Искренний.

Я прервался в своëм повествовании, ибо в нашей камере выключили весь свет. Пишу на следующий день. Еда отвратна, перечитывая поход с Артуром в ресторан аж дважды за день, я хотел поскорее забыть об этом, потому что есть суп с говяжьим глазом после этого невыносимо. Не хочу суп. Креветки. Хочу креветки. *** Прошлая часть окончилась на моëм разговоре с Альфредом. Человеком, хорошо разбирающемся в математике, но абсолютно не считающим других людей как равных себе. Нет, он не смотрел на них свысока, как его дядя или брат. Он просто считал себя главным героем собственной повести. Я всегда называл его идиотом, но не могу отрицать, что между мной и акаряшкой много схожестей. В конце концов, я не могу осуждать его как Артур, ибо я в юности был скорее Фредди, нежели им. Я без происшествий добрался до дома(в основном благодаря тому, что меня вëз Альфред) и завалился спать. Я проснулся. Снова? Четыре утра, я опять не мог уснуть. Я снова лежал и размышлял. Представил, что было бы, если бы я был бы точно такого же происхождения, но мой дед решил бы, что его дом там, на другом берегу, на Востоке. Может, я и не уехал бы. До сих пор, даже здесь, думаю об этом. Вспомнил своего отца. Он был не так уж плох, его в моей жизни почти не было. Вспомнил мать и брата. Задумался о том, кто же убирает еë могилу. Помолился за неë. Посмотрел на стол. Встал. Рукописи через неделю сдавать было. *** Уже рассветало, а я написал в дополнение ничего. Мне нужно было придумать концовку для “Записок лесничего”. Почему я раньше даже не думал, чем всë закончится? Даже сейчас, вспоминая, как я писал этот литературный выкидыш, я ужасаюсь. Это ощущалось как идейный запор между словесными поносами, все, кто своими жирными от еды руками прикасаются к моей душе, катитесь в ад, sorry not sorry. Вышел покурить на улицу. Достал пачку с надписью “импотенция”. Почему-то нигде на ней не было приписки “творческая”, хотя именно к ней меня возможно и привело курение. Нет, я осознавал, что мне определëнно нужно было что-то посерьëзнее, чтобы покончить с романом, где главный герой ничего не делает, кроме как смотрит на лес и рефлексирует(я даже не придумал что именно на тот момент). “Я не наркоман, я писатель,” — успокаивал себя я. Я не представлял себя без них. Я не верил, что смогу быть без них. А теперь я знаю, что мне, как и сибушам впринципе, не суждено быть независимым. Я позвонил тому, кто не спит ночью. *** Не хочу подставлять человека, поэтому использую имя Штефан, типичное для рома. Романия - страна людей, достаточно похожих на мидбушей, правительство которой астронаправленное. Честно говоря, это было довольно мило, когда такая бедная и закрытая страна, как Романия, после долгих лет взаимных претензий завела себе первого политического друга, как Астрия. Обмены в университетах и школах, туризм, миграция. Как раз таки во время оттепели для рома, Штефан сначала получил гражданство Астрии по фальшивым родственникам в Аргенти, переехал в Атену(портовый городок чуть севернее Новелль-Мезона) через полгода, затем стал налаживать бизнес в Новелль-Мезоне, а потом и вовсе переехал сюда. Несмотря на то, что мы оба работали на “Портовых волков”, притом в одном и том же городе, мы не общались на новом месте. Он забыл меня и думал, что я тоже. А я всë помнил, но приехав, поклялся себе не связываться с такими, как он. Когда он только переехал, он проводил фокусы в порту, обворовывая толпу с подельниками. Потому его и прозвали “фокусник”. И с каждым годом он подтверждал этот титул не словом, а делом. Вступил в мафию, начал воровать товар, да так, что нельзя было доказать что-либо. А когда его избили, привязали к батарее и кинули в воду, он на следующий день ходил по району просто недовольный. После этого тех людей никто не видел. Таинственное исчезновение и освобождение от цепей в одном выступлении. Вот это номер. Да, фокусы с исчезновением он любил, но я не мог понять другого: как он всегда выходит сухим из воды. Помню, как не встречу его, он стоит с мужчинами покрепче и постарше. И на равных с ними говорит. Сколько лет ему самому было? Никто не знал. В документах чуть старше меня, по виду вообще мой ровесник, а на деле чëрт его знает, ибо