Часть 4
1 мая 2026 г., 13:58
Лучи утреннего солнца, яркие и наглые, пробились сквозь щель в шторах и упали прямо на лицо Джареда. Он поморщился, пытаясь отвернуться, и в этот момент осознание ударило его, как обухом по голове. Его кровать. Она была... другой. Меньше. Теплее. И запах. Густой, теплый, знакомый до боли — запах кожи, пота и чего-то неуловимого, что было чистым Шенноном. Он был везде. Он заполнял его легкие. Джаред лежал, уткнувшись лицом в бок брата, всей щекой прижимаясь к горячей, гладкой коже, губами касаясь его рёбер.
И на него обрушились воспоминания. Не постепенно, а одним сплошным, оглушительным потоком. Подворотня. Губы. Руки, блуждающие по телу. Тепло ладоней. Его собственные стоны, которые он не узнавал. Ощущение полного, абсолютного растворения в другом человеке. Как он судорожно цеплялся за спину брата. Жар. Сладость. Стыд.
Джаред замер, перестав дышать.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что он испугался, что сейчас разбудит Шеннона. Он боялся пошевелиться. Боялся открыть глаза. Боялся, что сейчас проснется в своей кровати, один, и обнаружит, что это был лишь жестокий, но такой сладкий сон.
Но он уже проснулся. И реальность была здесь.
Он медленно, осторожно, открыл глаза и поднял взгляд вверх.
Брат спал. По-настоящему спал, беззащитный и спокойный. Его лицо, обычно напряженное, было расслаблено, губы чуть приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он лежал на спине, откинув одну руку в сторону, а второй прижимал Джареда к себе, не отпуская даже во сне.
И Джаред понял, что замер в ожидании. Что будет, когда Шеннон проснется? Оттолкнет? Вскочит с кровати с проклятиями? Или... или его рука так и останется лежать на его спине? Он не знал. И впервые за долгое время эта неизвестность не разрывала его на части. Потому что прямо сейчас, в эту секунду, он был здесь. В своей постели и в его запахе. Под его рукой. Он медленно, чтобы не разбудить, прижался губами к его коже. Просто прикоснулся. Я был здесь. Это случилось.
Затем осторожно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по предплечью Шеннона, по нежной коже внутренней стороны локтя, и замер, когда тот вздохнул во сне, но не проснулся. Тепло и тяжесть брата были одновременно успокоением и пыткой. Джаред лежал, затаив дыхание, ожидая, когда он проснется, но его собственное тело, вспомнив, что было вчера, начало предательски реагировать на их близость. Утреннее возбуждение, тупое и настойчивое, запульсировало в нем, прижимаясь к теплому бедру Шеннона. Он пытался игнорировать это, вжиматься в матрас, но потребность была сильнее. Он сделал крошечное, почти незаметное движение, потеревшись о простыню. Затем еще одно. От стыда вспыхнули щеки, но волны слабого, приглушенного удовольствия заставляли продолжать.
Он зажмурился, стараясь делать это бесшумно, погруженный в свой собственный, украденный маленький ад. Но движение не осталось незамеченным. Брат заворчал что-то невнятное сквозь сон. Его рука, лежавшая на спине Джареда, скользнула вниз, к его пояснице, и притянула ближе, прижимая к себе. Джаред ахнул, когда его возбужденный член впился уже не в простыню, а в твердую мышцу бедра Шеннона. Контраст был настолько резким, так ошеломляюще реальным, что он зажмурился, прикусив губу.
— Что же тебе не спится-то, — пробормотал Шеннон, его голос был низким и хриплым от сна. Он даже не открыл глаз, просто прижал Джареда к себе, как большую подушку, его дыхание ровной, горячей волной осело на волосах.
И это было всё. Никакого отторжения. Никакого осуждения. Только сонное, инстинктивное принятие. Его твердое бедро оставалось под ним, пассивное, но позволяющее. Джаред замер, всё тело вздрагивало от каждого их общего вдоха, от каждого пульсирующего удара крови в его собственном паху. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент, когда Шеннон, даже не проснувшись до конца, держал его так просто, так естественно, как будто так и должно было быть. Он прижался лицом к его груди, пытаясь удержать в себе это дикое, стремительное чувство — смесь животного желания и такой всепоглощающей нежности, что ему снова захотелось плакать. Шеннон был здесь. И он не отпускал.
— Шенн... — прошептал Джаред, его голос задрожал от натянутой струны внутри.
Тот медленно открыл глаза и они, затуманенные сном, сфокусировались на его лице. В них не было ни удивления, ни отвращения. Было медленное, тягучее понимание. Он не сказал ни слова, но его рука скользнула с поясницы вниз, ладонь легла на ягодицу Джареда и сжала её, снова притягивая его ближе. Воздух вырвался из легких Джареда с шипением. Его собственные руки впились в плечи Шеннона, цепляясь за них, как за якорь. Расстояние между ними исчезло. Он чувствовал каждую пульсацию своего тела, каждую ответную волну напряжения в теле брата. Это было грубее, чем вчера. Более примитивно. Без нежности, без сомнений. Шеннон приподнялся и прижался ртом к его шее, не целуя, а скорее прикусывая кожу, оставляя влажный, горячий след. Он двигал бедрами уже осознанно, ритмично, создавая трение, от которого у Джареда всё плыло.
— Не шуми, — снова прошептал Шеннон ему в ухо, но теперь в его голосе была не сонная ласка, а хриплый приказ. — Просто чувствуй.
