После конца цвета

Сознание возвращалось к Эмме не сразу, а обрывками, как плохой радиоприём. Сначала — всепоглощающий холод, пронизывающий до костей. Потом — боль, тупая, разрывающая, сконцентрированная где-то в правом боку, ниже талии. Потом — звуки. Приглушённые выстрелы где-то в отдалении. Частое, прерывистое дыхание прямо над ухом. И голос, тихий, сдавленный, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что Эмма даже сквозь туман не сразу узнала его. — Держись, блять, держись, ты слышишь меня? Не смей закрывать глаза! Дженна. Это был голос Дженны. Но не тот, спокойный, врачебный. Другой. Сорванный, хриплый, дикий. Эмма попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись от чего-то влажного — то ли снега, то ли её собственного пота. Мир предстал в расплывчатых пятнах: белый снег под ней, тёмный камень валуна сбоку, и склонённое над ней лицо Дженны, искажённое гримасой, в которой смешались ужас, ярость и абсолютная, леденящая сосредоточенность. На её щеке и руках были тёмные пятна. Кровь. Чья? — Дженна..., — просипела Эмма, и её собственный голос показался ей чужим, слабым. — Молчи, — отрезала Дженна, её пальцы, быстрые и точные даже сейчас, рылись в разорванной ткани на боку Эммы. — Пуля прошла навылет, кажется… чёрт, я не вижу… потеря крови сильная… Где-то рядом, за валуном, раздалась ещё одна автоматная очередь, короткая, контролируемая. Голос Фандера, низкий и спокойный, донёсся до них: — Двое. Один слева, за пнем, второй отполз дальше. Никал, статус? — Жив, — прозвучал откуда-то справа испуганный, но собранный голос Никала. — Сканер показывает… только эти двое. Машин нет. Эмма попыталась приподнять голову, но волна тошноты и головокружения тут же пригвоздила её обратно к земле. — Телега? — выдавила она. — Бросили, — сквозь зубы процедила Дженна, накладывая на рану давящую повязку из того, что оказалось под рукой — видимо, части её собственного шарфа. — Эти ублюдки отрезали нам путь. Фандер говорит, снайперы. Профессионалы. Не бандиты. Профессионалы. Значит, кто-то послал. Кто-то, кто знал про их вылазку. Или просто выследил. Мысли путались, плыли. Боль снова накатила, острая и жгучая. — Надо… отходить, — прошептала Эмма. — Никуда мы не отходим, пока я тебя не перевяжу как следует, — жёстко сказала Дженна. Её глаза блестели в полумраке, в них не было места панике, только действие. — Никал! Аптечка! Кидай сюда, пока они перезаряжаются! Небольшая индивидуальная аптечка приземлилась в снег рядом. Дженна схватила её, достала марлю, бинт, бутылочку с антисептиком. Её движения были быстрыми, выверенными, но Эмма видела, как дрожат её пальцы. — Щас будет больно, — предупредила Дженна, и в её голосе впервые прозвучала тень чего-то, кроме ярости. — Потерпи. Она вылила антисептик прямо на рану. Боль была такой ослепительной, что Эмма вскрикнула, не в силах сдержаться, и вцепилась пальцами в мёрзлую землю. Мир потемнел на краю. — Держись, держись! — приказал сквозь звон в ушах голос Дженны. Потом давление тугих бинтов, ещё одна волна боли, и наконец — относительное облегчение. Кровотечение, похоже, замедлилось. — Фандер, — позвала Дженна, не отрываясь от работы. — Сколько у нас времени? — Мало, — последовал лаконичный ответ. — Они не лезут, но и не уходят. Ждут. Может, подмогу. Надо уходить отсюда. — Она не может идти! — Тогда будем нести, — раздался новый голос. Это был Никал. Он подполз к ним, его лицо было бледным, но решительным. В руках он держал свой сканер. — Я нашёл… есть старая тропа. Левее. Ведёт вниз, к ручью. Там можно укрыться. — Проводишь, — приказал Фандер. — Я прикрою и догоню. Доктор, можете двигаться? Дженна посмотрела на Эмму. Та кивнула, стиснув зубы. Двигаться — значило адскую боль. Но оставаться — смерть. — Можем, — сказала Дженна за них обеих. — Эмма, обними меня за шею. Тяжело будет. Они подняли её. Эмма застонала, чёрные пятна поплыли перед глазами. Она обвила руками шею Дженны, чувствуя, как та вся напряглась под её весом. Дженна была сильнее, чем казалась. Никал подхватил Эмму с другой стороны, взяв часть веса на себя. — Пошли, — скомандовал Фандер. — Я задержу их. Они поползли, вернее, попытались поползти, от валуна к кустам, дальше в лес, следуя указаниям Никала. Каждое движение отзывалось в боку кинжальной болью. Эмма кусала губу до крови, чтобы не кричать. Дженна дышала ей в ухо, короткими, прерывистыми вздохами, её тело было твёрдым и тёплым, единственной точкой опоры в этом кошмаре. Сзади, с дороги, раздались ещё несколько выстрелов — одиночных, точных. Потом тишина. Через несколько минут к ним, бесшумно как тень, присоединился Фандер. — Отошёл. Не преследуют пока. Но терять время нельзя. Тропа, о которой говорил Никал, оказалась едва заметной промоиной в снегу, ведущей под крутой склон. Спускались медленно, мучительно. Эмма почти теряла сознание от боли, её тело становилось тяжелее с каждой минутой. Но руки Дженны не отпускали. Наконец они вышли к узкому, замёрзшему ручью, над которым нависал каменный карниз, образуя подобие пещеры. Здесь можно было укрыться от ветра и, возможно, от глаз сверху. Осторожно уложили Эмму на расстеленную куртку Фандера. Дженна, дрожа от напряжения и холода, снова принялась за перевязку, теперь уже при свете налобного фонарика Никала. Рана выглядела страшно — рваное отверстие в плоти, но, как и сказала Дженна, пуля прошла насквозь, не задев, кажется, кость и крупные артерии. Просто разворотила мышцы и вызвала чудовищную кровопотерю. — Повезло, — хрипло констатировал Фандер, наблюдая. — На сантиметр левее — и всё. — Какое нахуй везение, — выдохнула Эмма, чувствуя, как холод пробирается внутрь, глубже боли. — Молчи и береги силы, — отрезала Дженна, заканчивая бинтовать. Её лицо в свете фонаря было осунувшимся, постаревшим на десять лет. — Теперь главное — не допустить инфекции и держать тепло. У нас есть антибиотики… — она потянулась к рюкзаку, потом вспомнила. — Чёрт. Всё на телеге. — Антибиотики здесь, — сказал Никал, доставая из внутреннего кармана куртки несколько упаковок. — Я… я прихватил из аптеки, на всякий случай. И обезболивающее. Дженна посмотрела на него, и в её глазах на мгновение вспыхнула такая горячая благодарность, что Никал смущённо отвел взгляд. — Ты гений, — просто сказала она, хватая упаковки. — Фандер, растопи снег. Надо её согреть и дать лекарства. Работа закипела. Фандер и Никал развели крошечный, почти бездымный костёр из сухих веток под карнизом, растопили снег в металлической кружке. Дженна, с помощью Никала, ввела Эмме антибиотик и сильное обезболивающее из шприца-тюбика. Потом заставила её выпить тёплой воды. Постепенно, по мере того как лекарство начинало действовать, острая боль сменилась тяжёлой, разлитой ломотой и невыносимой слабостью. Но холод отступил. Эмма лежала, укутанная во все доступные куртки, и смотрела на низкий каменный потолок их импровизированного укрытия. — Кто они? — тихо спросила она, обращаясь в пустоту. — Не знаю, — ответил Фандер, сидевший на корточках у входа и наблюдавший за лесом. — Одежда — не военная, но и не бандитская. Снайперские винтовки с глушителями. Действовали скоординированно. Не для грабежа. Для устранения. — Кто-то узнал про вылазку, — прошептала Дженна, прижимаясь к Эмме сбоку, пытаясь делиться с ней теплом своего тела. — Или… или это просто удачная для них охота. На таких, как мы. — Слишком удачная, — покачал головой Фандер. — Они ждали на пути отхода. Значит, следили. Или имели информацию о маршруте. Мысль о