Раскрашивая пустоту

Он бежал, пока в боку не заныла колющая боль, бежал, пока лёгкие не стали гореть огнём. Остановился в тёмном переулке за два квартала от дома, прислонился к кирпичной стене и, наклонившись, пытался отдышаться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом. Предательство. Вот что это было. Хуже, чем его собственная аномалия. Шеннон, его Шенн… оказался самым большим обманщиком из всех. Он не просто скрывал, что видит цвета. Он скрывал, что нашёл свою пару. И пока Джаред изнывал от одиночества, Шеннон жил полной, нормальной жизнью с другой. Мысль, что брат делил с кем-то эту тайну, эту связь, была невыносима. — Почему?.. — захрипел он, утыкаясь в грязный кирпич лбом, захлебываясь слезами и слюной. — Ну почему?.. Когда-то давно Шеннон встретил свою пару. И скрывал это. Все эти годы он смотрел на его мучения, на его попытки понять свою ущербность, и молчал. Эта мысль была хуже любой ненависти. Она отравляла каждое воспоминание, каждый редкий момент их прежней близости. Всё было ложью. Он вспомнил свои жалкие, робкие вопросы про цвета и внутри всё ошпарило стыдом как кислотой. Хотелось кричать. Шаги. Тяжелые, быстрые, знакомые. Джаред замер, прижавшись спиной к стене, словно пытаясь провалиться сквозь нее. — Джаред! — голос Шеннона был хриплым от бега. Он остановился у входа в подворотню, его силуэт вырисовывался на фоне уличного света. — Джей, выходи оттуда. Пожалуйста. Давай нормально поговорим. — Убирайся! — закричал Джаред, и его голос сорвался. — Убирайся к черту! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Он схватил с земли пустую банку и швырнул в сторону брата. Та пролетела мимо, звеняще ударившись о стену. Но Шеннон не отступил и сделал шаг внутрь, в полумрак. — Ты все неправильно понял. — И что же я не так понял? — истерически рассмеялся Джаред. Его затрясло, как в лихорадке. — Что ты видишь цвета? Что ты всё это время мне врал? Я всё прекрасно понял! У тебя есть она! И ты… ты смотрел, как я мучаюсь! Весело вам было, да? Наверное, смеялись с ней вдвоём, обсуждая меня? — Нет! — это был рык, полный такой боли, что Джаред на мгновение осекся. Шеннон подошел ближе, и в тусклом свете, пробивавшемся из улицы, Джаред увидел его лицо. Оно было искажено чем-то непонятным. — Никакой «её» нет! Ты должен меня выслушать! — Не подходи! Я не верю тебе! — Джаред отпрянул, ударившись спиной о стену. Истерика накатила новой волной жара и неконтролируемых рыданий. — Не трогай! Не трогай меня! Я не хочу твоих лживых оправданий! Ты все время мне врал, Шенн, как ты мог… Как ты мог, я же… Он бессильно сполз по стене на землю, обхватив голову руками. Он был разбит. Уничтожен. Невыносимая несправедливость мира давила на него, не оставляя ни единой щели для воздуха. И брат не стал больше спорить. Он просто опустился перед ним на колени и обнял. Крепко. По-настоящему. Так, как не обнимал уже много лет. И Джаред взвыл. Он затрепыхался в его руках, как рыба на крючке, отчаянно вырываясь. — Отстань! Не прикасайся ко мне! Не смей! Он бил кулаками по его спине, по плечам, но Шеннон лишь сильнее сжимал объятия, прижимая его голову к своему плечу. — Отпусти! Я тебя ненавижу! — Джаред рыдал, его тело напрягалось в последней попытке сопротивления, но силы уже покидали. И вдруг это напряжение лопнуло. Он обмяк, безвольно повиснув в объятиях. Его трясло от глухих, разбитых рыданий, но он больше не вырывался. Он уткнулся лицом в плечо Шеннона, в его куртку, которая пахла домом, ветром и им, вдыхал этот запах и не мог остановиться. И сквозь водоворот отчаяния, прорвалась острая, ядовитая волна самоотвращения. Какой же ты жалкий, прошипел его внутренний голос. Он годами лгал тебе. У него есть целая жизнь, о которой ты не знал. А тебе достаточно одной-единственной капли его жалости, одного объятия, чтобы всё простить? Чтобы забыть всю боль? Он ненавидел себя в этот момент сильнее, чем когда-либо. Ненавидел за эту слабость, за голодную, рабскую потребность в тепле этого человека. За то, что был готов простить предательство, простить ложь, простить всё, лишь бы брат не отпускал. Лишь бы эти руки продолжали держать его, лишь бы это сердце продолжало биться рядом. Эта мысль была унизительнее любого оскорбления. Унизительнее всего, но оторваться он просто не мог. И Шеннон не отпускал. Он все так же медленно гладил Джареда по спине, но его дыхание было неровным. — Я начал видеть цвета с того дня, как мама вернулась с тобой из больницы, — тихо начал он, и его голос прозвучал приглушенно, прямо у его уха. — Мне не было и двух лет, но я очень четко помню тот момент, когда на мои колени положили такого крошечного тебя… и мир вспыхнул. Джаред замер, не в силах пошевелиться. Эти слова не были похожи на оправдание. Это была правда. — Сначала я не понял, что произошло, все-таки я был слишком маленький. А потом… потом все вокруг стали говорить об истинных парах. И всё, — Шеннон сделал паузу, и его рука на мгновение замерла. — Я понял, что это ты. Мой брат. Мой… мой младший брат, которого я должен был защищать. Его голос сорвался на последних словах. Джаред впервые почувствовал, как дрожит не только он, но и сам Шеннон. — Я не мог тебе сказать. Что я за брат, если я… — он сглотнул. — Это же неправильно, аморально, это грех. Все бы на нас показывали пальцем. А что, если это только на мне всё сломалось, а ты нормальный? Ты бы возненавидел меня. Или, что еще хуже… стал бы меня бояться. Джаред медленно, очень медленно оторвал лицо от его мокрого плеча. В полумраке подворотни он видел лишь смутные черты лица Шеннона, блеск его глаз. — Но… но ты отдалялся, — прошептал он, его голос был хриплым от слез. — Ты уходил. Ты променял нашу группу… — Я пытался спасти тебя, — в голосе Шеннона прорвалась тихая боль. — От себя. Я видел, как ты на меня смотришь. Я видел это в тебе, и я понимал, что скорей всего это взаимно, и это сводило меня с ума. Я думал, если уйду, если найду других людей, то ты встретишь какую-нибудь девчонку… и у тебя всё пройдет. А я… я просто уеду и переживу это. Теперь Джаред слушал. По-настоящему. Каждое слово врезалось в него, переписывая всю историю их жизни. — Ты думал, что я… урод? — тихо спросил он. — Из-за этого? — Нет. Сначала я думал, что только я такой, а потом понял, что мы оба сломаны, — поправил его Шеннон, и его пальцы вцепились в ткань футболки Джареда. — И я, как старший, должен был это исправить. Единственным способом, который знал — убрав себя. Джаред закрыл