Джаред уткнулся лицом в его шею, позволяя ему всё, его тело вздрагивало в такт этим резким, требовательным толчкам. Стыд сгорел дотла, оставив после себя только всепоглощающее, ослепляющее ощущение правильности происходящего. Он кончил быстро, с тихим, надорванным стоном, впиваясь пальцами в его руки. Его тело обмякло, но Шеннон не останавливался еще несколько секунд, его собственное дыхание сорвалось на низком, гортанном рыке, прежде чем он замер, тяжело дыша, все еще прижимая Джареда к себе. Они лежали так, в полной тишине, нарушаемой только их хриплым дыханием. Потом Шеннон медленно ослабил хватку, но не отстранился. Он остался лежать, спряв лицо в волосах Джареда. А тот пытался выровнять дыхание, ощущая остывающую липкость между ними и просто смотрел, как солнечный луч медленно ползет по руке брата, подсвечивая золотом мельчайшие волоски. Слушал его дыхание. Вдыхал его запах, смешанный с запахом его постели.
Мир за окном был таким же цветным, как и всегда. Но сегодня эти краски не казались ему насмешкой. Они были просто фоном. Главное было здесь, в этой комнате, в его кровати. Теплый, дышащий, настоящий Шеннон. И его собственное тихое, беззвучное удивление тому, что кошмар одиночества, наконец, закончился.
Брат наконец шевельнулся, его дыхание сбилось, и он, медленно перевернувшись, потянулся. Нежно, почти лениво. Затем он провел большим пальцем по щеке Джареда, по линии под глазом, словно стирая невидимые следы сна.
— Утро, — прошептал он, и его голос был хриплым от сна.
Джаред не мог ответить. Он мог только кивнуть, чувствуя, как в горле снова встает комок. Он был так переполнен, так хрупок, что боялся, что одно неверное движение и он разобьется на тысячи осколков. И тогда Шеннон приподнялся на локте, и его губы коснулись губ Джареда. Этот поцелуй не был похож на вчерашние — жадные, властные, полные отчаяния и страсти. Этот был мягким, нежным, подтверждающим реальность. Джаред закрыл глаза, и слезы все-таки покатились. Он не пытался их сдержать. Шеннон чувствовал их и лишь глубже, нежнее целовал его, словно выпивая эту боль и это счастье.
— Мальчики! Завтрак на столе! — голос мамы, звонкий и обыденный, пробился сквозь дверь и разбил купол их утра вдребезги.
Они замерли, губы все еще соприкасались. Магия мгновенно рассеялась, уступив место холодному, тошному страху. Шеннон оторвался первым и потянулся к влажным салфеткам, быстро стирая сперму с их бедер.
— Одевайся, — тихо скомандовал он, снова став старшим братом, тем, кто держит ситуацию под контролем.
Они молча, почти не глядя друг на друга, поднялись и начали натягивать чистую одежду. Каждое движение казалось громким, предательским. Шеннон нашел чистую футболку, натянул ее. Затем подошел к Джареду, который застегивал джинсы дрожащими пальцами.
— Джей, послушай, — брат взял его за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его взгляд был серьезным, почти суровым. — Внизу... никаких взглядов. Никаких прикосновений. Ничего. Ты меня понял?
Джаред кивнул, сглатывая. Он понял. Он всё понял. Но это понимание легло тяжелым камнем где-то в желудке. Шеннон отпустил его и направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда Джаред не выдержал. Это было сильнее его. Сильнее страха, сильнее осторожности. Счастье, огромное и неуместное, переполняло его, требовало выхода.
— Шенн, — позвал он тихо.
Тот обернулся. И в этот момент Джаред сделал шаг вперёд, схватил его за ворот футболки, потянул к себе и быстро, по-воровски, прижался к губам. Это был короткий, стремительный, сумасшедший поцелуй. Без искусства, только на чистом порыве. И он тут же отпрянул, с глазами полными ужаса и восторга от собственной смелости. Шеннон застыл на месте, его глаза широко распахнулись. Но вместо гнева или упрёка, он медленно поднял руку и провёл большим пальцем по своим губам, словно сохраняя это ощущение.
— Какой дерзкий, — произнёс он на выдохе, и в его голосе послышался смех и что-то гордое. — Теперь пойдем, пока мама не поднялась к нам сама.
Он спустился первым, а Джаред стоял, привалившись спиной к косяку, и слушал его удаляющиеся шаги. Губы всё ещё горели. Он сглотнул, вытер рукавом последние следы сна на лице и сделал глубокий вдох, мама ждет, что сегодня он будет таким же как и вчера. А вчера Шеннон был для него всего лишь братом.
Завтрак был пыткой и блаженством одновременно. Джаред сидел напротив Шеннона, и каждый взгляд на него вызывал новый прилив тепла, которое разливалось по всему его телу, заставляя едва сдерживать глупую, счастливую улыбку. Он пытался есть, но каша казалась ему безвкусной по сравнению со вкусом Шеннона на его губах. Он чувствовал себя так, будто внутри него взорвалось солнце, и теперь его осколки светятся сквозь кожу. Он пытался, но не мог этого скрыть. Счастье было слишком новым, слишком огромным. Оно пульсировало в нём с каждой каплей адреналина, заставляя его пальцы дрожать, когда он подносил ложку ко рту, а глаза сиять.
