После конца цвета

Семьдесят два часа, растянувшихся в вечность. Для Дженны время разделилось на "до" и "после". До — был дом, где пахло хвоей из того самого мешочка, лежавшего теперь на столе как обвинение. После — была эта всепоглощающая тишина, нарушаемая только дыханием Сони и тиканьем старых часов, которые она почему-то завела. Алексей работал как машина. Бывший разведчик в нём ожил, заглушив все остальные эмоции. Он не спрашивал, зачем им нужна тишина, не спорил о планах. Он действовал. Первые сутки ушли на незаметную разведку. Алексей и двое его самых проверенных людей — бывший охотник Лёха и молчаливый гигант Степан — прочесали местность вокруг дренажной трубы. Нашли следы: грузовой "УАЗ" с залатанными шинами, уехавший на северо-восток. Клочок бинта с аптечным клеймом, которого не было в их запасах. Окурок самокрутки со специфическим, горьковатым табаком. — Не местные, — констатировал Алексей, разложив перед Дженной улики в её же лазарете. Валентина была отправлена под предлогом проверки запасов в дальний склад. — И не "Стервятники". У тех манера другая — шумнее, наглее. Эти... аккуратнее. Более... профессиональные. Дженна, кормящая Соню, смотрела на карту. Её лицо было бледным маской, но руки не дрожали. — Наёмники? — спросила она ровным тоном. — Возможно. Или спецы из какого-то другого анклава. Слишком чисто работают. Как будто знали расписание патрулей, знали про слабое место. — Алексей посмотрел на неё. — Это пахнет информацией изнутри. Холодный комок в груди Дженны сжался ещё сильнее. Предательство? Кто-то в "Рассвете" мог продать Эмму? Мысль была отвратительной, но... возможной. Эмма многим перешла дорогу своей прямотой. Кому-то её растущий авторитет был как кость в горле. — Кто? — односложно бросила она. — Не знаю пока. — Алексей потер лицо. — Но если это так — любое наше движение на виду будет для них сигналом. Поэтому тишина. На вторые сутки пришла первая зацепка. Лёха, лучший следопыт, вернулся с дальней разведки. Он прошёл по следам "УАЗа" пятнадцать километров и потерял их у старой, заброшенной грунтовой дороги, ведущей к мёртвому посёлку геологов — "Каменному". Месту, про которое ходили дурные слухи даже среди бывалых. Говорили, там осела какая-то секта или просто банда отщепенцев, не торгующая с внешним миром. Выживали сами по себе. Иногда к ним пропадали люди. — "Каменный" — это три десятка развалившихся бараков, пара двухэтажек и старая котельная, — докладывал Лёха, чертя углём схему на столе. — Место говённое — с трёх сторон открытое поле, с четвёртой — лес, но редкий. Подобраться незаметно — задача не для слабонервных. Если они там... то Эмму держат либо в котельной (каменные стены, мало окон), либо в подвале одной из двухэтажек. Дженна слушала, не отрывая глаз от схемы. В голове работал холодный, аналитический механизм, отключивший все эмоции, кроме одной — целеустремлённости. Она врач. Она знает анатомию. Знает, где находятся самые уязвимые точки. И знает, что такое боль. Теперь эти знания должны были послужить другой цели. — Нам нужно глаза внутри, — сказала она. — Нужно знать наверняка, что она там. И в каком состоянии. — Заслать кого-то под видом... не выйдет, — покачал головой Алексей. — Они слишком замкнуты. Любой чужак будет сразу вычислен. — Тогда наблюдение, — настаивала Дженна. — Скрытное. На несколько дней. Нужно понять режим, охрану, где они держат пленников. — Это время, Дженна, — тихо сказал Алексей. — У нас его может не быть. Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел что-то, что заставило его внутренне содрогнуться. Не страх. Не отчаяние. А ту же самую стальную решимость, что горела в глазах Эммы перед самыми отчаянными вылазками. — У нас есть столько времени, сколько нужно, чтобы сделать всё правильно, — сказала она. — Иначе мы её не спасаем, а хороним. Я не позволю им превратить её в приманку или разменную монету. Мы найдём. Мы вытащим. Чисто. Тихо. И потом уже будем разбираться, кто и почему. Её спокойствие было пугающим. Но оно же давало надежду. Алексей кивнул. — Хорошо. Наблюдение. Лёха и Степан уходят на "Каменный" сегодня ночью. Пока шла разведка, Дженна жила в двух мирах. Внешне — она была той же Дженной: врачом, матерью, женщиной, которая просто переживает из-за ушедшей в рискованный рейд подруги. Она ходила в лазарет, ухаживала за Соней, даже улыбалась соседям. Она играла свою роль безупречно. Внутренне — она была другим существом. Ночью, когда Соня засыпала, она не ложилась. Она сидела за столом, изучая карты, которые приносил Алексей. Она заставляла его рассказывать всё, что он знает о тактике захвата зданий, о слабых точках в обороне, о психологии захватчиков. Она училась. С жадностью отчаяния. — Захватчики, особенно те, кто делает это не впервые, — говорил Алексей, чертя схемы, — они создают ритуалы. Расписание смен, маршруты патрулей, время приёма пищи. У них есть шаблон. Наша задача — найти в нём дыру. Однажды ночью, когда Соня особенно беспокойно ворочалась, Дженна взяла её на руки и подошла к окну. На улице была кромешная тьма. — Не бойся, солнышко, — прошептала она в тёплую макушку дочери. — Мама найдёт нашу вторую маму. Приведёт её домой. И тогда... тогда мы все вместе будем пить чай. И я буду кричать на неё за то, что она опять не вытерла ноги. И она будет материться. И всё будет... как было. Голос её дрогнул на последних словах. Соня успокоилась, уткнувшись носом в её шею. Дженна прижалась щекой к её головке и закрыла глаза. Образ Эммы встал перед ней так ярко, что перехватило дыхание. Её хмурый взгляд, когда она была недовольна. Её редкая, чуть кривая улыбка. Её сильные руки, которые могли быть невероятно нежными. Её запах — кожи, металла и чего-то неуловимо своего. «Держись, — мысленно послала она в темноту. — Держись, любовь моя. Я иду. Молча. Но я иду.» На четвёртый день Лёха вернулся один. Степан остался на наблюдательном пункте. Лёха был грязный, измождённый, но глаза горели. — Она там, — сказал он первым делом, едва переступив порог комнаты Алексея, где их ждала Дженна. — В старой котельной. Второй этаж, комната с зарешеченным окном, но без стёкол. Видел её сегодня утром. Подводили к окну... попить, видимо. Дженна вцепилась пальцами в край стола, чтобы не упасть. — Состояние? — её голос звучал хрипло. — На ногах. Идёт сама. Но... — Лёха помялся. — Видно, что работали над ней. Лицо в синяках. Одна рука замотана тряпкой — может, сломана. Но... держится. Как скала. Гордость и боль смешались в груди Дженны, образовав гремучую, удушливую смесь. Держится. Конечно держится. Её Эмма. — Охрана? Распорядок? — Охрана — восемь человек минимум. Сменяются каждые шесть часов. Двое всегда у входа в котельную, один на крыше, с ружьём. Остальные — внутри. Ночью патруль из двух человек обходит периметр посёлка. Не слишком бдительный — видимо, считают, что место безопасное. — Лёха разложил на столе свежую схему, более детальную. — Есть ещё момент. Каждый вечер, около семи, к ним приезжает "газель". Привозят что-то, забирают что-то. На десять-пятнадцать минут. В это время суета, внимание рассеяно. Алексей и Дженна переглянулись. В этом была возможность. — Завтра, — сказала Дженна. Не спросила. Констатировала. — Завтра, — кивнул Алексей. — Во время вечерней разгрузки. Группа проникновения — я, Степан, Марк. Лёха остаётся на вышке с винтовкой, прикрывает отход. — Он посмотрел на Дженну. — Ты остаёшься здесь. С Соней. Она медленно покачала головой. — Нет. — Дженна... — начал Алексей. — Нет, — повторила она, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которую он слышал