говорил он так, будто ему за сорок на момент моего рождения было. Или сто сорок. За что я дал ему второе прозвище “Вампир”. Однажды, возвращаясь домой с учëбы во времена, когда я уже начал затирать одногруппницам за языческих богов и спорить с одногруппниками, когда они смеялись над этим, он окликнул меня. Сначала я подумал, что это не мне, и продолжил идти, но Штефан повторил ещë несколько раз. Я обернулся. — Варгас! Помнишь меня? Что не здороваешься? — Здравствуйте, простите, но нет, — конечно, я прекрасно помнил, но если бы я сказал, что помню и всë это время не здоровался, потому что он мне не нравится, у меня были бы проблемы. — Ой, да не нужно так официально. Мы же столько лет не виделись, да? Мы же Портовые волки, забыл? — он улыбался приветливо, по-простацки, как он умел, словно он не превращал меня из бывшего портового волка в настоящую суку. — Ну помню, — я в это время смотрел на его людей и считал, насколько быстро бегал. — Огонька найдëшь? — Найду, — я достал и щëлкнул зажигалкой, но то, что он достал из кармана, не было сигаретой. То была belladonna. — Что, тоже хочешь? — этот взгляд. Как будто деревенский крестьянин делится своим зерном в неурожайный год. Просто так. А я же знал, что не просто так, что этот парень не тот провинциальный простак, которого из себя строит, — да ладно, Романо, ты же любишь курить, я же знаю. Это всего один косячок. После него ты не побежишь колоться в пятку. К тому же, ты же у нас “писатель”, тебе полезно будет, — я хотел послать его, но не мог, поэтому мне пришлось принять его правила игры, чтобы он отстал. “Писатель” - так меня называли в Чëрном порту. Потому что я писал ещë там. Потому что мечтал о других берегах. Потому что я хотел не только умереть в перестрелке, неважно: на фронте или в грëбаном, забытом Богом, Аргенти. — Давай, — я затянулся в первый раз в своей жизнь. Мне тут же стало плохо и мерзко. Хотелось блевать. Я вежливо поблагодарил и больше не брал в руки. — Тебе нужно идти? Давай номерами обменяемся, спишемся потом. С тех пор не было дня, когда я не думал о нëм. О косяке. Да и о нëм. Мне не понравилось. Вообще нет. Но со временем, я поменял своё отношение. Мы не общались ещë долгое время. Я закончил универ, переехал в полупритон-полудрочильню, подписал первый контракт с Арти. Сначала берут моего старого “Городского Минотавра”. Первый тираж сметают с полок(полки в книжных магазинах не самые лучшие, да и тираж был небольшим). Мы берëм дополнительный. Издаю другую. Продаëтся. Издают целый сборник из “Императорского волшебника”, “Пьеро” и “Северянина”. Пока издавали старое, я не переставал писать даже при лихорадке. Критики называли это “творческим недержанием”, а я слал их в своих же новых книгах, да так, что они ставили им высокие оценки. Со временем все поняли, что моя продаваемость - не случайность, а закономерность. Со временем я понял, что это мне не дар, а проклятие. И когда я опустился на дно своей жизни: отрëкся от Родины в пользу гражданства, творчества в пользу денег и любви в пользу своих слабостей; Штефан, гордо звавший себя “подонком” и научившийся по этому дну ходить, ждал меня там. И объятия его рук напоминали мне зефир(их словно сварили в скороварке, в них не было ни единой кости), а волшебная пыльца его дарила мне забвение и покой. Уж не знаю, что сказать о Штефане, но его дурь срывала меня с петель. И в студенчестве с одной затяжки, и в ранние годы моего писательства, и в поздние, да я даже сейчас порой скучаю по нему. По дури. В общем, я опять встретился с ним. Вернее, поехал к нему домой в мигрантский район(где почти не жили сибуши, но жило много романов). Штефан был единственным человеком, который ждал меня поздней ночью. Возможно из-за того, что он завидовал моему финансовому состоянию и безопасности, ему доставлял неизмеримое удовольствие тот факт, что я хочу только его и наркотики, что именно он в наших взаимоотношениях был выше меня, он так любил общение со мной. Встретил он меня как обычно: открытой дверью, определëнно зная, что прийти могу только я. Когда он заметил меня, он “неожиданно и радостно” встрепенулся. Вот только я уже не чувствовал ничего, кроме предвкушения прихода. — Привет. Я ждал. У меня как