Искренний.

— Что это, Мано? — опять я с Артуром. Я уже сам устал писать об этой акарякской морде. У меня мозолями на указательном и костяшке среднего написано: “Хватит с меня. И почему эта ручка такая жëсткая?”. Если бы Арти не было, мне было бы легче пропускать время. Хотя как бы я писал бучон? И кто бы носил мне передачки? — зачем ты написал эту проклятую книгу? С каких пор ты астрифоб? — Но это же правда. — А кому нужна эта сраная правда?! Твоим читателям, которые твои книги на астри тиражи скупают? Астрияки в чëм угодно увидят астрифобию, сам знаешь. Иль ты хочешь, чтоб тебя отменили и меня заодно? — Mitgegangen, mitgefangen, mitgehangen, — проговорил я. — Что ты там на своëм пробурчал? Не слышу твоë нытьë. — Это верхнеземельский, акаряк. — Хватит хвалиться тем, что будучи сибушем, знаешь больше меня. — Это сказал ты, а не я, тупица. — Только потом не ной, что никто это не издаëт, педант. Даже если твои хаотичные антиастриякские выпады простят, ради чего им нужен очередной детектив? Ради твоего имени на корешке? Ты уж прости, но в жанре есть те, чьë имя красивее. Из нас двоих в рынке лучше разбираюсь я. — Разве что в Рыбном. — Что ты сказал, прости? — мы словно были где-то очень высоко в горах и очень близко к небу, ибо кровь в наших венах закипала при нормальной температуре. Однако кто-то словно резко открыл духовку. В нашем споре родился скромный, но уверенный стук. Напряжение между нами упало как тесто. Мы перестали браниться. Артур выпрямил спину, разгладил костюм, заметно поробел и разрешил войти. Моë горло обожгло взглядом Жуана, я прокашлялся. Он начал декларировать о найме новых работников, контрактах, предложениях сотрудничества, но я перебил его. — Разве ты не должен сейчас обедать, Жуан? — мне не нравилось, что кто-то посторонний мог слышать. Жуан был из тех людей, которые раздражали, когда у тебя был плохой день, но импонировали, когда день был хорош. К несчастью для Жуана(или для меня?), день был плохим, — не можешь с- — С чего же, месье Варгас? — Артур начал ораторствовать на аудиторию из двух человек. От его страсти к выказыванию его джентльменства на людях хотелось плюнуть ему в лицо, — нельзя убивать у человека любовь к труду. Месье Лижбоа-Карьедо очень исполнительный человек, он всегда работает. — Если твои сотрудники перерабатывают, не твоя ли это проблема как руководителя? — я никогда не был борцом за права кого-либо, однако в тот момент просто хотелось поспорить. Моë желание было исполнено. Мы опять перекинулись взаимными придирками. — Месьë, я если помешал, могу уйти, — попытался отпустить ситуацию Жуан. — Нет, зачем? Пусть месье Лижбоа-Карьедо и решит наш спор с самого начала. Месье Варгас, не поделитесь своими выдумками или стыдно человеку такое говорить? — несмотря на то, что он теперь не оскорблял меня напрямую, с каждым новым произнесëнным “месье” желание ударить его росло по экспоненте. — Вовсе и нет, — я предложил Жуану несколько листков с небрежными и нереалистичными закорючками графитом, что даже патте назвать стыдно было. Роберт и его кузены были угловатыми, дядя наоборот был из окружностей и волн. Я пересказал ему сюжет: молодой бастард живёт свою небогатую на деньги и события жизнь, пока его не угрожают уволить из больницы, в которой он работал. Ему либо придëтся платить штраф, либо уйти в армию. Однако по удачному стечению обстоятельств ему приходит приглашение в Гамию к его родовитым родственникам для похорон и делëжки наследства его зажиточного аристократа-дяди. Там все ведут себя неестественно, официальная причина смерти — инсульт, однако описания его смерти от разных людей звучат странно. Роберт отмечает, что это не похоже на инсульт, однако диагнозы по рассказам не ставит. Во время подготовки к похоронам он безмятежен: заигрывает с женой старшего кузена Майкла, с ним же конфликтует, пьëт и кутит, в общем, уже вкушает нектар долей наследства. По пьяни он заблуждается в особняке и натыкается на комнату с гробом. Там же он встречает Майкла. Майкл называет его нахлебником, говорит, что денег тому не достанется, они дерутся, роняют гроб и под трупом обнаруживают