у Эммы. — Я иду. Я — медик. Если она ранена, если ей нужна помощь сразу — я должна быть там. А Соню... — она на мгновение закрыла глаза. — Соню я отнесу Валентине. Скажу, что меня срочно вызвали в лазарет на сложные роды. Она поверит. Алексей хотел спорить, но увидел её лицо и понял — бесполезно. Эта женщина прошла свой путь до конца. И назад дороги нет. — Хорошо, — вздохнул он. — Но ты — строго за линией огня. Твоя задача — Эмма, как только мы её вытащим. Всё остальное — наше дело. Они провели остаток дня и всю ночь, уточняя план. Каждый шаг, каждый вариант, каждую "если". Дженна слушала, запоминала, задавала вопросы. Когда разошлись, уже под утро, она пошла к Валентине. Сказала подготовленную легенду. Валентина, простая душа, кивнула, взяла сонную Соню на руки. — Иди, родная. Не волнуйся. У меня как у своей будет. Дженна поцеловала дочь в лоб, чувствуя, как что-то рвётся внутри. Она доверяла Соню другому человеку. Впервые. Это было страшно. Но иного выхода не было. Вернувшись домой, она собрала свою медицинскую сумку. Но не обычную. Она положила туда не только бинты, антисептики и обезболивающее. Там оказались и острые хирургические скальпели. И большой шприц с мощным седативным, который она когда-то нашла в развалинах больницы и припрятала на крайний случай. "Для усмирения буйных", — подумала она тогда. Теперь этот "крайний случай" настал. Она оделась в тёмную, немаркую одежду, заплела волосы в тугой пучок. В последний момент взяла с полки маленький, потрёпанный блокнотик, где Эмма как-то пыталась рисовать смешные рожицы, чтобы рассмешить Соню. Сунула его во внутренний карман, у сердца. Наступил вечер. Они собрались у дальнего склада, на самом краю "Рассвета". Группа была маленькой, но отборной: Алексей, Степан, Марк, Лёха и она. Никаких лишних слов. Проверили оружие, связь (простейшие рации на двух каналах), сигналы. — Помним цель, — тихо сказал Алексей, оглядывая их. — Не уничтожение. Не захват. Цель — одна: Эмма. Быстро, тихо, обратно. Вопросы? Вопросов не было. Только Лёха кивнул и растворился в сумерках, направляясь к заранее подготовленной позиции на возвышенности в километре от "Каменного". Остальные двинулись. Шли быстро, но бесшумно, используя складки местности, редкие кусты, руины. Дженна шла в середине колонны, её сумка плотно прижата к боку. Она не думала о том, куда идёт. Она думала о том, кого ведёт с собой. Образ Эммы был перед ней, как путеводная звезда — избитая, но не сломленная. Через два часа они легли в кустах в двухстах метрах от окраины "Каменного". Посёлок в сумерках выглядел мрачно и безжизненно. Только в окнах котельной горел тусклый, желтоватый свет — видимо, керосиновая лампа или свечи. Рядом с ней стояла та самая "газель", её кузов был открыт. В свете фонарика копошились две фигуры, перегружая ящики. — По расписанию, — прошептал Алексей в рацию. — Лёха, как там? — Вижу вас, — отозвался в наушниках тихий голос Лёхи. — У входа двое, курят. На крыше один, сидит, почти не двигается. Патруль только что прошёл, следующий — минут через сорок. У вас окно. — Понял, ждём сигнала. Они ждали. Минуты тянулись как часы. Дженна прижалась щекой к холодной земле, слушая своё сердцебиение. Она не молилась. Она просто повторяла про себя, как мантру: "Я иду. Я уже близко. Держись." И вот, когда разгрузка, казалось, подходила к концу и один из людей у "газели" полез в кабину за чем-то, Алексей дал сигнал. — Пошли. Степан и Марк, как тени, отделились от группы и поползли в сторону патрульной тропы, чтобы перехватить возможную подмогу. Алексей и Дженна двинулись к котельной, используя тень от развалин соседнего барака. Они подобрались к задней стене котельной, где не было окон. Алексей жестом показал на грубую, деревянную дверь, явно более позднюю пристройку. Замка