предательстве, чёрная и липкая, повисла в воздухе. Но Эмма была слишком слаба, чтобы обсуждать это. Веки её слипались. — Спи, — приказала Дженна, гладя её по влажному лбу. — Мы на посту. Эмма хотела возразить, что не может спать, пока они в опасности, но лекарство и истощение взяли своё. Тьма накрыла её с головой. Она просыпалась несколько раз за ночь. От холода. От боли. И каждый раз обнаруживала Дженну бодрствующей рядом. Та то поправляла на ней одеяло, то проверяла повязку, то просто сидела, уставившись в темноту, сжав в руке пистолет, который ей дал Фандер. Её профиль в тусклом свете тлеющих углей был жёстким, как сталь. — Спи, — каждый раз говорила Эмма хриплым шёпотом. — Позже, — каждый раз отвечала Дженна, не глядя на неё. Под утро Эмма проснулась от того, что её трясёт в лихорадке. Озноб пробирал до зубного скрежета. Дженна, мгновенно встрепенувшись, прижалась к ней ещё сильнее, обняла, пытаясь согреть. — Инфекция, — сквозь стук зубов пробормотала Эмма. — Антибиотики должны подействовать, — ответила Дженна, но в её голосе слышалась тревога. — Держись, Эмма. Просто держись. Фандер, дремавший у входа, открыл глаза. — Как она? — Температура. Надо больше воды и продолжать антибиотики, — сказала Дженна. — И надо выбираться отсюда. Ей нужно настоящее укрытие, тепло. — Днём рискованно. Те, возможно, ещё ищут. — Но и ждать нельзя! Они спорили шёпотом, яростно, но тихо. Эмма слушала сквозь жар, и каждая их реплика отдавалась в её висках пульсирующей болью. Она была обузой. Смертельным грузом, который теперь тянул их всех на дно. — Оставьте меня, — выдохнула она. В укрытии повисла мёртвая тишина. — Что? — тихо спросила Дженна. — Оставьте. Одну. Вы… вы сможете уйти быстрее. Добраться до «Рассвета». Прислать помощь. — Заткнись, — прозвучало резко, без тени сомнения. Это был голос Дженны, но в нём снова зазвучала та самая сталь. — Ты что, совсем ебанулась? Мы не бросаем своих. Никогда. Ты это знаешь лучше всех. — Она права, — сухо добавил Фандер. — Оставить тебя — значит подписать смертный приговор. Мы вынесем. Все вместе. — Но… — Никаких «но», — перебила Дженна. Её пальцы вцепились в плечо Эммы, больно, почти до синяков. — Ты слушаешь меня, Майерс? Ты будешь жить. Потому что я так сказала. Потому что Соня ждёт. Потому что… потому что я не переживу этого снова. Поняла? В её глазах, в двух сантиметрах от лица Эммы, стояли слёзы. Слёзы бешенства, беспомощности и такой всепоглощающей любви, что Эмме стало не по себе. — Ладно, — прошептала она, сдаваясь. — Ладно, командир. Решение приняли сообща. Ждать до вечера, дать Эмме ещё одну дозу антибиотиков, максимально восстановить силы. А с наступлением сумерек двигаться к «Рассвету» окольным путём, который знал Фандер. Длиннее, но безопаснее. День тянулся мучительно долго. Эмма то проваливалась в беспамятство, то просыпалась в горячечном бреду. Дженна не отходила от неё ни на шат. Поила водой, меняла потные повязки на лбу, бормотала что-то успокаивающее — то ли ей, то ли себе. Фандер и Никал дежурили, меняясь, один всегда настороже. К вечеру жар немного спал. Эмма пришла в себя, чувствуя слабость, но уже более связно. Она смотрела, как Дженна готовит их к выходу, её движения были экономными, точными. — Джен, — тихо позвала Эмма. Та обернулась. — Что? — Спасибо. За… за всё. Дженна отвернулась, быстро смахивая тыльной стороной ладони что-то с лица. — Не благодари. Ты бы для меня то же самое сделала. — И сделаю, — пообещала Эмма. — Когда-нибудь. Они вышли в сумерках. Эмму несли на импровизированных носилках из двух жердей и курток. Несли по очереди: Фандер и Никал, потом Фандер и Дженна. Шли медленно, осторожно, останавливаясь каждые полчаса, чтобы передохнуть и прислушаться. Ночь была звёздной и