После конца цвета

Шрам на боку ныл навязчиво и неумолимо, тупой, глубокой болью, которая стала фоном каждого её вдоха и движения. Но на пятый день в медпункте Эмма проснулась не только от этой боли, а от некоего нового, почти забытого чувства — от щемящего, нестерпимого желания пошевелиться. Лежать пластом, зависеть от каждого шороха за ширмой, от каждого прикосновения Дженны — это было хуже любой физической пытки. Тело, измученное неделей вынужденного покоя, требовало действия, а разум, острый и беспокойный, грызли мысли о том, что происходит за стенами этого пахнущего травами и антисептиком гаража. Дженна, спавшая на узкой кушетке в двух шагах, открыла глаза в тот же миг, когда Эмма попыталась осторожно, преодолевая головокружение, приподняться на локтях. Не было даже звука, просто мгновенное напряжение в воздухе, и вот уже её взгляд, острый и недремлющий, прикован к Эмме. — Куда? — один слог, произнесённый хриплым от сна, но абсолютно ясным голосом. — В туалет, — ответила Эмма, стараясь, чтобы её собственный голос звучал твёрдо, а не как скрип ржавой петли. — Сама, хватит уже нянчиться. Она свесила ноги с кровати. Плиточный пол под босыми ступнями был ледяным, этот холодный шок заставил её на мгновение задержать дыхание. Но это было хорошо. Это было реально. — Подожди, я помогу, — Дженна уже сбрасывала с себя одеяло. — Не надо, — отрезала Эмма, уперев ладони в край матраса. Мышцы дрожали, предательски подкашивались, но она собрала волю в кулак, впиваясь взглядом в трещину на стене напротив, и поднялась. Мир накренился, поплыл, в висках застучало. Она зажмурилась, дыша ртом, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под тонкой рубашкой. Но она устояла. Первая победа. Маленькая, жалкая, но её. Она сделала первый шаг. Потом второй. Пятнадцать шагов до умывальника в углу превратились в экспедицию через зыбучие пески. Каждый раз, когда правая нога принимала вес тела, в боку вспыхивала острая, режущая боль — напоминание о разорванных мышцах, о швах, которые стягивали её плоть. Она слышала за своей спиной тихое, напряжённое дыхание Дженны, чувствовала на себе её взгляд, но не оборачивалась. Доберётся. Чёрт побери, доберётся сама. Добравшись до раковины, она ухватилась за её холодный край так, что костяшки пальцев побелели. Вода из крана, которую качали насосом во дворе, была ледяной. Она плеснула её на лицо, вдохнула резко, ощутив, как холод проникает в самую сердцевину тумана в голове. Потом посмотрела в запотевшее, потрескавшееся зеркало. В отражении смотрела на неё незнакомка: лицо осунувшееся, землистого оттенка, с резко очерченными скулами и синяками под глазами, которые казались впадинами. Но глаза… глаза были её. Тёмные, упрямые, с тем самым вызовом, который не смогла выжечь даже пуля. В них горел огонь. Не такой яростный, как прежде, но живой. Она была ещё здесь. Ещё в строю. — Довольна? — голос Дженны прозвучал прямо у неё за спиной. Эмма вздрогнула, не слышав её приближения. — Пока нет, — ответила она, отрывая взгляд от зеркала. — Но это начало. Сегодня — по медпункту. Завтра — до двери. Послезавтра… посмотрим. — Послезавтра, если будешь так торопиться, я привяжу тебя к кровати ремнями, — заявила Дженна, и в её голосе не было и тени шутки. — А сейчас — завтрак. И осмотр. Садись. Завтрак — густая овсяная каша, сваренная на воде, но с ложкой тёмного, пахнущего летом мёда. Кто-то из жителей принёс его в знак благодарности Дженне за спасённую жизнь. Эмма ела молча, концентрируясь на каждом движении челюсти, чувствуя, как тёплая пища наполняет пустоту внутри. Это был ещё один шаг к нормальности. Потом был осмотр. Дженна, надев стерильные перчатки из их скудных запасов, сняла повязку. Воздух коснулся раны прохладным прикосновением. Эмма не смотрела вниз, глядела в потолок, где паутина колыхалась от сквозняка. Она чувствовала, как пальцы Дженны — лёгкие, точные, не