беспощадная решимость. Она постучала в дверь Алексея. Когда он открыл, увидев её мокрое, бледное, но невероятно спокойное лицо, он сразу понял – случилось худшее. – Они взяли Эмму, – сказала Дженна без предисловий, её голос был ровным, металлическим. – У дренажной трубы. Оставили приказ молчать. У нас есть, может, несколько часов, пока они её не переправили куда-то дальше. Ты поможешь мне её найти. Или я пойду одна. Алексей посмотрел на неё, на спящую в слинге Соню, на её глаза, в которых не осталось и тени той мягкой, замкнутой женщины, которую он знал. Он увидел что-то новое. Что-то опасное. – Пиздец..., – тихо выругался он. – Входи. Рассказывай всё. И… что с Капитаном? – Ничего, – ответила Дженна, переступая порог. – Никто, кроме тебя и меня, не должен знать. Пока тишина – наше оружие сейчас. Они хотят тишины? Они её получат. До самого конца. Дверь закрылась, заглушая звук дождя. А в кармане Дженны, рядом с тёплым мешочком хвои, лежал клочок ткани с приказом, который она уже превратила в собственный манифест. Охота началась. Тихо.