Мама, стоя у плиты, повернулась к ним. Ее взгляд скользнул по Шеннону, а затем остановился на Джареде. Она улыбнулась, мягко и с облегчением.
— Ну наконец-то, — сказала она, переворачивая бекон. — А то я уж думала, вы друг с другом до конца семестра разговаривать не будете. Рада, что вы помирились.
Эти слова, такие простые и такие далекие от истины, обожгли Джареда. Он почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он потупил взгляд, но не мог сдержать улыбки, которая рвалась наружу. Помирились. О, да. Они определенно «помирились».
— Да, мам, — пробормотал он, и его голос прозвучал странно звонко. — Всё в порядке.
— Прекрасно, — ответила мама, разливая чай. — Не видела тебя в таком хорошем настроении уже лет сто. Видимо, сон пошёл на пользу.
— Да, — тут же подхватил Шеннон, его голос был ровным, но взгляд, брошенный на Джареда, был тёплым и предупреждающим. — Выспался, видимо. Перестал хмуриться, как сыч.
Джаред опустил глаза в тарелку.
— Все нормально, — пробормотал он. — Просто... правда хорошо выспался.
Он бросил быстрый взгляд на Шеннона. Тот не смотрел на него. Он методично, с невозмутимым видом, намазывал масло на тост, но его челюсть была слегка напряжена.
— Не «просто», — не отступала мама, садясь за стол. — Ты обычно утром как сомнамбула, а сегодня... будто тебе подарили велосипед. У тебя что, все контрольные отменились?
Она улыбнулась, пытаясь шутить, но ее взгляд оставался изучающим.
— Нет, — Джаред заставил себя рассмеяться, и звук вышел неестественным, фальшивым. — Настроение хорошее и всё.
Он почувствовал, как нога Шеннона под столом нашла его и слегка нажала. Предупреждение. Успокойся.
— Хорошее настроение — это прекрасно, — мама отхлебнула кофе, все еще глядя на него с легким недоумением. — А может, ты наконец встретил какую-нибудь милую девочку и влюбился?
Джаред поперхнулся своим соком. Кашель вырвался у него неконтролируемо, спазматический и громкий. Он почувствовал, как горит все его лицо.
— Мам, — резко вступил Шеннон. — Отстань от него. Может, ему просто нравится, что на улице солнце.
Мама замолчала, посмотрела на Шеннона, потом снова на Джареда, и в ее глазах мелькнуло что-то более сложное, чем простое любопытство. Легкая озадаченность. Как будто она видела кусочек паззла, но не могла понять, от какой он картины.
— Ладно, ладно, — сдалась она, поднимаясь, чтобы унести свою тарелку. — Рада за твое настроение, дорогой. Только смотри, чтоб оно не прошло к первому уроку.
Она ушла в гостиную, и на кухне повисла напряженная тишина. Джаред сидел, сгорбившись над тарелкой, пытаясь заставить свое сердце биться спокойнее. Он снова посмотрел на Шеннона. Тот наконец встретился с ним взглядом. И в его глазах Джаред прочитал не упрек, а то же самое, что чувствовал сам — головокружение от риска, страх и эту пьянящую, запретную близость, которая была теперь их общим секретом. Он улыбнулся. Слегка, только уголком губ. И Шеннон, после паузы, ответил ему тем же. Мимолетным, почти невидимым кивком.
Завтрак продолжался. Джаред больше не сиял так открыто, но тихое, глубокое счастье никуда не делось. Оно сидело в нем теплым, живым комком, напоминая, что самый лучший в мире человек был сейчас рядом с ним. И что, возможно, им удастся это сохранить. Пусть и в тени.
Дверь в их комнату едва успела захлопнуться. Отзвуки голоса матери и запах завтрака еще витали в воздухе, но для Джареда уже ничего не существовало, кроме Шеннона, его спины, его затылка, его дыхания. Правила, установленные час назад, испарились, сгорели в адском пламени, которое пожирало его изнутри. Он не думал. Он действовал на чистом, животном инстинкте. Он рванулся вперед, схватил Шеннона за плечи, развернул и с силой прижал к шкафу. Дерево глухо стукнуло. Прежде чем брат успел издать звук, Джаред уже был на его губах. Грубо, жадно, без всякой нежности.
И Шеннон ответил. Его губы встретили Джареда с тихим стоном, который говорил больше любых слов. «Да. Я помню. Я не могу забыть». Его руки, впились в плечи, притягивая ближе, сильнее, пока между ними не осталось и просвета. Створка шкафа глухо загудела от их веса. Этот поцелуй был другим. Не украдкой, не робким. В нем была вся грубая, неприкрытая правда того, что они сделали. Язык Шеннона был таким же требовательным, его дыхание таким же сбитым. Он отвечал ему со страстью, словно прорвалась плотина, сдерживавшая в нем что-то дикое и темное.
— Здесь — выдохнул Джаред, его слова терялись в их губах. — Здесь же можно?
В ответ Шеннон лишь глубже впился в его рот, его руки скользнули под футболку Джареда, ладони прижались к его спине, впиваясь в кожу так, что останутся синяки. Он не просто позволял. Он брал. Его бедро уперлось в пах Джареда, и тот застонал, потерянно и ломко, от этого ясного, недвусмысленного давления.
— Да, — хрипло прошептал Шеннон, и это одно слово значило все. Да, здесь можно. Да, я хочу. Да, я твой.
Он отстранился и провел большим пальцем по блестящей нижней губе Джареда, смазывая их общую слюну.