дрогнувшие ни на миллиметр — исследуют края раны, швы, кожу вокруг. — Воспаление спадает, — констатировала Дженна своим ровным, врачебным тоном. — Швы держат. Но здесь, где мышца… заживёт, но рубец будет плотным. И слабым местом. Никаких резких движений, никаких нагрузок, никаких тренировок как минимум месяц. Поняла? — Месяц? — Эмма не смогла сдержаться, её голос сорвался на хриплый полукрик. — Ты с ума сошла? Через неделю надо быть на ногах! На посту! Фандер говорил про охотников, про… — Я знаю, что говорил Фандер! — перебила её Дженна, и в её голосе впервые зазвучали сдержанные, но явные нотки раздражения. — И именно поэтому ты не полезешь на вышку с разорванными мышцами! Ты будешь бесполезна и только станешь мишенью! Твоя работа сейчас — заживать. Всё. Точка. Они уставились друг на друга — одна с вызовом, другая с непреклонностью. В воздухе запахло грозой. Но Эмма, глядя в эти знакомые глаза, полные не упрямства, а самого настоящего, животного страха, сдалась первой. Она не видела этого страха в лесу, когда Дженна работала под огнём. Но он был здесь, в этой безопасности, где можно было позволить себе бояться. — Ладно, — выдохнула она, отводя взгляд. — Ладно, командир. Но… но хоть что-то. Ходить. Сидеть. Не лежать. — Ходить — десять минут в день, начиная с завтра, если сегодня не будет температуры, — сказала Дженна, уже снова сосредоточенно накладывая свежую, пропитанную мазью повязку. — Сидеть — можно. Но не на холодном. И слушать своё тело. Боль — стоп. Головокружение — стоп. Понятно? — Понятно, — кивнула Эмма, чувствуя себя пятилеткой, которой выдают правила игры. Первую свою санкционированную «прогулку» она совершила через пару часов. Дженна разрешила ей пройти от кровати до своего рабочего стола, заваленного сушёными травами, склянками и блокнотами с записями, и обратно. Расстояние — пятнадцать шагов. Эмма прошла их медленно, осторожно перенося вес, стиснув зубы от непривычного напряжения в теле и ноющей боли в боку. Каждый шаг отдавался эхом в ране. Но когда она вернулась и опустилась на край кровати, с неё градом лил пот, а в груди бушевала глупая, детская гордость. Она сделала это. Сама. Потом к ней начали приходить. Первой, разумеется, была Валентина, ведя за руку Софью. Девочка влетела в медпункт, остановилась на пороге, широко раскрыв глаза, а потом осторожно, на цыпочках, подошла к кровати. — Ты теперь совсем не умрёшь? — спросила она шёпотом, в котором слышался отголосок недавнего ужаса. Эмма почувствовала, как у неё в горле запершило. Она протянула ту руку, что была свободна от капельницы и погладила Софью по волосам. — Нет, солнышко. Совсем не умру. Просто немного поболела. Теперь буду поправляться. — Мама говорит, ты должна слушаться и много есть, — сообщила Софья с серьёзным видом. — А то она будет сердиться. — О, она уже сердится, — усмехнулась Эмма, глядя на Дженну, которая перебирала травы у стола, но, несомненно, слышала каждое слово. — Но я постараюсь. Валентина принесла еды — густой куриный бульон. Курицу, единственную в анклаве, зарезали по случаю выздоровления Эммы — факт, о котором Эмма узнала позже и который заставил её поморщиться от чувства вины. Они посидели немного, поговорили о пустяках, о том, как другие дети, о том, что зима, кажется, всерьёз решила задержаться. Простые, бытовые разговоры, которые были слаще любого лекарства. Потом пришёл дед Николай. Он стоял у входа, снял свою поношенную ушанку, мял её в грубых, узловатых пальцах. — Поднимаешься, Майерс? — спросил он просто, без предисловий. — Пытаюсь, — кивнула Эмма. — Хорошо. Место без тебя как мельница без жернова. Крутится, но толку мало. Фандер вчера вернулся. Ничего путного не нашёл. Следы тех охотников, будем их так называть, затерялись. Словно призраки. Гильзы подобрали, следы машин засыпали. Чистая работа. — Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы. — Будем думать. А ты