тайник с камнями и золотом, которые семейство Тэтчер собирало поколениями. Каждый стоит целого состояния, поэтому оба хотят утащить к себе побольше, но Роберт… Общение с Бервальдом плохо сказывается на мне, я поясняю за свои книги. Нет, я бы мог написать весь краткий пересказ сюжета, но давайте вы прочтëте сами, серьёзно, флиртуйте с барышнями хотя бы тем, что сами поняли, а не обзорами из журнала “Ле Темпс де Новелль-Мезон”. Хотя ладно, разрешаю, сам в универе девчонкам байки деда пересказывал. По делу. Жуан смотрел на нас двоих так, словно между нами была линия фронта, а он не знал, что ему выбрать: коллаборационизм или партизанское движение. Он поджал губы, оценил все риски и решил всë для себя. — Я не могу сказать, что это раскрывает всю суть этого мира… — тихо произнëс он, наблюдая за нами обоими, будто мы резко бросимся на него змеями, если он скажет что-то не то, — но мне нравится. Мне нравится, что после “Записок Лесничего”, которые были очень тяжëлыми в чтении, ты решил написать что-то более простое, для всех, — я был готов расцеловать его всего. От туфлей до каштановой макушки. — А я говорил, что “Записки” — бредни для псевдоинтеллектуалов, — восклицал я, глядя на Артура. — Пф, чего ещë ожидать, все знают, что Жуан — твой фанат, — меня откровенно забавляло, как он переходил на свою обычную речь, осознавая, что ему уже незачем играть благородного пэра, — “Записки лесничего”, к слову, содержали в себе нечто большее, чем очередной детектив из десятков, что я пропускал. — Вместе с виски в дешëвых кабаре, — Жуан уже трижды пожалел о своих словах, глядя на нас. — Ты на что намекаешь? — У тебя красное перо на лацкане, — Артур параноидально стал осматривать себя. — Где?! — Ха, повëлся. — Жуан, у тебя было что-то срочное? — Нет, ме- — Тогда идите вон и не мешайте мне пить чай, — я оставил его наедине с собой, за локоть уведя с собой своë зелëное яблоко раздора в коридор, слыша в спину крики, которые, впрочем, я не все расслышал, — почему я не могу спокойно сделать перерыв на чай?! Почему я должен кричать, чтобы вы все ушли?! — Уходим мы, уходим, заткнись только, — мы остановились у двери Артура. Я устало выдохнул, — заебал. — Я думаю, тебе стоит извиниться. — Я думаю, ему стоит не браковать мой текст на уровне задумки. Удачи, тебе ещë целые полдня с этим придурком провести, — пожелал я, разворачиваясь к выходу из офиса. — Стой! Ты не прав. Перо было синим, — прошептал он последнюю фразу на капперском, вызывая у меня смех на грани истерики. Кокетливый зеленоглазый южный чëрт. О чëм мы вообще спорили? О книгах? О Жуане? О перьях? Да, в то время мы часто как дети(но не по-детски) грызлись без всякого на то повода, если были на взводе. А на взводе мы были почти всегда. Не знаю, что было с ним именно тогда, но я в то утро не то, что встал с не той ноги, я предпочëл бы не вставать. В ночь накануне у меня ночевал Штефан. Любопытно было сжимать его в своих объятиях, зная, что через пару часов он покинет меня, но никаких чувств это не вызывало, ибо я знал, даже если я больше не увидел бы его, спустя годы после моей кончины он случайно разграбил бы мою могилу, не зная, что там я. Даже сейчас я иногда надеюсь, что он каким-то образом с чужими передачками отправил мне что-то бесполезное почти даром и по выгодной цене: втрое выше рынка. Он приехал вечером, когда я уже полусидел в своей постели и читал, делая заметки и иногда отпивая ягельмайстиль. Я отложил книгу, ручку и очки на прикроватную тумбочку к черновикам по Дяде. Вообще, зрение у меня неважное, но в очках мой нос такой страшный и по-смешному несуразный одновременно, что носить их мне на людях никак нельзя, потому даже папарацци не смогли запечатлеть меня с окулярами в те годы. Я не ждал его, но я бы очень удивился, если бы с той стороны мне ответил не он. Я был немного выпивши, впрочем, я никогда не прозревал, а он может и покурил чего раньше, но его разум был всегда чист и холоден как снег в горах, вся копоть была лишь в его душе. Штефан — лишь одна из многих моих дурных привычек, только вот не я доставал еë, когда хотел, а она меня, да и эйфория уходила ещë