— Но не сейчас... сейчас нам надо идти.
Джаред кивнул, его сердце колотилось от ликования. И пока они собирали рюкзаки, украдкой касаясь рук и обмениваясь взглядами, полными нового, общего секрета, он понимал, что их мир перевернулся окончательно. И обратного пути не было.
***
Школа в тот день была как сон, пропущенный через плотную, серую марлю. Голоса учителей доносились до Джареда приглушенно, словно из-под толстого слоя ваты. Он механически записывал формулы, перелистывал страницы учебников, кивал, что-то отвечал, но слова не складывались в смысл. Его мозг отказывался обрабатывать информацию, все его вычислительные мощности были заняты одним — Шенноном. Его тело, его нервы, всё его существо осталось там, в их утренней комнате, у шкафа, в плену того поцелуя. Он физически чувствовал на губах давление, на спине следы от пальцев. Весь мир за пределами их дома казался ненастоящим, плоской декорацией. На каждой перемене он выскальзывал из класса и бродил по коридорам, лихорадочно выискивая в толпе одну-единственную фигуру. Он не хотел разговаривать. Не хотел приближаться. Ему нужно было просто увидеть. Удостовериться, что брат все еще здесь, в этом же здании, что он не испарился, не оказался миражом. И когда он наконец находил его — у шкафчиков, в столовой, смеющимся с кем-то из друзей, то по телу Джареда прокатывалась волна слабости, смешанной с облегчением. Он прислонялся к стене и несколько секунд просто дышал, глядя на него. На его жесты, на его улыбку, такую свободную и непринужденную. И в этот момент его охватывала странная смесь гордости и ревности. Он мой. Никто из вас не знает, какой он на самом деле. Каким он бывает со мной. Один раз Шеннон почувствовал его взгляд. Он обернулся, и их глаза встретились через толпу. Всего на секунду. Но в его глазах не было ни удивления, ни раздражения. Был лишь быстрый, едва заметный кивок. Почти неуловимое поднятие брови. Я тебя вижу. Я здесь. И этого было достаточно. До следующей перемены. Он скучал по нему. Физически. Как будто кто-то вынул из груди что-то важное и унес с собой. Эта тоска была острее и реальнее любой боли, которую он испытывал до этого. Он хотел снова почувствовать его руки на своей коже, его дыхание на своем лице. Хотел убедиться, что утро не было сном. Ему было мало. Мало этих украдкой брошенных взглядов на перемене. Всё его существо требовало повторения. Требовало снова ощутить ту полную, всепоглощающую близость, когда мир сужался до размера их кровати, а Шеннон был его единственной реальностью. Он получил брата. Не кусочек, не намёк, а всего. И этот дар был подобен сильнейшему наркотику. Всё то, что он раньше давил в себе, вырвалось наружу и бушевало в крови, затуманивая разум сладкой, навязчивой мелодией: Он твой. Он хочет тебя. Это возможно. Джаред не помнил, что он ел на ланч. Не помнил, какие задания ему задавали. Весь день был одним долгим, томительным ожиданием. Ожиданием звонка. Ожиданием момента, когда можно будет выйти за ворота школы и наконец пойти домой. Туда, где их комната, где на полу все еще валялась вчерашняя одежда, где стены хранили эхо их стонов и шепотов. Он был в школе, но его душа, его сердце, каждая клеточка, способная чувствовать, уже были дома. И он знал, что Шеннон, каким бы спокойным и нормальным не казался, чувствовал то же самое. Эта невидимая нить между ними натянулась до предела, и ее вибрация заглушала все остальные звуки мира.***
Дома было пусто и тихо. Мама еще на работе, брат до сих пор в школе. Джаред бросил рюкзак у двери, не раздумывая, как лунатик, прошел в их комнату. Его взгляд даже не скользнул по собственной кровати. Он подошел к кровати Шеннона и рухнул на нее лицом в подушку. Запах ударил в него, мгновенный и всепоглощающий. Не просто запах пота или шампуня. А тот самый, сложный, глубокий запах — кожи, чего-то сладковатого, чего-то горького, что был чистой эссенцией Шеннона. Тот запах, что остался на его губах и в легких после того поцелуя утром. Он зарылся лицом глубже, вдыхая его, как кислород. Его тело, весь день бывшее одним сплошным напряженным нервом, наконец, начало расслабляться. Он лежал неподвижно, просто дыша им, позволяя этому аромату окутывать его, как вторая кожа. В этом запахе была вся вселенная. В нем была та ночь — жар, стоны, дрожь. Был сегодняшний утренний свет и грубая нежность. Был тот поцелуй у шкафа, властный и безоговорочный. Здесь не было вопросов, нетерпения или страха. Была только уверенность. Джаред не думал о том, что будет вечером. Не строил планов. Ему не нужно было ничего, кроме этого — быть здесь, в его пространстве, в его запахе. Это было доказательством. Более весомым, чем любые слова. Пока он мог дышать им, Шеннон был его. И ничто не могло этого изменить. Он закрыл глаза и замер. Время потеряло смысл. Мир сузился до прямоугольника подушки, пропитанной братом. И этого было более чем достаточно, чтобы дождаться. Он проснулся не сразу. Сначала вернулось ощущение — легкое, как прикосновение крыльев бабочки, скольжение по его щеке. Потом по скуле. Кто-то водил кончиками пальцев по его коже. Джаред медленно открыл глаза. Мир был размытым, но фигура, сидящая на полу рядом с кроватью, была