думай о здоровье. Оно сейчас — твоё главное оружие. И её, — он кивнул в сторону Дженны, — твоя главная крепость. Слушайся. После его ухода в медпункте стало тихо, но тишина эта была тяжёлой, насыщенной невысказанными мыслями. Призраки. Профессионалы. Охота. Слова висели в воздухе, как лезвия. Вечером, когда потушили лишние лампы и осталась только одна, коптящая у кровати Эммы, пришёл Фандер. Он вошёл бесшумно, как всегда, кивнул Дженне, занявшей пост на своей кушетке с книгой, и придвинул табурет. — Держишься, — констатировал он, изучая её лицо своим пронзительным, ничего не пропускающим взглядом. — Пока не развалилась, — ответила Эмма. — Что по твоим призракам? — Ничего. И это плохо. Не бандиты. Не мародёры. Снайперские винтовки с глушителями, координация, тактика на отсечение и уничтожение. Охотились. На кого — вопрос открытый. На группу с медикаментами? На конкретных людей? На информацию? — Он пожал плечами, и в этом жесте читалась редкая для него неуверенность. — Усилили дозоры. Сменили пароли и маршруты патрулей. Никал копается в эфире, слушает, ищет чужие частоты. Молчок. Как будто их и не было. — Значит, будут ещё, — тихо сказала Эмма. — Возможно. А возможно, испугались потерь и отступили. Не знаю. — Он встал. — Не гони лошадей, Майерс. Анклав пока держится. Твоя задача — вернуться в строй. Не раньше, чем будешь готова. После его ухода Дженна отложила книгу, подошла, села на край кровати. Она не говорила ничего, просто взяла руку Эммы в свои. Её пальцы были прохладными, тонкими, но хватка — твёрдой. — Не думай об этом сейчас, — наконец сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Сейчас твой фронт здесь. В этой комнате. В этом теле. Остальное… остальное мы встретим, когда придёт время. Вместе. А для этого тебе нужно встать. — Постараюсь, — прошептала Эмма, сжимая её пальцы в ответ. — Но, чёрт, это сложнее, чем драться. Просто ждать. Ничего не делать. — Ты не «ничего не делаешь», — поправила её Дженна. — Ты заживаешь. Это самая важная работа прямо сейчас. Более важной нет. Они сидели так в тишине, нарушаемой только потрескиванием углей в печке-буржуйке. Её тепло было слабым, но достаточным в этой маленькой, отгороженной ширмами вселенной. За этими ширмами был мир — холодный, опасный, полный вопросов без ответов. Но здесь, в этом круге света, было только они две и это тяжёлое, общее бремя выздоровления. На второй день Эмма выторговала право не просто ходить по комнате, а дойти до двери медпункта. Дженна шла рядом, не предлагая помощь, но её присутствие было ощутимым щитом. У двери Эмма остановилась, оперлась плечом о холодный косяк и сделала глубокий, прерывистый вдох. Воздух снаружи ворвался внутрь, морозный, свежий, пахнущий хвоей, дымом и свободой. Она смотрела на знакомый пейзаж «Рассвета»: на заснеженные крыши бараков, на фигурки людей у колодца, на детей, лепящих убогого снеговика у склада. Этот вид, такой обыденный, теперь казался ей бесценным сокровищем. Она чуть не лишилась его. Навсегда. — Ладно, — сказала Дженна мягко, но настойчиво, положив руку ей на спину между лопаток. — Возвращаемся. Хватит на сегодня. — Ещё минуту, — попросила Эмма, не отрывая взгляда. — Просто постою. Подышу. Дженна не спорила. Она встала рядом, и они просто стояли, плечом к плечу, наблюдая за жизнью, которая кипела за пределами их лазарета. Это было их тихое, молчаливое признание: мир всё ещё здесь. И они всё ещё в нём. Вечером Дженна, к удивлению Эммы, принесла шахматы. Старую, потрёпанную картонную коробку с фигурами, некоторые из которых были слеплены из хлебного мякиша. — Откуда? — удивилась Эмма. — На складе нашла. Думала, тебе надо мозги разминать, а то они у тебя и так всегда на взводе, а сейчас вообще, наверное, ржавеют от бездействия. — В голосе Дженны звучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Сыграем? Оказалось, Дженна играла. И играла хорошо. Очень