морозной, что облегчало путь, но и делала их более заметными. Эмма лежала на носилках, глядя на проплывающие над головой звёзды. Боль утихла до терпимой, но слабость была всепоглощающей. Она думала о Софье. О тёплой квартире. О том, как всего пару дней назад всё казалось таким… налаженным. Хрупким, но своим. — Эмма, — тихо сказала Дженна, когда они с Фандером несли её очередной отрезок. — А? — Когда мы вернёмся, я научу тебя танцевать. По-настоящему. Не просто качаться. А с шагами. Эмма слабо улыбнулась в темноте. — Обязательно. А я научу тебя материться так, чтобы старейшины в обморок падали. — Договорились, — хрипло рассмеялась Дженна. Они шли всю ночь. К рассвету силы несущих были на пределе. Но Фандер, сверившись с картой, объявил, что до «Рассвета» осталось не больше трёх часов пути. Именно тогда Никал, который шёл впереди со сканером, снова замер. — Движение впереди много. Не машин… пешее. Идут нам навстречу. Всем скрипом сердца. Фандер бросился вперёд, за укрытие, снял с плеча автомат. — Определить не могу… — бормотал Никал. — Сигнатуры смазаны… Но через несколько минут из утреннего тумана начали проступать знакомые силуэты. Люди в разной одежде, с оружием в руках. И впереди — рослая фигура деда Николая, а рядом с ним — Валентина, с лицом, измождённым от бессонницы. Это был поисковый отряд из «Рассвета». Выйдя на связь и не получив ответа в условленное время, а потом услышав от Гриши и Санька о перестрелке и потере группы, они собрали людей и пошли навстречу. Следующие минуты слились в калейдоскоп смутных образов. Встревоженные лица, руки, осторожно принимающие носилки. Голос Валентины: «Боже правый, что они с вами сделали…» Дженна, которая наконец, кажется, позволила себе выдохнуть, и её ноги подкосились, но она тут же нашла в себе силы выпрямиться. Фандер, коротко докладывающий деду Николаю. Эмму бережно понесли к дому. Последнее, что она помнила перед тем, как её внесли в знакомый подъезд, это испуганные глаза Софьи, выглянувшей из-за спины Валентины, и её тихий, полный ужаса и надежды шёпот: — Мама Эмма… А потом — тёплые стены, запах домашней пыли, и мягкая, родная постель. И руки Дженны, которые не отпускали её даже здесь, крепкие и верные, как якорь в шторм. Боль, страх, холод — всё это осталось снаружи. Здесь было спасение. Здесь был дом. И пока эти руки держали её, Эмма знала — она выживет. Потому что сдаваться было уже нельзя. Потому что за неё будут бороться до конца. Тёплый, пыльный полумрак квартиры казался Эмме раем после ледяного ада леса. Её бережно уложили на их общую кровать. Боль, притуплённая дорогой и адреналином, снова накатила полной силой, но теперь она была другой — не смертельной угрозой, а тяжёлой, но управляемой реальностью. И управляла ею Дженна. Как только дверь закрылась за ушедшими помочь Фандеру разгружать уцелевшую часть медикаментов, с Дженны словно слетела вся её стальная собранность. Она стояла посреди комнаты, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, глядя на Эмму широко раскрытыми глазами, в которых бушевала отложенная паника. — Боже, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Боже, Эм, я думала… я думала… — Всё, доктор, — тихо прервала её Эмма, пытаясь улыбнуться. Получалось плохо. — Пациент на месте. Приступай. Этот приказ, отданный слабым, но знакомым хриплым тоном, вернул Дженну к действию. Она резко кивнула, смахнула ладонью по лицу и превратилась обратно в врача. — Сейчас. Сейчас всё будет. Она зажгла все керосиновые лампы, что были в доме, затопила печь так, чтобы в комнате стало почти жарко. Принесла таз с горячей водой, все чистые тряпки, какие нашла. Потом осторожно, с бесконечной бережностью, начала снимать с Эммы промокшую, пропитанную кровью и грязью