узнаваема даже с сотни метров. Шеннон. Он сидел, поджав ноги, прислонившись спиной к тумбочке, а рука тянулась к Джареду. И на его лице... Джаред замер, задержав дыхание, боясь спугнуть это выражение. Он видел нежность. Ясную, беззащитную, какую он никогда раньше у него не видел. Но была там и боль. Та боль, что прорисовывала тени под его глазами и формировала складку между бровями. И что-то еще. Что-то сложное, что Джаред не мог назвать — смесь принятия, грусти и какой-то бесконечной, тяжелой ответственности. Пальцы брата снова легко коснулись его виска, провели по линии брови, словно пытаясь запомнить ее изгиб. Он не улыбался. Он просто смотрел и касался, как слепой, впитывающий информацию через кожу. Джаред не шевелился. Он лежал, пригвожденный этим взглядом, позволяя ему всё. Его собственное сердце замерло где-то в горле, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его слышно в оглушительный тишине комнаты. Он боялся пошевелиться, боялся моргнуть, боялся, что это видение рассыплется, как мираж. Шеннон наклонился чуть ближе. Его пальцы прикоснулись к уголку губ Джареда, и тот непроизвольно сглотнул. Взгляд Шеннона стал еще более пронзительным. Казалось, он видел не просто его лицо, а всю его душу, всю его боль, всю его одержимость и принимал это. Принимал с той самой болью, что была написана у него в глазах. Потом его рука медленно опустилась и он положил свою ладонь ему на грудь, поверх футболки, и оставил ее там, тяжелую и теплую. И продолжил смотреть. Джаред лежал, все еще пойманный в паутину этого немого диалога. Его сердце колотилось под ладонью Шеннона, как пойманная птица. Он медленно, давая ему время отнять руку, поднял свою и положил ее поверх. Затем его пальцы, тонкие и бледные, осторожно переплелись с теплыми пальцами брата и Джаред поднял их сплетенные руки к своему лицу. Он не смотрел на Шеннона, его глаза были прикрыты, ресницы отбрасывали тени на щеки. Он просто прижал его руку к своим губам, легко касаясь кожи, задержавшись на секунду, передавая всю ту тихую, огромную нежность, что переполняла его. Потом он открыл глаза, встретился с его взглядом и нарушил тишину, которую они хранили весь день. Его голос был тихим, хриплым от напряжения. — Я думал о тебе весь день, — прошептал он. — Каждую секунду. В глазах брата что-то дрогнуло, вся та смесь нежности, боли и сопротивления в его взгляде уступила место чему-то простому и непреодолимому. Он наклонился и его губы нашли Джареда с такой стремительной, отчаянной нежностью, что у того перехватило дыхание. И когда он отстранился, Джаред услышал его сдавленный, горячий выдох прямо в свои губы: — Я тоже. В потоке солнечного света, лившемся из окна, его лицо было ясным, лишенным теней ночи. Он был настоящим. Совершенно реальным. И он смотрел на Джареда с таким интенсивным, сосредоточенным выражением, что у того перехватило дыхание. — Ты такой красивый, — тихо сказал он, и в его голосе не было и тени сомнения. Только констатация факта. И Джаред поверил. Потому что в его глазах он видел не осуждение, и не похоть, а то самое чувство, которое разрывало его самого изнутри. Любовь. Такую же огромную, болезненную и всепоглощающую. Джаред потянул к нему руки и тот, скинув футболку, притянул его к себе, их губы снова встретились. Этот поцелуй был уже не таким нежным, а более глубоким, исследующим. Руки Шеннона заскользили по его груди, спине, ногам, полностью раздевая, заставляя кожу покрываться мурашками. Джаред лежал на его кровати, и его спина утопала в знакомых простынях. Он чувствовал себя уязвимым и невероятно возбужденным. Солнечный свет теперь падал на него, и он лежал в его лучах, полностью открытый. Взгляд Шеннона, тяжелый и полный невысказанных вещей, скользил по его телу. Он не спешил. Его руки легли на внутреннюю сторону бедер Джареда, мягко раздвинув их. Он наклонился, и его губы снова коснулись кожи. Но на этот раз его поцелуи были медленнее, более целеустремленными. Шеннон исследовал каждую деталь, каждый изгиб, словно запоминая. Его губы, его язык, его дыхание — все это сводило Джареда с ума. Он вцеплялся пальцами в простыни, его бедра непроизвольно вздрагивали, когда Шеннон находил особенно чувствительное место. А потом его губы сомкнулись вокруг него. Тепло и влага были шокирующими, интенсивность ощущений — оглушительной. Джаред закинул голову на подушку, судорожно зажмурившись. Это было слишком. Слишком много, слишком сильно. Он был на грани, всё тело мгновенно напряглось, как тетива. — Я... Шенн, я сейчас... — он не мог выговорить, его голос был хриплым и сломанным. Шеннон не останавливался. Его движения стали чуть увереннее, чуть настойчивее. И этого было достаточно. Мир Джареда взорвался в тишине. Белая, немая вспышка, которая выжгла все мысли и оставила только чистое, нефильтрованное ощущение. Он кончил, его тело выгнулось, а затем беспомощно рухнуло на матрас. Он лежал с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться, слушая гул в ушах. Потом он почувствовал, как кровать прогнулась под весом Шеннона. Он открыл глаза. Тот лежал рядом, оперевшись на локоть, и смотрел на него. Его лицо было спокойным. Затем он медленно наклонился