хорошо. Эмма, привыкшая к тактике прямого натиска и быстрых решений, снова и снова натыкалась на её выверенную, терпеливую оборону и коварные контратаки. Она проиграла две партии подряд, на третьей едва вырвала ничью, затравив короля в углу доски в упорной, отчаянной борьбе. — Блять, — проворчала Эмма, отодвигая доску. — Ты играешь, как… как эти снайперы. Издалека. Без эмоций. — Это называется стратегия, — улыбнулась Дженна, собирая фигуры. — Не всегда нужно ломиться в лобовую. Иногда нужно переждать. Посмотреть. Выбрать момент. — У меня на «выбор момента» обычно нет времени, — хмыкнула Эмма, но задумалась. — Может, в этом и проблема. — Может, — согласилась Дженна. Её взгляд стал серьёзным. — Мир изменился, Эмма. Раньше мы выживали в хаосе. Сейчас… сейчас появляются правила. Игроки. Не просто стая голодных волков, а охотники с прицелами. Им нужна другая тактика. Разговор повис в воздухе, тяжёлый и значимый. Они обе понимали, о чём это. Вылазка за медикаментами была не просто неудачей. Это было столкновение с новой, незнакомой угрозой. Более умной, более опасной. На третий день, воспользовавшись тем, что Дженну срочно вызвали на другой край анклава — у старого плотника Михаила случился приступ радикулита, — Эмма совершила маленькую диверсию. Она не просто дошла до двери. Она вышла на улицу. Сделала десять осторожных шагов по утоптанной снежной тропинке, остановилась, прислонившись к холодной стене соседнего сарая. Дышала, глотая морозный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие. Никто не кричал на неё, не хватал за рукав. Она была одна. Нет, не одна — она была частью этого пространства снова. Не наблюдателем из окна, а элементом ландшафта. Боль в боку напоминала о себе настойчивым нытьём, но это была хорошая боль. Боль движения. Боль жизни. Она уже вернулась в постель и делала вид, что читает потрёпанный журнал про ремонт автомобилей, когда вернулась Дженна. Та сбросила с себя заиндевевшую куртку, отряхнула снег с волос и сразу же, даже не отдышавшись, устремила на Эмму свой пронзительный, сканирующий взгляд. Он скользнул по её лицу, по неестественно ровно лежавшему одеялу, по ботинкам, аккуратно стоявшим у кровати, но на носках которых ещё виднелись кристаллики не успевшего растаять снега. Дженна ничего не сказала. Она подошла к умывальнику, вымыла руки, вытерла их, потом медленно повернулась. — Гуляла? — спросила она ровным, лишённым интонаций голосом. Эмма отложила журнал. Врать не было смысла. — Немного. До сарая и обратно. — И как самочувствие? — всё тот же ровный, врачебный тон. — Холодно. Немного кружилась голова на обратном пути. Но нормально. Хорошо, даже. Дженна молча подошла, села на край кровати, взяла её руку, нащупала пульс. Подержала пару секунд, потом отпустила. — Завтра, если температура не поднимется и пульс будет в норме утром, можешь выйти на пятнадцать минут. Но только если я буду рядом. И ты обещаешь остановиться при первом же признаке усталости. Не геройствовать. Обещаешь? Это было не приказание, а договор. Эмма увидела в её глазах не гнев, а усталую тревогу и… понимание. Понимание того, что держать её в четырёх стенах дальше было бы жестоко. — Обещаю, — кивнула Эмма, и на этот раз это было честно. Завтрак, осмотр, короткая прогулка под присмотром Дженны — всё вошло в ритм. К Эмме стали заходить и другие. Молодой парень из охраны, которого она когда-то отчитала за нерадивость на посту, принёс ей выточенную из дерева замысловатую головоломку — «чтобы время коротать». Женщина из пекарни передала свежую, ещё тёплую лепёшку. Даже суровый дед Николай как-то раз заглянул не по делу, а просто «проведать», постоял минуту, что-то пробормотал про погоду и ушёл. Эмма чувствовала это — новое, непривычное отношение. Раньше на неё смотрели со страхом, с опаской, иногда с ненавистью. Теперь в глазах людей читалось что-то другое. Уважение, смешанное с