глаза. Воспоминания обрели новый, жуткий смысл. Каждая отстраненность Шеннона, каждый его уход, каждый холодный взгляд, все это была не ненависть и не безразличие. Это была отчаянная, исковерканная попытка защиты. Попытка, которая ранила их обоих еще сильнее. — А сегодня… это твоё письмо… — Шеннон сглотнул. — Я прочитал его и понял, что ничего не исправил. Я только сделал ещё больнее и чуть не потерял тебя навсегда. И когда ты убежал… я понял, что не могу. Не могу позволить тебе уйти, думая, что ты один в этом. Даже если это аморально. Даже если за это будут презирать. Джаред смотрел на брата. На своего красивого, правильного брата, который все эти годы нес на себе груз такой же чудовищной тайны, как и он сам. Который пытался быть щитом, а стал еще одним клинком. И впервые Джаред не увидел в нем идеала. Он видел такого же испуганного, запутавшегося мальчишку, как он сам. Он медленно поднял руку и коснулся его щеки. Шеннон вздрогнул, но не отстранился. — Мы оба идиоты, — хрипло выдохнул Джаред. — Оба. Шеннон накрыл его ладонь своей и кивнул, закрыв глаза. — Да. Оба. Он говорил шёпотом и его лицо было так близко, что Джаред чувствовал его дыхание. И тут всё сложилось. Все взгляды, все случайные прикосновения, которые затягивались на секунду дольше, чем нужно, все те моменты, когда он отстранялся, словно обжёгшись. Это не было отвращением. Это была борьба с собой. Джаред не думал. Им двигал слепой, отчаянный инстинкт. Он наклонился вперед, и его губы неловко, почти по-детски, прижались к губам Шеннона. Получилось некрасиво, неумело. Его нос уперся в щеку брата под неудобным углом, а губы были жесткие от напряжения. И он просто замер в этой статичной позе, ощущая сухую, теплую кожу и ступор Шеннона. Это был провал. Самая страшная и унизительная ошибка в его жизни. Но затем Шеннон вздохнул. Глубоко, с видимым усилием, и все его тело, бывшее каменным, расслабилось. Его руки поднялись и осторожно обхватили лицо Джареда, большими пальцами он провел по его скулам, вытирая следы слез, и этот жест был таким бесконечно нежным, что у него снова вырвался сдавленный всхлип. И тогда Шеннон поцеловал его по-настоящему. Это не было страстным натиском. Это было терпеливым, безмолвным уроком. Его губы расслабились и начали медленно двигаться, приглашая, а не требуя. Они были удивительно мягкими, такими мягкими, какими он их никогда не представлял. Он чувствовал их легкое давление, ласковое и настойчивое одновременно, заставляя его собственные губы расслабиться и приоткрыться в беззвучном вздохе. А потом он почувствовал это. Кончик языка. Осторожный, почти робкий, он коснулся его губ. Горячий, влажный, живой. Электрический разряд прошел по всему телу Джареда от этого прикосновения. Он непроизвольно ахнул, и его рот открылся чуть шире, в немом вопросе и потрясении. Так тоже можно? Шеннон, словно дождавшись этого разрешения, вошел глубже. Его язык скользнул внутрь, и это было уже не вопросительное прикосновение, а уверенное, но нежное вторжение. Он был теплым, на вкус как кофе, мятная жвачка и что-то неуловимо свое. Джаред замер, парализованный этим незнакомым, интимным ощущением. Его собственный язык, неуклюжий и не знающий, что ему делать, встретился с его. Они переплелись. Это было странно, влажно и так откровенно. И мысль, острая и ядовитая, как игла, мгновенно вонзилась в сознание Джареда: «Скольких он уже так целовал? Сколько девушек научили его этому?» Ревность, горькая и едкая, плеснула изнутри. Но она не успела закрепиться, ее смыла новая, всепоглощающая волна ощущений. Потому что сейчас, в этот миг, этот рот принадлежал ему. Этот язык, скользящий по его нёбу, заставляющий всё его тело крупно вздрагивать, был целиком и полностью сосредоточен на нем. На Джареде. И он перестал думать. Он просто чувствовал. Тепло, разливающееся по венам. Вкус брата, становящийся его собственным вкусом. Влажность и жар, рождающиеся в месте их соединения. Его руки сами собой обвили шею Шеннона, пальцы вплелись в волосы на его затылке, притягивая его ближе, ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. Казалось, их поцелуй, влажный и глубокий, длился вечность и мгновение одновременно. Джаред полностью растворился в нем, его мир сузился до точки соприкосновения губ, сплетения языков, тяжести руки Шеннона на его затылке. Он был пьян от этого, от ощущения, что его жажда наконец-то утоляется. Потом Шеннон оторвался от его рта. Джаред издал тихий, жалобный протест, но прежде чем он успел что-то сказать, он почувствовал, как губы, теперь горячие и влажные, прикоснулись к уголку его рта. Потом поползли вниз, по линии челюсти. Каждое прикосновение было обжигающим, каждое — открытие. Шеннон целовал его медленно, тщательно, словно составлял карту его лица. Он дышал тяжело, прерывисто, и его горячее дыхание обжигало мокрую кожу Джареда. Он запрокинул голову, прислонившись затылком к шершавой кирпичной стене, и закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Его руки бессильно повисли на плечах брата. Он чувствовал, как губы Шеннона скользят по его щеке к виску, оставляя за собой огненную дорожку. Это было так интимно, так нежно, что сжималось сердце. После виска он почувствовал губы брата у уха. Сначала Шеннон просто мазнул по кромке, потом легкий, исследовательский укус мочки. Джаред вздрогнул, по его спине побежали мурашки. А потом… потом случилось оно — влажное, теплое прикосновение кончиком языка по самой чувствительной части его уха. Этого он не ожидал и выдержать уже не смог. Взрывная волна удовольствия пронзила его, от уха до самых кончиков пальцев на ногах. Его тело выгнулось, прижимаясь к Шеннону всем своим существом, в попытке стать ближе, вплавиться, раствориться. Из его горла, помимо воли, вырвался низкий, сдавленный, совершенно неприличный стон. Звук, который он никогда от себя не ожидал. Звук чистой, животной слабости и наслаждения. И это стало отрезвляющим ушатом ледяной воды. Шеннон замер. Его губы, уже скользнувшие вниз, к шее, остановились. Джаред почувствовал, как он весь напрягся и через мгновение резко отстранился, его руки отпустили Джареда. Тот открыл глаза, и мир медленно поплыл перед ним, расплывчатый и неясный. Он видел лицо брата — разгоряченное, с раскрасневшимися щеками, с губами, влажными и припухшими от поцелуев. Но в его глазах был уже не туман страсти, а паническая, хлёсткая ясность. — Чёрт, — выдохнул Шеннон, его голос был хриплым и чужим. Он огляделся, скользнул взглядом по грязным стенам переулка, по мусорным бакам, по тусклому свету одинокого фонаря вдалеке. — Чёрт, Джей, мы… мы же на улице. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя следы того, что только что произошло. Его пальцы дрожали. Сам Джаред ничего не соображал. Его разум был заполнен только что пережитым, тело горело и требовало продолжения. Он попытался снова притянуть его за шею к себе, бормоча что-то невнятное. — Нет, — голос Шеннона стал собранным. — Не здесь. Так нельзя. Одной рукой он поправил воротник своей куртки, другой схватил руку Джареда. Его пальцы, большие и тёплые, переплелись с его холодными, дрожащими от адреналина и переизбытка чувств. — Всё, вставай, — сказал брат, и его голос уже был твёрже, взявший на себя командование. — Возвращаемся. Джаред не сопротивлялся. Он был пустой оболочкой, набитой дрожью, восторгом и шоком. Он мог только смотреть на их руки. Его собственная казалась маленькой и бледной в крупной, смуглой ладони Шеннона. Пальцы, обычно ловко перебирающие струны или сжимающие барабанные палочки, теперь были крепко переплетены с его. Он чувствовал каждую выпуклость, каждую шероховатость кожи, привыкшей к работе с инструментами. Это было сцепление, полное властной нежности. Оно не оставляло пространства для сомнений или отступления. Шеннон потянул его на выход, и Джаред послушно зашагал рядом, его ноги были ватными, а взгляд не отрывался от их рук. Каждый шаг отдавался лёгким толчком в месте их соединения. Он молчал и просто смотрел, как мышцы на предплечье брата напрягались, когда тот направлял его, обходя подмерзшие лужи и неровности асфальта. Они шли через спящие улицы, и мир вокруг всё так же был цветным, но на этот раз цвета были приглушёнными, мягкими, как акварель, размытая дождём. Он не думал о том, что ждёт их дома. Не думал о маме, о будущем, о морали. Он думал только о тепле руки Шеннона и о том, что теперь не отпустит его никогда.

***

Входная дверь захлопнулась за ними, отсекая холодный вечерний воздух. И тут же их обдало волной тепла и запахом жареного картофеля с луком. — Наконец-то! — раздался голос мамы из кухни. — Где вы пропадали? Ужин уже стынет. Джаред замер на пороге, словно получив удар обухом по голове. Реальность, обыденная и безжалостная, ворвалась в их хрупкий, только что созданный пузырь. Он стоял, всё ещё дрожа, с губами, распухшими от поцелуев, с кожей, пылающей от прикосновений Шеннона. Он чувствовал себя голым, прозрачным, хотя на нем была вся одежда. Брат среагировал мгновенно. Его поза изменилась, напряжение сменилось привычной, слегка усталой скованностью. — Гуляли, мам, — его голос прозвучал на удивление ровно, только небольшая хрипотца выдавала недавнюю одышку от бега. — Заболтались. Прости, что не предупредили. Он снял куртку, делая вид, что выбирает крючок, на который её хочет повесить, а сам бросил быстрый, оценивающий взгляд на Джареда. Взгляд, который говорил: Держись. Но Джаред не мог. Каждая клетка его тела кричала о только что произошедшем. Память о губах Шеннона, о его руках на своей коже, о его весе и жаре была настолько яркой и оглушительной, что забивала все остальное. Он слышал, как мама что-то говорит о холодной погоде и о том, что нужно одеваться теплее, но слова доносились до него как сквозь вату и толстое стекло. — Джаред, ты чего там застыл как вкопанный? Иди мой руки и садимся ужинать. Голос мамы заставил его вздрогнуть. Он почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он не мог пойти на кухню. Не мог сидеть напротив неё и притворяться, что всё в порядке, в то время как внутри у него все переворачивалось от осознания того, что только что произошло. — Я… я не голоден, — просипел он, глядя в пол. Голос был чужим, сдавленным. — И голова болит. Я поднимусь. Он не посмел взглянуть ни на маму, ни на брата. Развернувшись, он почти бегом бросился к лестнице, чувствуя на себе два взгляда: один — недоуменный и слегка обиженный, другой — тяжелый, полный понимания и тревоги. Он влетел в их комнату и захлопнул за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Джаред съехал по ней на пол, обхватив голову руками. Он пытался думать о маме, о её обеспокоенном лице, о том, как грубо он ответил. Но мозг отказывался его слушать. Мысли были заполнены только одним — Шенноном. Воспоминания накатывали волнами, заставляя его сжиматься от стыда и снова загораться от желания. Он чувствовал призрачное давление губ, помнил каждый звук, каждый вздох, каждый стон. Снизу доносились приглушенные голоса. Брат что-то говорил, оправдывая его, выгораживая. Он просто устал. У него уроки. Джаред зажмурился. Шеннон брал на себя всю тяжесть этой лжи, оставляя ему роскошь сойти с ума наедине с собой. Понимание накатывало, как медленная, неотвратимая лава. Оно начиналось где-то в глубине живота, теплой и трепещущей волной, и поднималось вверх, заполняя грудную клетку, горло, пока не вырвалось тихим, сдавленным смешком, похожим на всхлип. Это случилось. Со мной. С нами. Это правда. Счастье, острое и всепоглощающее, ударило в грудь, заставив вздохнуть. Оно было таким огромным, что не помещалось внутри. Он вцепился в колени руками, чувствуя, как его начинает потрясывать. Ему нужно было увидеть Шеннона. Прикоснуться. Доказать себе, что та подворотня, признание, поцелуй — не сон, не бред отчаявшегося сознания. Для него это было чудом из разряда невозможных. Он думал, что этот вечер похоронит его заживо, а вместо этого перед ним распахнулась вся вселенная, яркая, ослепительная и взаимная. Шаги на лестнице. Дверь открылась, и в проеме возник силуэт. Шеннон успел только закрыть за собой дверь, дальше Джаред не дал ему сделать и шага. Он вскочил и вплавился в него, прижавшись к его губам с такой силой, будто хотел через этот поцелуй вдохнуть в себя саму его суть. Докажи. Докажи, что это правда. И Шеннон доказал. Он ответил немедленно, без тени сомнения или усталости. Его руки скользнули по бедрам Джареда, притягивая его так близко, что между ними не оставалось воздуха. Поцелуй был глубоким, влажным, полным той же немой ярости и облегчения. Джаред оторвался, чтобы вдохнуть, и слова хлынули из него потоком, горячие и бессвязные: — Я думал… я думал, я сойду с ума, ждал тебя тут… — слова вырывались обрывочно, между поцелуями в уголки губ, в подбородок, снова в губы. — Шенн, это правда? Это… Он не находил сравнений. Его мир, который сутки назад был сплошной черной дырой отчаяния, теперь сиял. Он целовал веки