на ней не было видно — скорее всего, засов изнутри. Алексей достал тонкий, гибкий ломик, начал осторожно работать у щели. Дженна прижалась к стене, сжимая в руке свою сумку. Она слышала голоса изнутри — приглушённые, мужские. Смех. Потом чей-то окрик: "Эй, ты там, не засыпай!" Ещё один голос что-то буркнул в ответ. Щёлк. Алексей медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинул засов. Он кивнул Дженне, взял автомат наизготовку и толкнул дверь. Она открылась беззвучно. За ней оказался небольшой тамбур, заваленный хламом. И ещё одна дверь, ведущая, судя по всему, в основное помещение. Из-под неё струился свет и доносились те же голоса. Алексей приложил палец к губам, подошёл к двери, прислушался. Потом резко толкнул её и вошёл, пригнувшись. Дженна последовала за ним, её глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к свету после темноты. Они оказались в большом, грязном помещении бывшей котельной. Посредине стоял стол, за ним сидели трое мужчин, играли в карты. Ещё один дремал на стопке старых покрытий у стены. В углу, у грубой железной печки, стояла клетушка из решёток и досок — импровизированная клетка. И в ней... Дженна забыла дышать. В клетке, на голом цементном полу, сидела Эмма. Она была прикована за запястье цепью к трубе. Одежда на ней была грязной и порванной. Видимое лицо и руки были в синяках и ссадинах. Глаза были закрыты, голова опущена на колени. Но по тому, как напряжены были её плечи, Дженна поняла — она не спит. Она слушает. И ждёт. Мужчины за столом замерли, уставившись на незваных гостей. Тот, что дремал, проснулся и потянулся к автомату, прислонённому рядом. — А вы кто такие, блять... — начал было самый крупный, но не закончил. Алексей не стал тратить время на разговоры. Его выстрел прозвучал как глухой хлопок. Мужик с автоматом откинулся назад, хватая за грудь. Картёжники бросились врассыпную, пытаясь схватить оружие. Началась короткая, жестокая и очень тихая схватка. Алексей работал быстро, эффективно, без лишних движений. Марк и Степан ворвались через главный вход, добивая тех, кто пытался бежать. Дженна не смотрела на это. Она уже была у клетки. Замок был простой, навесной. Она схватила его, тряся, но пальцы скользили. — Эмма, — прошептала она, — Эмма, это я. Эмма медленно подняла голову. Глаза, запавшие от усталости и боли, встретились с её взглядом. В них не было удивления. Было что-то вроде... облегчения. И бесконечной усталости. Её губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись. — Долго... собиралась, — прохрипела она едва слышно. Дженна фыркнула сквозь слёзы, которые внезапно хлынули из глаз. Она вытащила из кармана отмычку, позаимствовав у Алексея, и с дрожащими руками вставила в замочную скважину. Сердце бешено колотилось, пальцы не слушались. Где-то рядом гремели выстрелы, кто-то кричал, но для неё всё это было далёким, ненужным шумом. Щёлк, замок поддался. Дженна сорвала его, откинула дверцу клетки и бросилась внутрь. Она упала на колени перед Эммой, её руки потянулись к её лицу, но остановились в сантиметре, боясь причинить боль. — Где, где болит больше всего? — выдавила она, её голос срывался. — Всё болит, — честно сказала Эмма, и слабая, кривая улыбка тронула её губы. — Но... живое в основном. Дженна уже работала, как автомат: осматривая ссадины, ощупывая голову, переходя к замотанной тряпкой руке. Перелом предплечья, не сложный, но болезненный. Она быстро, но осторожно наложила шину из подручных материалов и бинтов из своей сумки. Потом достала флягу с водой, поднесла к губам Эммы. Та пила жадно, с жадностью, давясь. — Медленно, медленно, любимая, — приговаривала Дженна, гладя её спутанные, грязные волосы. Внезапно Эмма схватила её за руку — здоровой, левой. Её хватка была слабой, но в ней была вся