благодарностью. Она стала для них не просто опасной чужачкой с автоматом, а своей. Той, кто рискнул и чуть не погибла за общее дело. Это было странно и немного неловко. Вечером, после ужина, Дженна не взялась за шахматы. Вместо этого она принесла стопку потрёпанных тетрадей и учебников, найденных на том же складе. — Софья просилась позаниматься, а у меня тут днём человек с вывихом был, — объяснила она. — Поможешь? А то я в педагогике не очень, а ты… ну, ты хоть строгая. Так Эмма неожиданно для себя стала преподавателем. Вернее, помощником преподавателя. Сидя в кровати, подложив под спину подушки, она объясняла Софье и ещё двум ребятишкам, детям Валентины, азы арифметики, используя в качестве счётного материала патроны 5.45. Она оказалась неожиданно терпеливым, хотя и весьма крепким в выражениях, учителем. — Нет, Вась, блин, два плюс три — это не «много», это конкретно пять. Вот, смотри: раз, два… вот тебе два патрона. И ещё три. Считай, что получилось. Дженна, занимаясь своими делами за столом, украдкой наблюдала за этой сценой, и на её губах играла та самая мягкая, тёплая улыбка, которая появлялась только в такие моменты. Позже, когда дети ушли и в медпункте снова воцарилась тишина, Дженна подошла, села рядом. — Видишь, — сказала она тихо. — Ты не бесполезна. Даже здесь. Даже так. Ты нужна. Не только как боец с автоматом, а как часть этого места. Его костяк. Эмма смотрела на потухшую печку, на отблески пламени в её чреве. — Раньше я думала, что сила — это только вот это, — она слабо хлопнула себя по бедру, где обычно лежал пистолет. — Умение стрелять, драться, не бояться. А оказалось сила — это ещё и вот это. Сидеть и учить детей, когда за стенами могут быть снайперы. Лежать и терпеть, когда каждая клетка рвётся в бой. Это… сложнее. — Настоящая сила всегда сложнее, — согласилась Дженна. Она взяла её руку, переплела пальцы. — Она не в одном кулаке. Она в упрямстве жить. В упрямстве оставаться человеком, даже когда весь мир пытается превратить тебя в зверя. В этом ты, кстати, всегда была сильнее меня. Эмма фыркнула. — Да ладно. Я просто не умею по-другому. — Именно, — улыбнулась Дженна. — И в этом твоя сила. И моя надежда. Они засыпали, как всегда, в своих постелях, но на этот раз Эмма не чувствовала себя пленником. Она чувствовала себя солдатом, проходящим тяжёлую, но необходимую реабилитацию. Каждый день — новый рубеж. Каждая маленькая победа над слабостью — шаг вперёд. И рядом был её самый строгий инструктор и самый верный союзник. — Знаешь, — прошептала она в темноту, уже почти отходя ко сну. — Когда я совсем выздоровлю мы устроим что-нибудь этакое. Не знаю что. Может, сходим к тому ручью. Только на этот раз возьмём с собой не автоматы, а… не знаю, еды какой. И чтобы никто не стрелял. — Звучит как утопия, — тихо ответила Дженна, но в её голосе слышалась улыбка. — Но я — за. Просто тишина. Никаких выстрелов. Никакой боли. — Постараемся, — пообещала Эмма, и это обещание было самым важным из всех. — Но я, наверное, всё равно буду много материться. — Знаю, — шепнула Дженна, и её пальцы сжали пальцы Эммы чуть крепче в темноте. — Я уже привыкла. Это часть нашего… пейзажа. Как твоё упрямство. И мои швы. — А твои швы — они как броня, — пробормотала Эмма уже совсем сонно. — Так что мы квиты. За окном завывала позёмка, заметая следы нового дня. Где-то в чёрной пустоте леса, возможно, таились те самые «охотники» с прицелами. Но здесь, в этой комнате, под шорох метели и под мерное, синхронное дыхание двух женщин, было безопасно. Они залечивали раны — и плоти, и души. И с каждым днём, с каждым осторожным, выстраданным шагом, Эмма не просто возвращалась к жизни. Она возвращалась другой. Более цельной. Более… человечной. И возвращалась не одна. Всё так же рядом была Дженна — её доктор, её якорь, её тихая, непоколебимая крепость. И пока это было так — все призраки и все снайперы мира могли подождать.