Шеннона, чувствуя, как под губами дрожат ресницы. — Так долго… так страшно долго… — Я здесь, — шептал в ответ брат, прижимаясь лбом к его лбу. Его дыхание было теплым и неровным. — Это правда. Я здесь, с тобой. Джаред снова приник к нему, жадно, как будто боялся, что право на это отнимут. Говорить было невыносимо, когда можно было целовать. Можно. Ему можно. Он отвечает. Не отталкивает. — Просто я… — Джаред бормотал прямо в него, не отстраняясь до конца. — Я не могу… Я столько всего… Все эти годы… Я же не знал… Он не находил тех самых слов. Всё это было важно, но не то. Не главное. Главное было в том, как Шеннон смотрел на него сейчас — без стен, без отстраненности, с такой нежностью, что сердце Джареда готово было разорваться. — …мы теперь… — прошептал Джаред в его губы. — Это случилось. Ему не хватает тех самых слов, и он просто снова целует. Долго. Пока чувство не становится слишком огромным, и снова нужно выговориться. — Я думал, что ты презираешь меня. А оказалось… ты… — Замолчи, — тихо сказал Шеннон, и в его голосе была только легкая, почти невесомая улыбка. — Ты сейчас весь как фейерверк. Искришься. Отстранившись на сантиметр, Джаред выдохнул в его шею: — Я так счастлив, что мне страшно. Я не думал… никогда не надеялся… — Голос срывался, а пальцы скользили по лицу брата, как у слепого. Он прикасался к губам, бровям, ресницам, и тут же целовал эти места — уголок глаза, виски. — Ты здесь. Ты правда здесь. И ты… ты видишь цвета. Из-за меня. — Из-за тебя, — подтвердил Шеннон, его голос был низким и густым, как мед. Он поймал ладонь Джареда и прижал ее к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Чувствуешь? — Да. Я… — снова начал он, пытаясь поймать воздух и мысли. — Ты не представляешь… Мне казалось, я сойду с ума. Слова путались, набегали друг на друга. Ему нужно, нужно было наконец высказать это. Всё, что копилось годами и взорвалось сегодня. — Я был уверен, что со мной что-то не так, — голос Джареда внезапно дрогнул, и его лицо исказилось. Старая, знакомая боль, тень всех тех лет одиночества и ощущения уродства, на мгновение нахлынула с новой силой, запустив перед глазами яркие, мучительные картинки. Слезы, предательские и жгучие, выступили на глазах, готовые пролиться. — По-настоящему не так. Я думал, что я… Но Шеннон не дал ему договорить. Он не стал утешать словами, а просто наклонился и снова мягко, но настойчиво накрыл его губы своими, растворяя начинающуюся дрожь в новом поцелуе. И та боль, что только что сжимала его горло, отступила, испарилась под этим прикосновением. Он вздохнул в губы брата, и слезы так и не покатились. Вместо них осталось только тепло, и влажность поцелуя, и головокружительное знание: прошлое больше не имеет над ним власти. Пока Шеннон здесь, пока он целует его — той боли просто нет места. — …а оказалось, ты тоже… — продолжил он уже другим, более твердым голосом, когда они снова разъединились. Слова о прошлом потеряли свою остроту. Он просто констатировал факт, глядя на него распахнутыми, ясными глазами. — Ты же не уйдешь? — вырвалось у него, и в голосе прозвучал детский, наивный страх. Шеннон отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть на него. В его глазах была усталость, тяжесть, но и непоколебимая решимость. — Я уже пытался. Не получилось. Больше не буду пытаться. Этого было достаточно. Джаред снова и снова возвращался к его губам, как к источнику жизни. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были и вопросом, и ответом, и благодарностью. Дистанция, которую он пытался преодолеть годами, исчезла. Оставалось только это — тепло Шеннона под пальцами, его вкус, прерывистое дыхание и понимание, что отойти, разомкнуть объятия сейчас выше его сил. Джаред чуть ли не рыдал от этой невозможности, от этого избытка, целуя его снова и снова, словно пытался запечатлеть эту реальность навсегда, вживить её в саму свою плоть. Но скоро судорожное, отчаянное притяжение начало переплавляться во что-то иное. Во что-то жадное, влажное, намеренно тягучее. Шеннон вел, и Джаред тонул в этом темпе, позволяя языку брата исследовать свой рот, отвечая той же жаркой, тяжелой глубиной. Одна ладонь Шеннона скользнула на поясницу, прижимая его ближе, и Джаред почувствовал через слои ткани твердое давление, от которого у него потемнело в глазах. Другая двинулась вверх, под его футболку. — Мне казалось, это грех, — тихо прошептал он, и Шеннон в ответ прикусил мочку его уха, заставив вздрогнуть. — Отвратительно. Аморально. Что я урод, — поцелуй в шею, горячий и влажный, заглушил это слово. — А ты… ты такой же, как и я, — выдохнул Джаред со смесью ужаса и ликования, и Шеннон, наконец, рассмеялся — низко, хрипло, прямо у него на коже. — Да, — просто сказал он, возвращаясь к его губам. — Да, Джей. Такой же. Прикосновения теплых, шершавых ладоней к его коже были словно удары тока, они разжигали в паху пульсирующую волну. Джаред бессознательно прижался всем телом к брату, и его бедра, совершили легкое, потирающее движение о его ногу. Сдавленный стон вырвался из его горла и был тут же проглочен их поцелуем. Шеннон прижал его к себе еще сильней и Джаред вздрогнул, выгибаясь, издав тонкий, жалобный звук, нечто среднее между стоном и хныканьем. Это было непроизвольно, это было от переизбытка всего, от того, что нервы взрывались под этим касаниями, таким желанным и таким пугающе новым. Шеннон тут же прижался к его губам сильнее, почти заглушая этот звук. — Тихо, Джей, — его шепот был обжигающе горячим и влажным в уголке его рта. — Тише. Мама внизу. Она может… зайти. Мысль была как ушат ледяной воды, но странным образом она не охладила пыл, а лишь подлила масла в огонь, превратив его в нечто запретное и оттого еще более сладостное. Восторг, страх и возбуждение сплелись в тугой, болезненный узел. Джаред, тяжело дыша, кивнул, прижавшись лбом к его плечу. Он понимал и правда пытался сдержаться. Но всё его тело дрожало от потребности, от необходимости подтвердить, что это реально. Шеннон медленно, почти нежно, провел рукой по его бедру, чувствуя, как тот вздрагивает. Его ладонь скользнула вниз, к пряжке ремня, и с неожиданной ловкостью расстегнула ее. Затем его пальцы нашли язычок молнии и потянули вниз. Джаред замер, затаив дыхание, глаза широко распахнулись в темноте. Когда рука брата проникла внутрь и обхватила его через тонкую ткань боксеров, он не смог сдержаться. Резкий, громкий стон вырвался из его губ, эхом разносясь в тишине комнаты. Шеннон среагировал