оставшаяся сила. — Соня... — прошептала она, и в её глазах промелькнул ужас. — Дома, у Валентины. В безопасности, всё хорошо, — быстро успокоила её Дженна, целуя её грязные пальцы. — Всё хорошо. Сейчас вытащим тебя отсюда. В это время бой в котельной стих. Алексей подошёл к клетке, его лицо было в поту и копоти, но он был цел. — Площадь чиста. Лёха докладывает — никакого движения снаружи. Похоже, не успели поднять тревогу. — Он посмотрел на Эмму, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения и жалости. — Можешь идти? — Ползу, если надо, — хрипло сказала Эмма и попыталась встать, опираясь на Дженну. Она встала, пошатнулась, но удержалась. Дженна обняла её за талию, приняв на себя часть веса. Они двинулись к выходу, мимо тел и следов короткой, жестокой схватки. Эмма шла, спотыкаясь, но её челюсть была сжата, глаза прищурены от боли, но смотрели вперёд. На улице их ждали Марк и Степан. Лёха по рации подтвердил, что путь отхода чист. Они быстро, но осторожно двинулись обратно, в темноту, оставив за собой "Каменный" и тишину, которая теперь была нарушена навсегда. Обратный путь был кошмаром. Каждый шаг давался Эмме с трудом, она стискивала зубы, чтобы не застонать. Дженна шла рядом, не отпуская её, подбадривая шёпотом. Алексей с товарищами шли впереди и сзади, настороженно вслушиваясь в ночь. Через несколько километров Эмма окончательно выдохлась. Ноги подкосились, и она осела бы на землю, если бы не Дженна и не подоспевший Степан, который молча взял её на себя, как мешок, но с неожиданной осторожностью. Эмма, обычно яростно защищавшая свою независимость, на этот раз лишь слабо кивнула в знак благодарности и закрыла глаза. Они дошли до "Рассвета" за час до рассвета. Их встретили на дальнем посту, пропустили внутрь без лишних вопросов. Валентину предупредили заранее — она уже ждала с Соней у себя. Дженна, не отпуская Эмму, повела её не в общий лазарет, а прямо домой. Это было рискованно — могли увидеть, задать вопросы. Но она не могла отдать её сейчас на всеобщее обозрение. Не могла. Они вошли в свой дом. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Тишина, знакомая, домашняя тишина, обрушилась на них. Дженна помогла Эмме дойти до кровати, усадила её. Та сидела, сгорбившись, глядя в пол, её тело время от времени вздрагивало от остаточного напряжения или боли. — Нужно осмотреть тебя полностью, — тихо сказала Дженна, включая керосиновую лампу. — Снять одежду, обработать всё. Эмма кивнула, не глядя. Дженна принялась за дело с хирургической тщательностью, но с бесконечной нежностью. Она срезала с неё грязную, пропитанную потом и кровью одежду. Каждый новый синяк, каждую ссадину, каждый след удара на её коже Дженна ощущала как собственную боль. Она промывала раны, накладывала мазь, бинтовала. Эмма молчала, лишь иногда вздрагивая от прикосновения к особо чувствительному месту. Когда дело дошло до грязной, давно не мытой кожи, Дженна принесла таз с тёплой водой и мягкую тряпку. Она начала обтирать её, смывая грязь, кровь, следы неволи. Каждое движение было медленным, почти ритуальным. И вот, когда большая часть грязи была смыта, а Эмма сидела на краю кровати, закутанная в чистое одеяло, она наконец подняла голову и посмотрела на Дженну. Настоящим, осознанным взглядом. — Почему... — её голос был хриплым от молчания и жажды. — Почему ты пришла? Я же накосячила. Полезла напролом. Попалась, как последняя дура. Дженна опустилась перед ней на колени, взяла её руки в свои — одну в шине, другую, покрытую синяками. — Потому что я люблю тебя, идиотка, — просто сказала она, и в её глазах стояли слёзы. — Люблю твою упрямую башку, твоё бешеное сердце и даже твоё долбанное геройство, которое сводит меня с ума. И потому что ты моя. И ничья больше. И я не отдам тебя никому. Никогда. Эмма смотрела на неё, и что-то в её каменном, измученном лице дрогнуло. Губы задрожали. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не плач, а что-то вроде стенания, прорывающегося сквозь годами выстроенные плотины. Она наклонила голову, и её лоб упёрся в плечо Дженны. И тогда она заплакала. Бесшумно, содрогаясь всем телом, как плачут те, кто разучился это делать. Плакала от боли, от унижения, от страха, который копился все эти дни. И от облегчения, что она дома. Что её нашли. Что её не бросили. Дженна обняла её, прижала к себе, качала, как ребёнка, шепча на ухо бессвязные слова утешения, ласковые прозвища, обещания, что всё будет хорошо. Она чувствовала, как дрожит это сильное, привыкшее к боям тело, и её сердце разрывалось на части. Плач постепенно стих, сменившись тихими всхлипываниями. Эмма оторвалась, вытерла лицо тыльной стороной здоровой руки, оставив грязную полосу. — Блять, — выдохнула она. — Извини, это слабость. — Это сила, — поправила её Дженна, целуя её в мокрый от слёз висок. — Позволить себе быть слабой — это самая большая сила. И ты только что доказала, что она у тебя есть. Она помогла Эмме лечь, укрыла одеялом, принесла воды и немного еды — простой овсяной каши. Эмма ела медленно, словно заново учась жевать. Потом, когда тарелка опустела, она откинулась на подушки и закрыла глаза. — Они спрашивали про тебя, — тихо сказала она. — Про Соню. Хотели знать, как тебя достать. Как использовать против меня. Дженна похолодела внутри, но внешне оставалась спокойной. — И что ты сказала? — Сказала, что у меня никого нет, — прошептала Эмма, не открывая глаз. — Что вы давно меня бросили. Что я одна. Нагло врала им в глаза. И надеялась, что ты действительно не придёшь. Ради своей безопасности. Дженна взяла её руку, сжала в своей. — А я пришла. Потому что твоя безопасность — это и есть моя безопасность. Мы — одна система, Эмма, выключи одну часть — вторая умрёт. Эмма открыла глаза. В них было что-то новое. Что-то глубокое и уязвимое, что она раньше тщательно скрывала. — Когда они били... — она помолчала, собираясь с мыслями. — Я думала... нет, я не думала о том, как выжить. Я думала о том... как пахнет твой шампунь. Самодельный, из трав, вонючий. И о том, как смеётся Соня. И о том... как ты касаешься моей спины, когда засыпаем. Вот эти дурацкие, простые вещи. Они держали меня... больше, чем ненависть. Дженна не смогла сдержать слёзы. Она прижалась губами к её ладони. — Завтра, — прошептала она. — Завтра я приготовлю тебе кофе, какой захочешь. И Соня будет смеяться. И я буду касаться твоей спины. И всё будет оно уже есть. Мы дома. Эмма слабо кивнула. Её веки начали слипаться от усталости, боли и, наконец, чувства безопасности. Но перед тем как окончательно провалиться в сон, она прошептала: — Дженна? — Да? — Спасибо за то, что не послушалась меня. Дженна улыбнулась сквозь слёзы. — Всегда пожалуйста. Она погасила лампу, легла рядом, осторожно обняла Эмму, стараясь не задеть её травмы. Та прижалась к ней, как путник к костру в стужу. И наконец, впервые за много дней, её дыхание выровнялось и стало глубоким, спокойным. За окном занимался рассвет. Серый, холодный, обычный рассвет в мире после конца света. Но для двух женщин, сплетённых воедино на узкой кровати, этот рассвет был самым важным в их жизни. Потому что он знаменовал не просто новый день. А возвращение. Возвращение домой. К друг другу. И где-то в соседнем доме, на руках у Валентины, мирно посапывала маленькая девочка, которая ещё не знала, через что прошли её мамы, чтобы снова быть вместе. Но она обязательно узнает. И это будет самой важной историей в её жизни. Историей о том, что даже после конца света любовь — это не чувство. Это действие. Иногда тихое. Иногда яростное. Но всегда — возвращающее домой.