быстрее, а головная боль оставалась надолго. Вот только даже спустя месяцы чистоты я всë равно вновь и вновь срывался на него, как бы не сдерживал себя. Я же для него лишь один из многих зависимых от него, просто в другом роде, хотя и в этом тоже. Я был ему отвратителен. Он ненавидел наркоманов. Он никогда не рассказывал почему, я вообще мало знал и знаю о нëм, но он знал обо мне чересчур. Утром, часа так в четыре, меня разбудил его голос. Гнусавый, мерзкий, прокуренный. Никто не хотел бы вспоминать, вот только я до сих пор слышу его, закрывая глаза. Он говорил по телефону и мерил шагами квартиру, осматривался в ней. В моей обители он выглядел хозяином, — лежал в своих высоких уличных ботинках на моих простынях, затем подскакивал, импульсивно что-то говоря, — возможно даже большим, чем я. Его глаза отражали тонкие оранжеватые струйки свежей крови, что размазывались по запястью после уколов иглой. И хотя он сам никогда их и не видел, каждый узнавал это в радужках его глаз, что всегда будут напоминать миру об этом, даже если они застеклянеют. Я не знал, о чëм он говорил, язык ромá таил жуткие, уродливые и прекрасные тайны, он был похож на свист ветра между деревьями в лесу, на звуки ходьбы по морскому песку, на зов мëртвых нимф, я различал лишь отдельные слова и фразы, но общий смысл я мог лишь додумывать. Порой мне казалось, что если я разберу его речь, я смогу понять его всего. Когда он говорил на своëм и со своими, он будто становился другим человеком. Он становился настоящим: усталым, раздражëнным, жестоким, он переставал играться, как делал то со мной. Затем он повесил трубку, и его взгляд зацепила та самая тумбочка. Он откровенно насмехался над всеми моими вещами. Над очками, которые я так не любил носить, над моим текстом, над книгой, которую я читал. Я лишь отстранëнно смотрел на ползущего вверх по стене паука. Рыжий, противный, но безобидный. Прям как я в детстве. Мы поняли друг друга. Однако я не смог продолжать игнорировать Штефана, когда до моих ушей донеслось: — Ой, а что ты печатной машинкой не пользуешься? Тц, ты всë такой же писатель, верный лишь перу, как раньше, Варгас, — он знал, куда давить. Забавно, но ещë до первых изданий я был известен своим владением пером. Вот только не так, как вы могли бы подумать. Я думаю, вы заслужили, стоит рассказать и вам. Наверное, все вы слышали о том, что Астрии в 540-е было неславно. Денег было ровно сколько нужно, по крайней мере поначалу. Я был мелким, проворным и быстро бегающим гадëнышем. Как-то раз, году эдак в сорок третьем цены чуть поднялись, и наших последних денег не хватило, чтобы помимо базовых продуктов купить томатов. Меня тогда будто парализовало. Я смотрел на ярко-красные и спелые помидоры. Они смотрели на меня. Я представил расстроенное лицо мамы. И тогда я выждал, когда мужчина за прилавком отойдëт на склад. А затем набил мешок штуками семью и убежал. Подобное повторялось много раз. Я воровал, ездил без билета, чтобы сэкономить денег на завтрашний день, каялся в церкви и повторял по кругу. На моë двенадцатилетие дедушка Август подарил мне необычный подарок. Нож с рукоятью и чехлом из телячей кости, на которой были выжжены изображения животных, растений и инициалы “A.V.”, над которыми позже высекли “R.V.”, который ему подарил его отец ещë давно, когда они жили на Юге. Честно говоря, я был бы больше рад новому радиоприëмнику по типу того, что он подарил Фели в тот же день, нежели старому ножу, но отец даже видеть меня тогда не захотел, потому подарок деда был более чем валиден. Он был выточен практически ювелирно, гораздо острее кухонных ножей. Мать очень сильно ругала его и отобрала у меня его, но я довольно быстро нашëл его в кухонном шкафу. Когда я сжимал его в своей слабой мальчишечьей руке, я будто обретал силу многих поколений, что жили до меня. В классе меня недолюбливали, и тогда я впервые использовал его на деле. Вспорол сумку и стянул свою тетрадь с сочинениями у мальчугана, который отобрал еë. Он заметил, что я сделал лишь тогда, когда из его сумки выпали сигареты на глазах у учителей в столовой. Во второй раз я использовал