одежду. Каждое движение было выверенным, но Эмма чувствовала, как дрожат её пальцы, касаясь кожи. — Валя принесёт кипяток и наши новые запасы, — бормотала Дженна, больше для себя, чем для Эммы. — Антисептики, чистые бинты, инструменты… Всё будет стерильно. Всё будет правильно. Когда рана обнажилась, Дженна на секунду замерла. Даже при тусклом свете было видно воспалённые, отёчные края рваного входного и выходного отверстия. Работа, сделанная в лесу, была героической, но теперь требовалось профессиональное вмешательство. — Инфекция началась, — констатировала Дженна ровным, лишённым эмоций тоном. — Надо чистить. И накладывать швы на мышцы. Будет очень больно. Обезболивающее, что у нас есть… его хватит ненадолго. — Делай что надо, — просто сказала Эмма, закрывая глаза. Она сжала края простыни в кулаки, готовясь к худшему. В этот момент в дверь постучали. Вошла Валентина, неся кастрюлю с кипятком и коробку с медикаментами из той самой, добытой с таким трудом, аптеки. Её глаза были красными, но руки — твёрдыми. — Всё, что ты просила, Дженна. И Марья внизу, кипятит инструменты. Сказала, если надо — она на подхвате. А я Соню уложила, девочка на взводе, но держится. — Спасибо, Валя, — Дженна взяла коробку, и её взгляд стал ещё сосредоточеннее. — Останься. Поможешь держать. Процедура очистки раны была долгой и мучительной. Дженна работала с хирургической точностью, вымывая из раны частички грязи, отмершие ткани. Каждое прикосновение скальпеля и пинцета заставляло Эмму скулить сквозь стиснутые зубы, её тело покрывалось холодным потом. Она не кричала. Она просто смотрела в потолок, концентрируясь на лице Дженны, на её сведённых бровях, на губах, плотно сжатых в тонкую линию. — Почти, почти всё, — шептала Дженна, и её голос был единственной нитью, связывающей Эмму с реальностью. — Ещё немного, солнышко, потерпи. Валентина, крепко державшая Эмму за руку, украдкой смахивала слёзы. Она видела, как Дженна, эта обычно такая хрупкая женщина, творит чудо в убогих условиях, её руки не дрогнули ни разу. Наконец настал черёд швов. Игла входила в плоть с противным, влажным звуком. Эмма зажмурилась, её дыхание стало прерывистым. — Расскажи… расскажи что-нибудь, — выдавила она, чтобы отвлечься от боли. — О чём? — спросила Дженна, не отрываясь от работы. — О… о чём угодно. О Соне. О том, что было в больнице. О чём ты думала, пока мы тащились по лесу. Дженна сделала ещё один стежок, прежде чем ответить. — Думала… думала, как же ты, оказывается, тяжёлая. На носилках. Настоящий булыжник. Эмма фыркнула, и это спровоцировало новую волну боли, но также и слабую улыбку. — Блять… спасибо, польщена. — А ещё думала, что когда мы вернёмся, я заставлю тебя месяц мыть полы в медпункте. За беспокойство. — Месяц? Мало. Год, — пробормотала Эмма. Потом, после паузы, добавила: — А всерьёз? Дженна замолчала, закончив один ряд швов и приступая к следующему. Её пальцы замедлились. — Всерьёз… я думала, что если я потеряю тебя, то это будет конец. Не потому что я не смогу одна. А потому что… потому что тогда весь этот ад, вся эта борьба — всё это потеряет смысл. Всё, ради чего мы держимся здесь, в этих стенах. Это был бы просто набор дней. Без тебя, чтобы их ругать и защищать. Эмма открыла глаза. Смотрела на склонённое над её раной лицо Дженны, на её ресницы, влажные не от пота. — Глупость, — прошептала Эмма, но её голос дрогнул. — Да, знаю, — согласилась Дженна, и её губы дрогнули в подобии улыбки. — Но это моя глупость. И я имею на неё право. Она закончила последний шов, перевязала рану чистейшим бинтом из новых запасов и откинулась назад, вытирая лоб тыльной стороной запястья. Работа была сделана. Идеально, насколько это было возможно в данных условиях. — Всё, — выдохнула