раз есть работа для тебя. Поможешь мне с бумажной волокитой? Знаешь, грустно и одиноко раскидывать всë это по сумкам одному, а потом и таскаться с ними, — он показал на свою постель, покрытую пачками наличных. — Я пришëл не для тебя, и ты это знаешь. — Правда? Я заплачу. Нужно всего-то перевезти пару сумок на пару улочек. — У тебя не осталось мальчиков на побегушках, которые терпят твоë воровство и наебалово? — Ну, ты же сам знаешь. Все они рано или поздно вырастают. А ты всегда возвращаешься. Я доверяю тебе больше, чем им, — если он говорил о доверии, это значило, что он тебя подставит и ободрëт до нитки. — Я больше не собираюсь лежать лицом на капоте, после того как ты сбежал в неизвестном направлении. — Правда? Жаль, — искренне расстроился он, когда не смог вывернуть меня наизнанку по своей прихоти, — Романо. — Что? — спросил я, когда он потянулся к моему лицу и стал шептать на моë ухо. — Денежки! — он вытянул из-за него мои же купюры, — не хочешь вместе кое-куда съездить. Ты же сейчас мальчик с пером побольше, да и я уже не тот мелкий торгаш. — Чëрт с тобой. *** Я сам не знаю, чем я тогда руководствовался, но помню, о чëм я думал, когда мы вернулись. “Ему правда меня не хватало?” До того, как я потерял всë, я боялся таких, как он. Боялся в целом нарушать закон, как-никак я в стране был на птичьих правах. Приезжих сибушей считали за животных, и я откровенно стеснялся этого. Я больше не хотел подниматься поздно ночью и ехать на другой конец города, скрываться от всех и гадать, вернусь ли я назад. А он нет, и я его боялся. Но в тяжкий час я понял, что в итоге бегство от самого себя привело меня лишь к нему и его звериной сущности. Два пакетика травы, пару грамм какого-то нового белого порошка с трудным названием, который мне впарил Штефан со словами “почти как кокаин, только в пять раз дешевле”, добавив: “кстати, ты же можешь дать ему своë название, всë равно наркоманы не читают на латыни”, блистер экстази́. Штефанида всегда врал мне, но никогда не продавал что-то некачественное. Так и тогда я, положив синюю таблетку в себе в рот, почувствовал облегчение, несмотря на то, что она ещë не успела подействовать. *** После того раза я не просыхал где-то недели три, дописывая “Записки лесничего”. В те дни мне захотелось пойти работать по специальности, название которой я никогда не помнил. Наконец, сдав рукописи, оковы упали с моих рук, и я смог со спокойной душой начать работать над “любимым дядей”. Недавно Артур напомнил мне, как однажды я позвонил ему сам(хотя не брал трубку все три недели) и расспрашивал его о родне и быте зажиточных семей астрияков. А он и сам не знал почти. У нищих нет слуг, имения и чего бы то ни было ещë, что есть у благородных герцогов, маркизов и прочих мракобесов. За то я, наверное, и уважал его. Кем бы он ни был в обществе, как бы он не поджимал губы при виде пиджаков, не прикрывающих нижнюю часть, и что бы он не говорил о пакетированном чае, в моих глазах он всегда был “моим Арти” с портовым говором и мëртвыми блохами в волосах, у которого всегда найдëтся пару крепких оскорблений и бутылок такого же крепкого спиртного, который начинает с высшим мезонским акцентом, исправляя моë “Мезон” на “Майзон”, а заканчивает перепалкой на древнеингрирском с водителем, который поехал по встречке. Впрочем, я любил своего Роберта любым, главное, чтобы он был интересен для описания и наблюдения. Впрочем, как и Леонарда, Майкла и Йохана. За те три месяца я провëл с роднëй Арти больше, чем сам Арти. Он говорил, что был прав, когда уверял меня, что наркотики приведут меня на дно. Семья Кëркландов дала мне столько абсурдных карикатур, забавных историй и оживила столько мëртвых идей и клише, что я неиронично хотел посвятить “Любимого дядю” Этельреду Кëркланду I(родоначальнику Кëркландов, про которого мне с гордостью рассказал пьяный Гарольд). И вот, судьбоносный день. Я пошëл к Артуру, чтобы отдать первые главы с парой невнятных зарисовок и рассказать ему сюжет, что я детально прописывал в те месяцы. В то время у него был чай(но у нормальных людей это считалось обедом), поэтому я не помешал бы его работе. Наверное, я впервые за долгое время волновался о том, понравится ли ему моя работа.