мгновенно. Его свободная рука резко поднялась и накрыла рот, заглушая звук. Ладонь была твердой, пахла мылом и едва уловимо запахом его кожи. — Тихо, — снова прошептал он ему на ухо. — Я сказал, тихо… Но для Джареда это уже было невыносимо. Ощущение руки брата на его паху, и одновременно его ладони, прижимающейся к его губам, заставляя его молчать, стало последней каплей. Риск быть обнаруженными, прямая, нефильтрованная стимуляция и вкус его кожи на губах создали взрывоопасную смесь. Его глаза закатились, тело выгнулось в судорожной дуге, лопатками прижимаясь к стене. Волна накатила на него с такой стремительной, ослепляющей силой, что у него потемнело в глазах. Он кончил, беззвучно крича в ладонь Шеннона, его ноги подкосились, и он бы рухнул, если бы не брат, который продолжал держать его, прижимая к стене. Он осел, прижимаясь всем телом к Шеннону, дрожа в мелкой, посторгазменной дрожи, его дыхание было прерывистым и горячим сквозь пальцы. Стыд и восторг сплелись в тугой, неразрывный узел. Шеннон медленно убрал руку от рта, затем другую — из его джинсов. Он не отпускал, давая время прийти в себя. — Вот черт, — тихо выдохнул он, и в его голосе слышалась смесь удивления, тревоги и чего-то невероятно нежного. — Это было быстро. Джаред мог только мычать, пряча заалевшее лицо в его шее. Ему было стыдно до слёз, но одновременно он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и очистили от всей накопившейся грязи и боли. — Шенн, я… Прости, — прошептал он, голос был хриплым и сломанным. — Всё нормально, — Шеннон провел чистой рукой по его взъерошенным волосам, потом неловко вытер другую о свою же футболку. — Просто… в следующий раз постарайся быть тише. Или мы дождемся, когда дома никого не будет. В следующий раз. Эти слова повисли в воздухе, наполненные таким обещанием, что у Джареда снова закружилась голова. Он кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, и просто прижался к нему, слушая, как бьется его сердце — единственный устойчивый звук в его внезапно перевернувшемся мире. Шеннон мягко оторвал его от стены, по прежнему прижимая к себе, и направил к кровати. Джаред шел покорно, как во сне, его ноги подкашивались. Они сделали несколько шагов в темноте, и Шеннон аккуратно уложил его. Пружины жалобно скрипнули. — Тут не так слышно, как у двери, — прошептал Шеннон, его голос был густым и темным, как патока. — Но все равно тихо, хорошо? Джаред кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он лежал, глядя на брата, который нависал над ним, его силуэт вырисовывался на фоне лунного света из окна. Сердце Джареда бешено колотилось, предвкушая новое прикосновение. Шеннон опустился на простынь рядом, но не ложился, а словно изучал его. Пальцы медленно провели по линии челюсти Джареда, заставив того сглотнуть. Потом он наклонился и снова прикоснулся к его губам. На этот раз поцелуй был другим — нежным, исследующим, почти невесомым. Он скользнул по уголку губ, затем по щеке, к виску. Каждое касание было обжигающей каплей, оставляющей след на его коже. Джаред закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Его тело, которое только что взорвалось от одного прикосновения, снова отзывалось на ласку горячей волной. Он чувствовал, как внутри него опять загорается знакомый, навязчивый огонь. Он был возбужден, снова, так быстро, что это казалось нелепым и стыдным, но остановиться было невозможно. Его руки поднялись, чтобы коснуться Шеннона, но тот мягко отстранил их, прижав к матрасу. — Лежи спокойно, — прошептал он ему в губы. — Дай мне. Джаред послушно опустил руки, чувствуя, как дрожь волной пробегает по всему телу. Шеннон снова поцеловал его, уже глубже, его язык скользнул внутрь, и Джаред ответил ему с той же неумелой, но жадной страстью. Он чувствовал, как его собственное желание нарастает, становится все более настойчивым, более физическим. Он потерся пахом о бедро брата, ища трения, и тихо застонал, когда тот ответил ему легким, ритмичным давлением. — Ох, ты снова готов… — Шеннон выдохнул, его губы были влажными и горячими у самого его уха. — Такой отзывчивый. Джаред мог только кивать, его разум тонул в море ощущений. Стыд смешивался с восторгом, создавая опьяняющую смесь. Он был полностью в чужой власти, и это было одновременно страшно и невероятно сладко. Шеннон не заставил себя ждать. Его губы снова нашли губы Джареда, но теперь в них была не только нежность, но и властная уверенность. Он как будто заново открывал для себя их форму, их податливость. Одна его рука продолжала прижимать запястье Джареда к матрасу, а другая скользнула под его футболку, по животу, заставив мышцы напрячься и задрожать. Джаред издал тихий, сдавленный звук прямо в рот. Ему казалось, что каждое прикосновение оставляет на его коже огненный след. Он был полностью обнажен эмоционально, а теперь и физически — его тело раскрывалось под пальцами брата, как книга, которую тот читал впервые, но интуитивно понимал каждое слово. Шеннон оторвался от его губ, его дыхание было прерывистым. В лунном свете его глаза блестели, как у хищника. — Приподнимись, — тихо скомандовал он. Джаред, послушный и завороженный, позволил ему стянуть с себя футболку и джинсы. Прохладный воздух комнаты обжег горячую кожу, но его тут же снова накрыло теплом тела Шеннона. Тот снова приник к его губам, а его рука на этот раз смело опустилась вниз, накрыв его напряженную плоть через влажную ткань боксеров. Джаред застонал, громче, чем в прошлый раз, и Шеннон снова прикрыл его рот своей ладонью, но теперь это было не для того, чтобы заставить замолчать, а как игра. Джаред прикусил его ладонь, чувствуя солоноватый вкус пота на языке, пытаясь заглушить собственные звуки, его бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению. — Тише, тише, — шептал Шеннон, его губы скользили по скулам Джареда, оставляя влажные, горячие следы. Пальцы наконец скользнули под резинку боксеров и проникли внутрь. Кожа к коже. Джаред взвыл в его ладонь, его глаза закатились. Он был так возбужден, так чувствителен, что каждое движение пальцев отзывалось в нем электрическими разрядами. Шеннон медленно оторвался от его губ, напоследок лизнув нижнюю, его дыхание расходилось горячим веером по коже. Поцелуи переместились на челюсть, затем вниз, к чувствительной шее. Он нежно прикусил кожу у основания горла — не больно, но достаточно, чтобы все нервы Джареда взвыли. А потом… потом он широко и влажно провел по этому месту языком, как