она. — Теперь антибиотики, покой и время. Валентина, молча наблюдавшая за всем, подала Дженне кружку с водой. Та отпила, её руки наконец-то затряслись по-настоящему. — Я… я сейчас, наверное, свалюсь, — призналась она, и голос её снова стал тонким, испуганным. — Ты и свались, — сказала Валентина, мягко подталкивая её к креслу у кровати. — Я тут посижу, за ней присмотрю. А ты хоть часок поспи. На полу, если надо. Ты себя в нитку извела. Дженна не стала спорить. Она опустилась в кресло, закрыла глаза, и через несколько секунд её дыхание стало глубоким и ровным. Она вырубилась намертво, организм потребовал свою долю. Эмма, наблюдая за ней сквозь дремоту, вызванную болью и лекарствами, почувствовала новую, странную боль — не физическую. Боль от осознания, сколько страха и напряжения вынесла эта женщина ради неё. И какую бездну ответственности она на себя взвалила. Валентина, укрыв Дженну пледом, уселась на стул у кровати. — Ну и парочка вы, — тихо покачала головой. — Одна — вся из свинца и матов, вторая — из стекла и скальпелей. И держитесь друг за друга как два утопающих. — Она… она стекло калёное, — с трудом проговорила Эмма. — Крепче меня. — Это точно, — усмехнулась Валентина. — Теперь спи. Доктор приказал. Следующие дни слились для Эммы в череду жара, боли, коротких проблесков ясности и постоянного присутствия Дженны. Как только та выспалась, она снова взяла на себя роль сиделки, не позволив ни Валентине, ни Марье заменить её больше, чем на пару часов. Она следила за температурой, вовремя вводила антибиотики, меняла повязки, поила бульоном, который варила на общей кухне. Эмма, привыкшая к действию, к контролю, мучительно переживала свою беспомощность. Она пыталась ворчать, командовать, но Дженна парировала её со спокойной, неумолимой настойчивостью. — Я встану, — заявляла Эмма на третий день, когда жар начал спадать. — Попробуй, — отвечала Дженна, даже не отрываясь от приготовления очередной порции лекарства. — И я тебя свяжу с кроватью. Проверено — работает. — Ты не имеешь права… — Имею. Я твой лечащий врач. И… и всё остальное. Так что заткнись и ешь. Они спорили о мелочах. О том, достаточно ли Эмма пьёт. О том, можно ли уже повернуться на бок. О том, как Дженна перебарщивает с опекой. Эти споры были их языком, их способом вернуть себе ощущение нормальности. В них не было злобы, только усталая, бытовая преданность. Иногда, по ночам, когда боль мешала спать, они просто лежали молча. Дженна устраивалась на стуле рядом, но чаще — осторожно ложилась на край кровати, чтобы быть ближе. Она брала Эмму за руку, и её пальцы, тонкие и прохладные, обвивались вокруг её горячих, ослабевших пальцев. — Спи, — говорила Дженна. — Не могу, — бормотала Эмма. — Всё болит. И мысли лезут. — Какие мысли? — О тех… снайперах. Кто они. Зачем. Фандер что-нибудь выяснил? — Пока нет. Он ушёл с Никалом на разведку, проверить ту дорогу. Не беспокойся. Сейчас твоя работа — лежать и зарастать. Спустя неделю... Дженна наконец позволила Эмме сесть в кровати, прислонившись к стене. Это было маленькое, но грандиозное событие. Софья, которой наконец разрешили зайти в комнату, до этого её пускали только на минуту, чтобы не напугать видом раны, таращила глаза на маму, сидящую как нормальный человек, а не лежащую как призрак. — Ты уже не умираешь? — спросила она напрямик. — Нет, солнышко, не умираю, — устало улыбнулась Эмма. — Просто отдыхаю. — А когда ты снова будешь ругаться и всех защищать? — Скоро, — пообещала Эмма, глядя на Дженну, которая смотрела на них с мягким, тёплым выражением. — Очень скоро. Ещё через несколько дней, когда угроза заражения окончательно миновала и Эмма начала по-настоящему поправляться, Дженна приняла решение. — Тебя нужно перевести в медпункт, — объявила