и прикоснулся к нему. И Джаред снова почувствовал это. Горько-соленый, интимный вкус. Свой собственный вкус во рту брата. Он поднял дрожащую руку и коснулся щеки Шеннона. — Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих словах не было ни тени сомнения. Впервые в жизни он говорил это кому-то и был абсолютно уверен, что это правда. Шеннон прикрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. — Я знаю, — тихо ответил он. — Я тоже. Джаред смотрел на него и не мог отвести глаз. Казалось, каждая клетка его тела пела гимн Шеннону. Он повернул голову и увидел, что джинсы брата по-прежнему были застегнуты, но на ткани явно проступало напряжение. Мысль о том, что Шеннон за всё это время снял с себя только футболку, пока он сам лежал полностью обнаженный и уязвимый, почему-то не вызвала стыда. Напротив, она разожгла в нем новую волну желания — желания видеть, чувствовать, отдавать. Он приподнялся, его рука дрожала, когда он потянулся к пряжке ремня Шеннона. — Ты тоже, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от переполнявших его чувств. — Я хочу видеть тебя. Шеннон не сопротивлялся. Он позволил ему расстегнуть его джинсы, стянуть их вместе с боксерами. Его член, твердый и готовый, выпрямился, и Джаред замер на мгновение, по-прежнему завороженный зрелищем. Он был красивым. Совершенным. И все это — его. Он потянул Шеннона на себя и их тела соприкоснулись, кожа к коже, и Джаред почувствовал, как его собственное возбуждение, вспыхнуло с новой, яростной силой. Он был тверд, как и Шеннон. Тот, не говоря ни слова, обхватил своей крупной, теплой ладонью оба их члена, сжав вместе и Джаред ахнул, вздрогнув. Ощущение было ошеломляющим. Чувствовать себя и его, вместе, в одном кулаке брата. Тепло, исходящее от Шеннона, смешивалось с его собственным жаром, их смазка, их пульсация сливались в один безумный ритм. Его затрясло, голова закружилась. Он чувствовал, как из горла рвётся дикий, неконтролируемый стон. Он не думал. Он действовал на чистом инстинкте. Его рука рванулась вверх и схватила запястье Шеннона, ту самую руку, что лежала на его губах вчера. Он прижал его ладонь к своему рту, зажимая свой собственный крик, и вдохнул знакомый, солёный запах его кожи. Но на этот раз он не просто прикусил её. Сквозь туман наслаждения и переизбытка чувств к нему пришла новая мысль. Он провёл кончиком языка по его ладони, ощущая шершавость кожи, вкус соли и чего-то неуловимого. Потом он снова, уже сознательно, облизнул его протянутый указательный палец, вбирая в себя вкус его пота, его тела. Шеннон замер рядом, его дыхание резко оборвалось. В его глазах мелькнуло шокированное понимание, а затем — тёмное, животное удовлетворение. — Да, вот так, — голос прозвучал как низкий рокот, и его рука сжала их обоих сильнее, ускоряя движение. Джаред закрыл глаза, полностью отдаваясь этому двойному ощущению. Вкус Шеннона на его языке и его рука на их самых уязвимых местах. Он был везде. Он заполнял его целиком. Это было больше, чем просто физическое удовлетворение. Это было слияние. Пограничное состояние, где они переставали быть двумя людьми. Его тело начало вздрагивать в знакомых спазмах, и на этот раз он не пытался бороться с этим. Он впился в ладонь Шеннона, прижимаясь к ней губами, его язык скользил по его пальцам в такт судорожным толчкам бедер, выжимая из него последние капли наслаждения. Он чувствовал, как вслед за ним кончает Шеннон, как напряглось его тело, и горячая влажность разлилась по его животу. Они лежали, тяжело дыша, их тела были липкими и переплетенными. Шеннон медленно убрал руку, и Джаред отпустил его ладонь, оставив на ней следы своих поцелуев. Никто не говорил ни слова. Они лежали, прислушиваясь к собственному дыханию, которое постепенно выравнивалось. Липкая влажность между их телами казалась одновременно и неудобной, и невероятно интимной. Шеннон мягко коснулся чистой ладонью его щеки, проводя большим пальцем по скуле. — Нужно в душ, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни сожаления, ни стыда, только практичная, спокойная нежность. Джаред кивнул, не в силах произнести ни звука. Он чувствовал себя пустым и переполненным одновременно. Когда Шеннон поднялся с кровати, Джаред инстинктивно потянулся за ним, словно боясь потерять физический контакт. Тот обернулся, увидел его протянутую руку и быстро, по-братски улыбнулся, но в его глазах была та самая глубина, что сводила Джареда с ума. — Я никуда не денусь, — пообещал он. — Пойдем. Он помог Джареду подняться, и они пошли по коридору в ванную. Солнечный свет, отражаясь от кафеля, заливал все вокруг ярким, почти ослепительным светом. Все было слишком реальным, слишком залитым дневным светом — их голые тела, следы спермы на коже, тихий стук душевой дверцы. В душевой мир сузился до размеров, облицованных кафелем. Горячая вода хлынула сверху, сразу же создав облако пара, в котором их силуэты стали призрачными, расплывчатыми. Шеннон взял гель для душа и, выдавив себе на ладони, начал вспенивать. Джаред стоял под струями, закрыв глаза, и просто чувствовал. Пар заполнял легкие, вода смывала с кожи остатки напряжения. А потом он почувствовал прикосновение. Теплые, намыленные