его, чтобы стянуть его пачку из сумки педагога по воспитательной работе. С тех пор меня зауважали. По крайней мере, я так считал. Сейчас я осознаю, что все просто решили не связываться с сумасшедшим сибушским отродьем алкоголиков с ножом. Это, кстати, не моя характеристика себя, а куратора моего класса. Она всегда говорила, что я либо сяду, либо буду вечным прапором в армии. Раньше я думал, что пани Вуйчик — закомплексованная старая стерва, у которой у самой сыновья умерли на войне, и она вымещает злость на детях. Но вот, я сижу. Получается, она была высококвалифицированным специалистом по профориентации, раз уже тогда поняла, чем я буду заниматься по жизни. Школу я исправно прогуливал(кроме уроков литературы), ибо не было у меня желания ходить туда, где меня отправляли либо в могилу, либо в тюрьму. Однажды, вернувшись домой со своей “школы”(перевод: очередное шатание по улице), я обнаружил подстерегавшую меня дома мать. Старая карга пани Вуйчик позвонила ей на работу, назвала конченной алкашкой с таким же сыном и рассказала обо всех пропусках. Мама назвала меня “неблагодарным ублюдком”, прогнала свою телегу о том, что мне бы инженерии учиться, и она дала мне все условия, а мне лишь бы книжки читать. А я даже обуви не снял, дверь открыл и вышел. Понял, что той ночью мне возвращаться нельзя, но и оставаться на улице — опасно, ночевать в участке не хотелось. Поэтому я прыгнул в первый попавшийся трамвай, где в час пик было очень тесно, потому проверить на билет всех не представлялось возможным, разрезал сумку у какого-то пожилого алкозависимого и высадился где-то в историческом центре города, где стояли сотни бараков. Я немного побродил вокруг и наконец нашëл перекрëсток отчаяния, прозванный так за то, что в домах у него ночевали даже не малоимущие, а просто проститутки, наркоманы и такие же беспризорники, как я. Откуда я знал? Мне говорили ни в коем случае там не ходить. Я купил какому-то мужику палëного вина, и он впустил меня. Это был третий раз, когда я использовал нож. Со временем я приловчился, я уже мог выполнять разные трюки и балансировать им одним пальцем. А денег было всë меньше. Мне приходилось донашивать за дядей или дедом(в плохих случаях за матерью). Мясо я ел через неделю-другую. Я так хотел вернуть хоть часть материальных благ жизни, создать иллюзию нормальности, даже пожертвовав человеческой моралью, что стал обчищать людей в тесных автобусах, где никто не обращал внимания, даже если ты ненароком цеплял их тела. Брал у тех, кто мне не нравился: у мужчин, у пьяных, у состоятельных. У полицаев и чиновников, даже если форма у них была летняя зимой, потому что не выдали. Однажды во время одной из поездок я стянул у молодого белобрысого вильна кошелëк. Была в том какая-то романтика. Казалось, я был благородным разбойником, воровал у нечестных и зажравшихся дебоширов-солдатов короля и отдавал бедным(то есть себе). Гордыня затмила мой разум, я думал, он не заметил, но он схватил меня за руку. Моë запястье оказалось в тисках его пальцев таких сильных, что я боялся, что при желании он его оторвëт. Буду откровенен, я тогда умер от страха. Я представлял лицо матери, перекошенное от злобы ко мне, исключение из школы, учëт. Я представлял вещи и хуже. Если бы он был ветераном, переведëнным в полицию, и у него бы что-то переклинило, он и убить мог. Однако он лишь пялился на меня своими красными или голубыми, или же вместе, что давало фиолетовый, глазами. При первой же остановке, я выдернул руку, кинул водителю несколько смятых купюр и вывалился наружу, больно растерзав колени и подбородок об асфальт. Несмотря на это, я обрадовался, что автобус вместе с тем поехавшим вильном ушëл. Как вдруг я заметил, что я был тени чего-то крупного. Оборачиваться смелости мне не хватало, я надеялся, что если не стану смотреть на него, он просто исчезнет. — Мальчик, — позвал он меня. Он не был зол или расстроен, он произносил это даже с неким состраданием, но также в нëм слышалась фальш, подделка, имитация, что-то инородное, что-то несвойственное ему. Он поднял с земли свой бумажник, выпавший из моего кармана, — ты знал, что