бы смазывая невидимую отметину. Джаред крупно вздрогнул, разрываясь между этими губами на шее и рукой в паху. Это было слишком. Слишком интимно, слишком животно. Мозг отключился, превратившись в белый шум, из горла вырвался потерянный, глубокий стон, которого он сам не узнал. Он был просто сгустком перегруженных нервных окончаний. — Шенн… — голос был хриплой мольбой, полной отчаяния и наслаждения. — Боже, пожалуйста… Он не знал, о чем просил. О большем? О том, чтобы это никогда не заканчивалось? О том, чтобы его просто не разорвало на части от этого напряжения? Шеннон, кажется, понимал без слов. Он снова поцеловал его, глубоко и властно, заглушая его стоны, а его рука ускорила движение. Джаред задрожал, судорожно вцепившись в простынь, полностью отдаваясь на волю брата. Он был на грани, его мир сузился до этой кровати, до этого человека, до этого всепоглощающего ощущения, которое вот-вот должно было взорваться. И оно взорвалось. Белая, немая вспышка, которая на мгновение лишила его слуха и зрения. Он кончил, содрогаясь в немом крике, его пальцы впились в предплечье Шеннона, оставляя красные полосы. Он лежал, прижавшись лицом к его плечу, пытаясь отдышаться, собрать рассыпавшиеся осколки себя. Стыд и блаженство вели внутри него тихую, изнурительную войну. Через какое-то бесконечное количество минут Джаред наконец смог медленно, с усилием, приоткрыть глаза, и его взгляд упал на брата. Тот чуть отстранился, его профиль был освещен тусклым светом с улицы. Он поднес к губам свою левую руку. Ту самую, которая скользнула под резинку его боксеров. И он… облизнул её. Медленно, сознательно, кончиком языка провел по подушечкам пальцев, собирая светлые вязкие капли. Это было настолько шокирующе, настолько неприлично и при этом невероятно эротично, что у Джареда просто отключился мозг. В голове не осталось ни единой связной мысли, только белый шум и это жгучее, завораживающее зрелище. Шеннон повернул голову и встретился с его взглядом. Его глаза в полумраке казались черными, бездонными. Он не улыбался, не шутил. Он просто смотрел на Джареда, и в его взгляде была та же самая темная, одержимая серьезность. Он облизнул губы, все еще глядя прямо в его голубые, широко распахнутые глаза. — Это ты, — тихо произнес Шеннон, и эти два слова, сказанные его низким, хриплым голосом, обожгли Джареда сильнее любого прикосновения. Это была констатация факта и жест такой дикой, такой первобытной близости, что Джаред почувствовал, как по его коже снова пробегают мурашки, а внизу живота, к его собственному ужасу и изумлению, снова загорается знакомый огонь. Он только что кончил второй раз, а его тело уже снова отвечало на этот немой, властный вызов. Но он не мог отвести взгляд. Он был парализован этим зрелищем, этим словом, этим ощущением, что все правила, все границы между ними были не просто нарушены, а стерты в порошок просто за один вечер. Брат медленно опустил руку и наклонился, его губы, еще влажные, снова прикоснулись к рту Джареда. На этот раз поцелуй был не жадным, Шеннон словно пробовал его на вкус. И Джаред позволил. Он позволял всё. Потому что в этом безумии была своя, совершенная и ужасающая, логика. Но она была слишком огромна, чтобы можно было осмыслить. Ощущение было таким всеобъемлющим, что он физически чувствовал, как его собственное тело становится ему тесным. Кожа, кости, плоть — все это было таким маленьким, слишком хрупким сосудом для того, что бушевало внутри. Его любовь, его одержимость, его благоговейный ужас и восторг — все это слилось в один сплошной, оглушительный гул, похожий на шум реактивного двигателя. Шеннон прижался губами к его шее, а Джаред просто лежал, глядя в потолок, но не видел его. Он чувствовал каждую клетку своего тела, каждый волосок на коже брата, прижатого к нему. Мысли распадались, едва успев родиться. Оставались только чистые, нефильтрованные ощущения. Близость Шеннона сводила с ума. Его тепло. Его запах, теперь смешавшийся с его собственным. Его рука, все еще лежащая на его груди. Казалось, что между ними исчезла не только одежда, но и сами границы их тел. Джареду хотелось вскрыть свою кожу и впустить его внутрь, чтобы навсегда стереть эту невыносимую черту, что отделяла его «я» от «он». Его дыхание снова участилось. Едва оправившись от предыдущего потрясения, тело уже требовало большего. Ему хотелось всего. И сразу. Прикосновений, поцелуев, боли, нежности — всего, что могло бы хоть на секунду облегчить это давящее, сладкое бремя в груди. Он перевернулся, накрыв Шеннона собой, но на этот раз его движения были лишены всякой робости. В них была яростная, отчаянная потребность. Он целовал его, впиваясь губами, языком, пытаясь вобрать в себя его дыхание, его сущность. — Шенн… — имя сорвалось с губ хриплым, разбитым шепотом. — Я не… я не могу… Он не знал, чего он не может. Перестать? Выдержать? Или, наоборот, остановиться? Его руки дрожали, когда он потянулся к подолу футболки брата, и начал судорожно дергать её наверх, пытаясь снять. Ему нужно было почувствовать его кожу под своими ладонями без всяких преград. Нужно было прижать к себе так сильно, чтобы их сердца бились в унисон. Это была не страсть, а скорей паника от осознания хрупкости этого момента, этого чуда, которое могло рассыпаться, исчезнуть в любую секунду. И он пытался ухватить его, вдавить в себя, присвоить навсегда, пока не стало слишком поздно. Шеннон не сказал ни слова. Он понял его отчаянные, беспомощные попытки стянуть с него футболку и молча помог, скинув её через голову и отбросив в темноту. И тогда их кожа встретилась. Грудь к груди, живот к животу. Джаред судорожно выдохнул, и этот выдох прозвучал как стон освобождения. Тепло. Невыносимое, живое тепло тела Шеннона обожгло его. Ему казалось, что его собственная кожа тает, сливаясь с братом. Он прижался так сильно, как только мог, словно пытался вдавить себя в него, вплавиться в его кости, в его мышцы, стать частью его. Он никогда не уйдет. Просто не сможет. Его рука, дрожащая как в лихорадке, скользнула по груди Шеннона, ощущая под ладонью рельеф мышц, шрам от старого падения с забора, биение сердца под ребрами. Сам факт того, что он может это делать, что ему позволено, сводил с ума. Его трясло как от холода, но внутри бушевал адский пожар. И тогда его пальцы наткнулись на преграду. Грубую ткань джинсов, ремень, холодную металлическую пряжку. Это была граница. Последний рубеж, отделявший его от полного, абсолютного обладания. И эта граница