она за завтраком. — Зачем? Здесь хорошо, — нахмурилась Эмма. — Здесь — квартира. Там — стерильные условия, правильная кровать, всё под рукой. И я смогу уделять время другим пациентам, не бегая через весь анклав. Ты будешь моим почетным главным больным. Эмма хотела бунтовать, но взгляд Дженны не оставлял пространства для манёвра. Это был взгляд врача, твёрдо знающего, что лучше для пациента. — Ладно, — сдалась Эмма. — Но только если там не будет скучно. — Обещаю, будет скучно, — улыбнулась Дженна. — Как и положено на лечении. Переезд устроили с помпой. Дженна, Валентина и Марья соорудили из досок и одеял импровизированные носилки, и Эмму, к её огромному смущению, торжественно пронесли через пол-«Рассвета» до гаража-медпункта. Люди выходили на улицы, кивали, улыбались. Для них Эмма была символом — символом того, что даже после тяжёлого ранения можно выжить, если есть такой врач, как Ортега. Медпункт, который Дженна с помощью женщин успела обустроить, был чистым, упорядоченным местом. Пахло травами, антисептиком и воском от ламп. Для Эммы выделили угол за ширмой, поставили туда самую удобную кровать, стол, даже принесли её личные вещи — книги которые она никогда не читала, заточенный нож и того самого деревянного медвежонка. Лёжа в своей новой «палате», Эмма наблюдала за работой Дженны. Та принимала пациентов — кого-то с простудой, кого-то со старыми ранами, женщину с ребёнком, у которого резались зубы. Дженна была терпелива, внимательна, её спокойный голос действовал умиротворяюще. И только изредка, встретившись взглядом с Эммой через комнату, она позволяла себе лёгкую, едва заметную улыбку — их личную, секретную улыбку. Вечером, когда последний пациент ушёл, Дженна задернула ширму вокруг кровати Эммы, создав маленькое приватное пространство. Она села на край кровати, сняла халат, оставаясь в простой футболке, и выдохнула, потирая переносицу. — Ну как, главный симулянт, устраивает? — Сойдет, — кивнула Эмма. — Вид лучше, чем из окна квартиры. По крайней мере, народу больше. — Вот и отлично. Они помолчали. Тишина в опустевшем медпункте была густой, но уютной. — Дженна, — тихо начала Эмма. — М? — Спасибо. За… за всё это. За то, что не дала сдохнуть. За то, что возишься. Я… я знаю, я не самый благодарный пациент. Дженна повернулась к ней, её глаза в свете лампы казались тёмными и бездонными. — Ты мой самый главный пациент. И… и всё остальное. Так что никаких благодарностей. Это моя работа. И моё… всё. Эмма протянула руку — ту, что не была прикована к капельнице с антибиотиками. Дженна взяла её, сплела пальцы с её пальцами. — Когда я выздоровею, — сказала Эмма, глядя на их сплетённые руки, — я сделаю тебе что-нибудь хорошее. Не знаю что. Но что-нибудь. — Выздоравливай, — прошептала Дженна, наклоняясь и целуя её в лоб, потом в щёку, потом очень осторожно — в губы. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но в нём была вся нежность, вся усталость и вся непоколебимая верность мира. — Это будет самым лучшим подарком. Она прилегла рядом, на узкую кушетку, которую поставила для себя тут же, за ширмой. Их руки так и не разомкнулись. — А материться я, наверное, всё равно буду много, — добавила Эмма уже в полудрёме. — Знаю, — улыбнулась Дженна в темноте. — Я уже привыкла. Даже нравится. Это звучит… по-домашнему. За ширмой тихо потрескивала печка. Где-то снаружи лаяла собака. В их маленьком, отгороженном от мира пространстве было безопасно и тепло. Рана ещё болела, вопросы о снайперах висели в воздухе, будущее было туманным. Но здесь и сейчас они были вместе. Она — заживающая, она — охраняющая. И этого, после всего пережитого, было более чем достаточно. Это было всё, ради чего стоило бороться. Один день за раз. Начиная с этого.