ладони Шеннона легли ему на плечи и начали медленно двигаться вниз, по спине. Это было не сексуально, а скорей... заботливо. Как будто Шеннон смывал с него не грязь, а весь тот груз одиночества и неправильности, который он носил на себе годами. Джаред покорно стоял, позволяя ему это делать. Потом Шеннон повернул его к себе, и его руки, скользкие и теплые, двинулись по его груди, животу. И тогда Джареда накрыло новой волной — не желания, а чего-то более глубокого. Острой, почти болезненной нежности и потребности в близости, которая была проще, чем секс. Он шагнул вперед, в объятия брата, и прижался к нему. Тело Шеннона под слоем мыла и воды было твердым, реальным, и таким теплым. Джаред обхватил его руками за шею, уткнулся лицом в мокрое плечо и просто стоял так, позволяя воде литься на них обоих, чувствуя, как их сердца бьются почти в одном ритме. Кожа к коже, это было жарко, скользко и чувственно, но в этот момент это не имело значения. Имело значение только то, что Шеннон был здесь, с ним, рядом. И он был его. Он не знал, сколько они так простояли. Время в облаке пара потеряло смысл. Шеннон не торопил его, не отстранялся. Он просто молча держал его, одна его рука скользила по его спине, другая лежала на его затылке, слегка поглаживая мокрые волосы. Когда вода начала остывать, Шеннон слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза в пару казались еще темнее, еще глубже. — Всё смылось? — тихо спросил он, и в его голосе была та самая нежность, что звучала в темноте их комнаты. Джаред кивнул. Да. Смылось. Всё, кроме этого нового, хрупкого и прочного чувства, что теперь навсегда поселилось у него в груди. Он стоял под почти холодными струями, прижимаясь к брату, и понимал, что чистым он чувствовал себя не из-за воды, а потому что наконец-то снял с себя все маски. И его увидели. Его приняли. Когда они вытерлись и вернулись в комнату, чтобы одеться, Джаред поймал их отражение в зеркале. Двое парней. Братья. Никто, глядя со стороны, не увидел бы ничего, кроме двух подростков, одевавшихся после душа. Но в воздухе между ними висела целая вселенная, которую знали только они двое. Шеннон, уже одетый, подошел к нему сзади и обнял, прижав подбородок к его мокрому плечу. Их взгляды встретились в зеркале. — Как ты? — тихо спросил Шеннон. Джаред долго смотрел на их отражение. На себя — худого, с глазами, полными чего-то нового и хрупкого. И на брата — его якорь, его тайна, его любовь. — Я... живой, — наконец выдохнул он, и это было самой правдивой вещью, которую он мог сказать. — Я наконец-то живой. Шеннон крепче сжал его в объятиях и оставил легкий поцелуй у него на плече. — И я тоже, — прошептал он ему в ухо. — Впервые за долгое время. Они стояли, обнявшись, глядя в зеркало, но Джаред уже не видел отражения. Его взгляд был обращен внутрь себя, в те тёмные месяцы, которые теперь казались ему отдельной жизнью. Безопасность в объятиях Шеннона, его молчаливая поддержка, наконец-то развязали ему язык. Он развернулся в объятиях, прижавшись лбом к его плечу, ища убежища в его теплоте, пока будет говорить о холоде. — Ты не представляешь, — его голос прозвучал приглушенно, прорываясь сквозь ткань футболки брата. — Как мне было страшно. Когда ты начал отдаляться. Шеннон не говорил «я знаю». Он просто крепче обнял его, и его рука начала медленно гладить его спину, как бы давая ему опору, чтобы продолжать. — Я был уверен, что сделал что-то не так. Что ты, наконец, увидел во мне того самого урода, которым я себя всегда считал. — Джаред сглотнул ком в горле. — Каждый раз, когда ты уходил... это было как нож. А когда ты бросил нашу группу... Он замолчал, пытаясь справиться с накатившей волной старой боли. — Это было похоже на предательство. Я думал, ты понял, что я недостоин быть рядом с тобой. Что я сломанный. И я... я начал ненавидеть себя еще сильнее. Потому что ты был единственным, кто верил мне, а потом и ты отвернулся. Его голос дрогнул, и первые слезы впитались в футболку Шеннона. — Я не понимал почему. Я ломал голову каждый день, каждую ночь. Может, я слишком навязчивый? Может, мои чувства... все эти неправильные, кривые чувства... стали слишком очевидны? И ты, такой хороший, такой нормальный, не смог больше этого выносить? Он замолчал, дрожа в его объятиях. Проговаривая это вслух, он снова переживал ту боль, но на этот раз она была не такой острой. Она была как гнойник, который наконец-то вскрыли. Шеннон молчал. Его дыхание было ровным, но Джаред чувствовал всем телом, как напряжены его мышцы. — Я был идиотом, — наконец тихо сказал Шеннон. Его голос был низким и полным сожаления. — Я думал, что делаю лучше. Думал, что если я отойду, то ты... станешь как все. Найдешь кого-то нормального. А я... я просто сходил с ума от того, что чувствовал то же самое, и не мог ничего поделать. Каждый раз, когда я видел, как ты на меня смотришь, мне хотелось либо притянуть тебя к себе и никогда не отпускать, либо бежать без оглядки. Я выбрал бегство. И чуть не потерял тебя. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Джареду в глаза. — Прости меня. Прости за всю эту боль, что я тебе причинил. Я никогда не думал, что ты урод. Ты... ты самое красивое и правильное, что было в моей жизни. С самого начала. Джаред смотрел на него, и его слезы текли уже не от боли, а от облегчения. От понимания. Они оба были идиотами. Оба страдали в одиночку, боясь признаться даже самим себе. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова чувствовал себя так, — прошептал Шеннон, прижимая его ладонь к своей груди, прямо над сердцем. — Я здесь, с тобой. И я не уйду. Джаред кивнул, не в силах говорить. Он прижался к его руке, чувствуя ровный, сильный стук его сердца. Это был ритм его дома. Его якоря. Его самого большого страха и его единственного счастья. Они стояли, обнявшись, пока слезы Джареда не высохли, оставив после себя лишь легкую соль на коже и странное чувство очищения. Шеннон не торопил его, его рука все так же медленно гладила его спину, как будто выравнивая каждую трещинку, что образовалась в нем за месяцы непонимания. Наконец Джаред отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными, но в них больше не было паники. — Ладно, прости, что разнылся, — пробормотал он, чувствуя себя немного глупо. — Не извиняйся, — Шеннон мягко потянул его за волосы на затылке. — Если кто и должен извиняться, так это я. И я буду. Еще много раз, наверное. Он вздохнул и огляделся, как будто видя комнату впервые. Их комната. Теперь она казалась другим местом. Безопасным. — Есть хочешь? — спросил он, меняя тему с практичной нежностью, которая была так ему свойственна. — Я могу сделать... не знаю, сэндвичи. Джаред кивнул, хотя не был уверен, что сможет что-то проглотить. Но идея обыденного, простого действия, который они могли бы разделить, казалась невероятно привлекательной. Они спустились на кухню. Было еще рано, до возвращения мамы с работы оставалось несколько часов. Солнечный свет заливал всю комнату, и все было тихо и мирно. Шеннон достал хлеб, сыр, ветчину. Его движения были привычными, но теперь Джаред видел в них не отстраненность, а сосредоточенность. Он готовил для них. Для них обоих. Джаред сел на стул, поджав ноги, и просто смотрел. Смотрел, как двигаются мышцы на спине брата, как он обрезает корочки, как его руки аккуратно раскладывают нарезку. Он чувствовал себя так, будто ему подарили что-то хрупкое и бесценное, и он боялся пошевелиться, чтобы это не разбить. — Вот, — Шеннон поставил перед ним тарелку с двумя аккуратными сэндвичами и сел напротив. Он отпил из своей чашки с остывшим кофе и поморщился. Они ели молча. Но это молчание было другим — не тяжелым, а спокойным. Джаред откусил кусок и вдруг осознал, что действительно голоден. Голоден не только едой, но и этой нормальностью, этим простым совместным моментом. — Спасибо, — тихо сказал он, отодвигая пустую тарелку. Шеннон улыбнулся, и в этот раз улыбка дошла до его глаз, согнав с них тень вины. — Всегда пожалуйста, мелкий. После еды они помыли тарелки плечом к плечу. Шеннон посмотрел на часы, и Джаред невольно напрягся, ожидая услышать о репетиции, о друзьях, о чем-то, что снова заберет его. Но Шеннон просто вытер руки и сказал: — Ладно. Давай посмотрим что-нибудь. В гостиной. Джаред почувствовал, как по его телу разливается волна теплой, почти невыносимой благодарности. Шеннон выбирал его. Оставался. Они устроились на диване, включили какой-то старый фантастический фильм. Брат развалился в своем углу, а Джаред пристроился рядом, не слишком близко, но так, что их колени соприкасались. Это крошечное прикосновение било как ток, но он не отодвигался. Он сиял изнутри, и скрыть это было невозможно. Уголки его губ сами собой ползли вверх, а глаза блестели так, будто он только что узнал самый главный секрет вселенной. Именно в таком состоянии их и застала мама, вернувшись с работы. Она остановилась в дверях гостиной, и на ее лице расплылась улыбка облегчения. — Смотрю, утренний настрой никуда не пропал, — сказала она, снимая пальто. — Вы до сих пор оба... — ее взгляд переключился с улыбающегося Джареда на спокойного Шеннона, и ее улыбка стала немного более озадаченной, — ...выглядите очень мирно. — Да просто фильм смотрим, — равнодушно бросил Шеннон, не отрывая взгляда от экрана, но его нога слегка надавила на ногу Джареда — предупреждающе и успокаивающе одновременно. — Я вижу, — мама прошла на кухню, но ее взгляд еще раз скользнул по ним, задерживаясь на сияющем лице младшего сына. — Рада, что всё... хорошо. Она произнесла это последнее слово с легкой вопросительной интонацией. Будто «хорошо» было не совсем тем словом, которое она искала. Она видела, как Джаред смотрел не на экран, а на Шеннона. Как он светился, словно его включили в розетку. Это было больше, чем просто примирение после ссоры. Это было... преображение. Но она лишь покачала головой, отгоняя странные мысли, и занялась приготовлением ужина. А Джаред сидел на диване, чувствуя, как его счастье пульсирует в такт сердцебиению. Ему было все равно на странный взгляд матери, на необходимость притворяться. Шеннон был здесь. Рядом. И он не собирался уходить. Весь мир мог рухнуть, а Джаред бы только улыбался, потому что его собственный, единственный мир был здесь, на этом диване, и его плечо касалось плеча брата. И это было всё, что имело значение.