была невыносима. — Можно? — его голос сорвался на шепот, хриплый и разбитый. — Можно, Шенн? Пожалуйста. Он не мог сказать больше ничего, только повторял, прижимаясь лбом к его плечу, как будто в самом слове была волшебная сила: — Пожалуйста? Шеннон смотрел на него. Его глаза были серьезными, почти печальными. Он видел эту вселенскую тоску, эту разрушительную любовь, которая грозила поглотить их обоих и медленно, почти невесомо, провел рукой по его волосам, словно успокаивая дикое животное. И кивнул. Один раз. Коротко. Решительно. И Джареда будто отбросило взрывной волной. Его разум отключился. Он рухнул вниз, уткнувшись лицом в живот Шеннона, в твердый пресс, чувствуя под губами горячую кожу и легкую дрожь, пробегавшую по телу брата. Он издал какой-то несвязный, дикий звук — смесь рыдания, стона и облегчения. Мир сузился до тепла кожи под губами, до запаха его пота, до звука его дыхания где-то над головой. Он был дома. Он был там, где должен был быть. И ничто другое больше не имело значения. Джаред дрожащими руками потянул за пряжку ремня. Металл щелкнул, молния на джинсах распахнулась с резким, оглушительным в тишине звуком. Он стянул с Шеннона джинсы и бросил их на пол, его взгляд прилип к тому, что оставалось — к тонкому слою хлопка, скрывавшему его. Он не думал, просто действовал на чистом инстинкте, на той животной потребности, что выжгла в нем все остальное. Он приник к нему лицом, уткнувшись в пах, в ту самую точку, где ткань боксеров была теплее всего. И его накрыло. Запах. Концентрированный, густой, тот самый, что он украдкой ловил с его одежды. Смесь теплого мускуса, чего-то соленого, горьковатого и неуловимо сладкого. Запах его возбуждения, его жизни, его сути. Он ворвался в ноздри Джареда, ударил в мозг, заполз в легкие, вытесняя кислород. Его повело. В глазах потемнело, мир поплыл. Он схватился руками за бедра Шеннона, чтобы не рухнуть, всё тело затряслось. Это было в миллион раз сильнее, чем все его фантазии. Фантазии были безопасны. Они были его собственными созданиями. А это… это была правда. Жёсткая, неприкрытая, подавляющая своим грубым, физическим существованием. Этот запах был доказательством. Доказательством того, что брат — не идеал, не образ, а плоть и кровь. Что он здесь. И что он позволяет Джареду вот так дышать им, поглощать его. Он издал звук, похожий на рыдание, и прижался еще сильнее, вжимаясь лицом в него, пытаясь вдохнуть его глубже, навсегда впечатать в свою память. Его разум отказывался работать, оставляя только одно, пульсирующее знание: правда, мне можно, это правда. И это было одновременно самым прекрасным и самым страшным моментом в его жизни. Потому что теперь отступать было некуда. Он пересек все возможные границы. И запах брата, жгучий и влажный, стал его точкой невозврата. Дрожащие пальцы Джареда зацепились за резинку последнего барьера. Он стянул ее вниз, и тогда увидел. Он был прекрасен. Как и все в Шенноне. Напряженный, готовый, почти пугающий в своей реальности. Бледная кожа, проступающие вены, влажная, темно-красная головка, приоткрывшаяся и блестящая в скудном свете. Совершенство и в то же время что-то живое, пульсирующее, принадлежащее его брату. Джаред, затаив дыхание, протянул руку и коснулся. Кончиками пальцев. Кожа была горячей, почти обжигающей, и невероятно нежной. Он обхватил его ладонью, и неверие захлестнуло с новой силой. Ему можно. Ему позволено держать в руке самую сокровенную часть Шеннона. Разум отказывался в это верить, но тактильное ощущение было непреложным. Взгляд прилип к той самой головке, к той капле, что выступила сверху. Рот мгновенно наполнился слюной, инстинктивной, животной реакцией. Он почувствовал головокружение, его потянуло вперед, как магнитом. И из этого транса, из этого священного ужаса, его вырвал звук. Тихий, сдавленный стон. Джаред замер, его пальцы все еще сжимали брата. Он поднял глаза. Шеннон лежал, запрокинув голову, глаза закрыты, но его веки подрагивали. Его губы были приоткрыты, а на лбу выступили капельки пота. Его собственное тело было напряжено, как тетива, а бедра непроизвольно, почти незаметно, подавались навстречу его прикосновению. Этот стон значил для Джареда больше, чем все разрешения и кивки в мире. Это было доказательство, что Шеннон не просто терпит. Что он чувствует. Что он вовлечен. Что и в нем что-то происходит. И это осознание вдруг сделало их равными в этом безумии. Джаред медленно, осторожно, провел большим пальцем по влажной головке, собирая ту самую каплю. И снова услышал сдавленный вздох, почувствовал, как все тело Шеннона вздрагивает. Его голод, его восторг, его любовь — все это сконцентрировалось в одном порыве. Он наклонился, и его губы, влажные и горячие, сомкнулись вокруг головки. Вкус ударил в него, как шоковая волна. Соленый, горьковатый, совершенно чужой и в то же время до боли знакомый. Вкус Шеннона. Настоящий. Неприкрытый. Он втянул его в себя глубже, пытаясь приноровиться, его движения были неумелыми, и где-то на задворках разума заметалась мысль, что он ни разу такого не делал, что он выставляет себя на посмешище, что Шеннону может не понравится, и наверняка все его девушки делали это гораздо лучше, но все смылось волной искреннего желания и жаждой поглотить, вобрать в себя как можно больше. Его рука продолжала двигаться у основания, ладонь скользила по напряженной плоти в такт движениям его рта. Это было неловко. Зубы пару раз задели нежную кожу, и брат шипел, но не останавливал. Джаред учился. Он слышал, как дыхание Шеннона становилось все более прерывистым, как его пальцы впились в простыни, как низкий, хриплый стон сорвался с его губ и повис в воздухе, густом и плотном, как теплый мёд. — Джей… — его имя прозвучало как предупреждение и как мольба. Но Джаред не остановился. Он не мог. Он был пьян этим. Властью, которую он неожиданно обрел. Знанием, что он, своими губами и языком, может сводить с ума единственного важного для него человека. Что он может заставить его терять контроль. Он ускорился, челюсть с непривычки заныла, но тело горело, забыв о стыде, о боли, обо всем на свете. Существовал только этот ритм, этот вкус, эти звуки, которые издавал Шеннон. И тогда Шеннон сдался. Его рука легла на затылок Джареда, не толкая и не притягивая, а просто лежала там, тяжелая и влажная от пота. Его бедра начали двигаться навстречу ему, короткими, резкими толчками, уже не способные сохранять неподвижность. — Я… Джей… — его голос сорвался, превратившись