воров никто не любит? А ты что, вор? — Нет, сэр- — Называй господином майором, — офицер оттянул меня за ухо, заставив встать. — Простите, господин майор. Я случайно-, — слëзы животного страха предательски потекли по моему лицу, обжигая изодранный подбородок. Я всë ещë боялся смотреть назад. Жалкое зрелище. Но он резко отпустил меня. Он достал из бумажника пару купюр, не помню сколько и каких, но помню, что на те деньги купил на рынке мешок лука, а также он дал мне записку. — На, передай Узкоглазому на Единства, 13. Скажешь, что от Ванюши. Они тебя примут, — сказал он, разворачивая меня к себе, — а ещë… — за этим последовала ощутимую пощëчина, — хватит ныть. Хорошего дня. Так “Ванюша” или же майор Брагинский стал моим крëстным отцом и преподал мне важный урок. Криминальные авторитеты не носят татуировок. Они носят погоны. Я сделал, что он просил. Улица Единства состояла наполовину из бараков, наполовину из государственных зданий. Тринадцатый дом был из первой половины. Притон встретил меня запахом мочи, пыли и гнили. Узкоглазый оказался мужчиной с Востока, выглядящим молодо, но говорящим со скоростью и лексикой старика. Он был главой Портовых волков в Аргенти, окраины криминальной Империи, однако его не удостаивали даже долей того страха и уважения, коих был достоин Ванюша — тот, кто губил и спасал, кто пугал и располагал к себе, кто отвечал за нравственность горожан и покрывал кабаре, закрытое властями за вражеские гамские и марсельские ценности. Я занимался тем же, чем и до этого, но под покровительством старших. Они должны были в случае чего защитить или прикрыть меня, а я отдавал часть всего ворованного в свою “стаю”. Вот только “случаи чего” были нечасто, а деньги я относил туда всегда. Но всяко лучше сотрудничества с моими учителями или районными участковыми. Волки хотя бы называли меня каппером, а не быдлом с Куста. Однажды среди портовых волков я встретил одноклассника Феличиано(мы учились в разных школах, после развода родителей мы с мамой переехали в другой район). Он сперва спутал нас, за что получил от меня подзатыльник(за что наблюдавшие старшие осадили уже меня). А затем эта маленькая пакость рассказала им, что я отправлял рассказы на городские конкурсы. Тогда меня шутливо-уничижительно дразнили “писателем”. Все смеялись, просили упомянуть в своих мемуарах из тюрьмы, если сяду, я отнекивался, говоря, что это было всего раз, меня заставили, и вообще это всë враки. Во время попоек, когда всех пробивало на душевность, просили не забывать их и “черкануть их имена в посвящении”, обещали даже помочь с издательством. Пиздели они как обычно. Но я пообещал им в ответ. И тоже наврал, прописывая эту часть, я осознал, что я забыл их лица, за исключением некоторых. Но я абсолютно не жалею, они пусть и были похожи на меня, но лишь моими худшими качествами. Лет в четырнадцать на весенние каникулы я с подельниками совершили марафон краж такой, что бюджет стаи пополнился на двадцатую. Звучит невпечатляюще, но в те годы “золотые резервы” питались в основе своей наркотиками, палëным алкоголем и проституцией, поэтому даже пять процентов от того — сумма более чем приличная. В общем, нами должны были быть довольны. Поэтому у меня душа в пятки ушла, когда мы сдали всë в кассу, но Брагинский поручил моим “друзьям” уйти, а мне остаться. Мы зашли в кладовку в отдалении от входа в квартиру, куда нам поручили прийти. У меня перехватило дыхание от увиденного. На небольшом столе, подпëртом пенопластом, стояла коробка, а внутри печатная машинка Stampante R-350. Мне стало нехорошо. Если вы спросите, что такое бабочки в животе, я отвечу, что это мои чувства, когда я увидел еë вживую. Синенькая и почти новая. Немного запылившаяся, но источающая блеск. Лучше, чем в рекламе по телевизору. Хотелось отнять еë у огромного медведя с табельным оружием силой, нацарапать ручкой своë имя, отнести домой и поставить в центр и охранять буйным чудищем как сокровище в гробнице из тех книг, что были у деда. Но приходилось отыгрывать роль малолетнего будущего уголовника, поэтому я сделал вид, что не был впечатлëн хернëй для секретарей в