в сдавленный, горловой рык. Джаред почувствовал, как тело под ним напряглось, как сталь, и понял. Он прижался губами плотнее, желая принять всё, не упустить ни капли. Горьковатая, теплая волна хлынула ему в рот, и он сглотнул, не думая, подчиняясь лишь глубинному, первобытному инстинкту обладания. Это было странно, непривычно. Слишком много, слишком быстро. Горло сжалось в рефлекторном спазме, и он закашлялся, отстраняясь, прикрывая рот рукой. — Прости, — прошептал он, чувствуя, как слёзы выступили на глазах от кашля. — Я… я не хотел… Он хотел отвернуться, скрыть своё смущение, свою неуклюжесть. Ему было стыдно. Он сделал это неправильно, испортил момент. Но Шеннон не дал, его рука мягко легла на затылок Джареда, пальцы запутались в его волосах, удерживая на месте, притягивая к себе. Джаред инстинктивно вывернулся. Губы все еще горели, рот был полон вкусом брата, и мысль о том, чтобы поцеловать его сейчас, после всего, казалась слишком огромной, слишком чудовищной. — Нет… — прошептал он, отворачиваясь, его щеки пылали. — Нет, Шенн, не надо… я же... Но Шеннон не отступил. Его рука, все еще влажная от пота, снова нашла его затылок и притянула с силой, которой Джаред не мог противостоять. Не грубо, но неумолимо. — Да, — тихо, но твердо сказал Шеннон, и его голос был хриплым от напряжения. — Да. Это не был страстный или нежный поцелуй. Он был… грязным. Правдивым. Язык Шеннона снова вошел в его рот, и Джаред почувствовал на нем свой собственный вкус, смешанный с его, Шеннона, спермой. Горько-соленый, откровенно сексуальный, неприкрытый вкус того, что только что произошло. Это было так интимно, что граничило с порнографией. Это было признание всего. Принятие всего. И снова у Джареда потемнело в глазах. Его сопротивление испарилось, растворившись в этом шокирующем, всепоглощающем контакте. Ему казалось, что уже было всё, они достигли предела, что сильнее, глубже тех ощущений просто не может быть. Но Шеннон снова доказал ему, что он ошибся. Его поцелуй стал глубже, медленнее, более осознанным. Он как будто заново знакомился с его ртом, но теперь зная его самым сокровенным образом. Его руки скользнули по его щекам, большие пальцы провели по скулам, и в этом прикосновении была странная, сокрушительная нежность, которой Джаред не ожидал и которую не мог вынести. Он издал сдавленный звук, нечто среднее между стоном и плачем, и его тело обмякло, полностью сдаваясь. Каждый раз, когда ему казалось, что он достиг дна, брат открывал новую бездну. Каждый раз, когда он думал, что не может быть сильнее, больнее, ближе — Шеннон доказывал обратное. И этот поцелуй, грязный, но такой нежный был самым сильным потрясением из всех. Потому что в нем не было места фантазиям. Была только шокирующая, мучительная и прекрасная правда их новой реальности. От этого понимания у Джареда перехватило дыхание, и он почувствовал, как по его телу снова, предательски, пробежала знакомая волна жара. Его нервные окончания, еще не остывшие после предыдущего взрыва, снова вспыхнули. Он слабо застонал в поцелуй, его руки вцепились в плечи Шеннона, и он ощутил, как в его паху начинает назревать знакомое напряжение. Шеннон почувствовал это. Он оторвался, его губы блестели, а в глазах стояло темное, понимающее удовлетворение. Его рука скользнула вниз и легла на пах Джареда, на явную, уже формирующуюся выпуклость. — Снова? — прошептал он, и в его голосе звучала легкая, почти властная нежность. — Так быстро? Джаред мог только кивнуть, захлебываясь от стыда и возбуждения. Его тело, такое отзывчивое на брата, предавало его снова и снова, но сейчас это предательство было сладким. Он был полностью во власти Шеннона, и это осознание, что он видит его таким, знает его насквозь, принимает даже это, его ненасытность, его мгновенную реакцию, было самым мощным афродизиаком. — Это… это из-за тебя, — тихо выдохнул он, прижимаясь лбом к его плечу. — Всегда только из-за тебя. Ладонь Шеннона легла на него поверх ткани нижнего белья, и Джаред вздрогнул. Ткань была влажной, липкой от его же собственного семени, и этот факт должен был вызывать жгучий стыд. Но рука Шеннона, твердая и уверенная, стирала все мысли, кроме одной: он касается меня. Снова. Ему не противно. — Вот же… — тихо прошептал Шеннон, наконец полностью стянув с Джареда боксеры и обхватив его. От возбуждения, от прошлой спермы, все было влажное и скользкое, и прикосновение казалось невыносимо интенсивным. Каждое движение руки брата было как удар тока — болезненно-сладким, заставляющим его тело выгибаться. Джаред бессильно застонал, запрокинув голову. Это было слишком. Слишком приятно, слишком прямо, слишком много. Шеннон наклонился и снова поймал его губы в поцелуе. Это был медленный, глубокий поцелуй, отвлекающий и в то же время усугубляющий все в тысячу раз. Язык повторял ритм руки, и Джаред терял остатки контроля. И тогда Шеннон убрал руку. На мгновение Джаред застонал от потери, но тут же почувствовал, как палец скользнул по щелочке на головке его члена. Легкое, целенаправленное, почти невесомое движение. Этого оказалось достаточно. Взрыв был стремительным и ослепляющим. Его тело сжалось в тугой, сокрушительной судороге. Он не успел издать ни звука, только беззвучно открыл рот в поцелуе, его глаза закатились. Волна горячей влажности снова накатила, заливая руку Шеннона и его живот, уже не так сильно, чем в прошлые разы. Он кончил, дрожа, как в лихорадке, его легкие судорожно хватали воздух. Сознание уплывало, затуманенное переизбытком удовольствия. Он бессильно распластался на брате сверху, дыхание брата было ровным и глубоким где-то у уха, его рука тяжело лежала на талии Джареда, властно и успокаивающе. Джаред прижимался к нему, вдыхая его запах — теперь знакомую смесь пота, кожи и чего-то неуловимо своего, домашнего. Его веки тяжелели, тело было расслаблено и приятно ломило после всего, что произошло. Он чувствовал каждую точку соприкосновения: грудью, бедрами, сплетенными ногами. Это было так ново, так непривычно — быть так близко к другому человеку. К нему. И тогда, уже на грани сна, его пронзила последняя, ясная мысль — он остался. Шеннон не поднялся, не ушел в свою кровать. Не отстранился, а остался здесь, в его узкой постели, рискуя тем, что утром их застанут вместе. Рискуя всем. Эта мысль наполнила Джареда таким теплым, тихим счастьем, что он чуть не расплакался снова. Он прижался губами к ключице брата, ощущая под ними ровный, спокойный пульс. Он остался со мной