протëртых на локтях пиджаках. — Поднять сможешь? — Конечно. А куда отнести надо? — До твоего дома. Справишься? — А что дальше с ней делать? — А для чего нужна печатная машинка? — Ч-чтоб печатать. — Вот и печатай. Только пусть это будет нашим маленьким секретом, а то остальные тоже всякое захотят. — Правда? — Правда. Но провинишься, я разобью еë о твою голову. — Вас понял, спасибо. Я могу идти? — Пока я не передумал. — Тогда до свидания! — я поспешил домой. У мамы были ночная смены, поэтому никто не заметил, как поздно я пришëл домой, а патрули либо не заметили, как я проскочил мимо них, либо предпочли не замечать. Я был очень уставшим, голодным и сонным, естественно я первым делом сел перепечатывать свои написанные от руки тексты. Мне нужно было какое-то время, чтобы разобраться, но Stampante славились своей простотой. Я был счастлив. Я прятал еë на балконе, до ночи шлялся: носил письма, вещи, воровал; затем возвращался, печатал, варил еду и шëл спать. Впервые за долгое время всего дома было достаточно. В один из таких дней я как обычно пришëл поздно, но всë было не как обычно. Из кухни вышла мама. Она была очень истошëнной и заплаканной. Впервые за долгое время я видел еë такой несчастной. На еë морщинистом лице всë было написано. — Мам, п-почему ты не на работе? — Синьора Вуйчик опять звонила, — я был догадливым, я сразу понял, что ничего хорошего меня не ждало, — сказала, что мой сын выродок и преступник, который другим детям угрожает и опять прогуливает. Тебе было бы приятно опять терпеть все эти унижения?! Почему ты так меня ненавидишь?! Разве я многого прошу, просто чтобы мой сын был нормальным?! — Ну, припугнул я еë племяша, чтобы он перестал херню про деда говорить, и что? Сразу мафиози из-за этого?! — Я сейчас не спрашиваю про то, кто прав, кто виноват! Идиотом твой дед был, обязательно теперь из-за этого меня позорить? И что ты из себя невиновного строишь?! Думаешь, раз хуйню свою читаешь и печатаешь на машинке, сразу портрет твой надо в классах вешать? — Да какая машинка, где ты еë у нас в доме увидела?! — она схватила меня за руку и отвела на балкон. Было довольно холодно, но ей было всë равно, что еë продует в домашней одежде. — Стоит и врëт мне, родной матери! — она снесла все мои дополнительные укрытия в виде самых разных пакетов. — Мама, я всë объя-, — не успел я договорить, как она выбросила еë вместе с листами с высоты. Меня перекосило. Я никогда не забуду этот краткий, но трагический и печальный полëт. До сих пор кажется, что в тот момент вместе с недорогой печатной машинкой сорвалась чья-то жизнь. — Видишь, до чего ты меня довëл?! Я уже не слышал еë голос, я был слишком разочарован и зол. Мне было плевать, виновен я был или нет, я лишь хотел вернуться на день назад и спрятать Стампанте так далеко, как то было возможно. Но я был в том моменте с истерикой матери и позором среди соседей. Сбежать было легче, и я так и сделал, напоследок бросив что-то, мол, она вообще ворует транквилизаторы и другие тяжëлые препараты и продаëт на чëрном рынке. Это, конечно, было правдой, но разве она заслужила того? Она же… Ради меня? Пардон, сейчас перечитал и понимаю, что нагрузил вас всей этой тягомотиной. Возвратимся же к паучку на стене. “Писатель”. Писатель. Я уже не смог пропустить это мимо своих ушей. Штефан пробудил во мне всë, что не должно было просыпаться никогда. Казалось, это он разбил ту печатную машинку. Меня захватила та же озлобленность на весь мир, как тогда. Я сказал, что моя дверь для него всегда открыта. Я сказал, что она открыта, чтобы он ушёл. Ему не нужно было повторять много раз. Он покинул меня. Но закрывать дверь я не стал. *** Жуан. Вернëмся к Жуану. Я отдал ему все мои зарисовки и копии первых глав, он пообещал, что прочитает к премьере. — А ты будешь, что ли? — Мне дали премию билетом, — меня опять прорвало на цунами из смеха, — что смешного? — Арти… Хитрый акаряшка. Блять, платить премию билетом на этот п-, кхм, премьеру… и ты взял?! — А что такого? Я об этом даже не мечтал. — Как скажешь, — ответил я и наконец ушëл, бурча под нос, — куда катиться мир, это поколение не спасти.