Раскрашивая пустоту

Следующие несколько дней Джаред парил в облаках. Его счастья было так много, и оно было таким громким, что, казалось, звенело в воздухе. Он забыл, что нужно притворяться, и смеялся громче, обнимал маму без повода, делал домашние задания, подпевая песням из радио. И та наблюдала за ним с всё более задумчивым выражением. — У тебя просто потрясающие перемены, дорогой, — сказала мама за завтраком на третий день, глядя на него с мягкой улыбкой, но в её глазах появилась тень. — Я прямо-таки жду, когда эта загадочная девушка наконец объявится. Должно быть, она невероятная. — Да нет же, мам, никакой девушки! — Джаред засмеялся, поймал взгляд брата через стол и сияние в его глазах стало ещё ярче. Он не заметил, как Шеннон нажал на вилку с такой силой, что та тихо скрипнула по столу зубчиками. — Может, он просто нашёл новое хобби, — глухо вставил он, опуская глаза к своей тарелке. — Или в школе дела наладились. — Нет, — мама покачала головой, её взгляд скользнул с сияющего Джареда на напряжённого Шеннона. — Это что-то другое. — Она помолчала, словно подбирая слова. — Джаред, ты ведь никогда ничего от меня не скрывал, надеюсь, так и останется? Тот радостно кивнул, и она встала, чтобы отнести свою тарелку к раковине, её взгляд снова на мгновение задержался на них обоих — на Джареде, сияющем и смущённом, и на Шенноне, сидящем с каменным лицом. Как только она вышла из кухни, Шеннон медленно поставил кружку. Его лицо было серьёзным. — Джей, правда, перестань, ты как новогодняя ёлка. — Я пытаюсь, но не могу! — Джаред развёл руками, его глаза снова засияли. — Я просто не могу это скрыть! Шенн, это сильней меня. — Попробуй, — резко сказал Шеннон и поднялся. — Ладно, иди собирайся. В школе Джаред все также существовал в своем собственном, хрустальном пузыре. Он ловил себя на том, что напевает под нос мелодию, которую брат наигрывал на гитаре прошлым вечером. Он улыбался без причины, глядя в окно класса, и мир за ним казался не просто цветным, а ослепительно ярким. Это произошло у его шкафчика. К нему подошла Эмили, девушка из параллельного класса, с которой они иногда пересекались на уроках искусства. У неё были веснушки и очень прямой взгляд. — Джаред, привет, — она улыбнулась, слегка нервничая. — Я давно хотела тебя спросить… Может, сходим куда-нибудь? В кино? Или просто погулять? Джаред замер с учебниками в руках. Он смотрел на неё и видел всё: милое лицо, светлые волосы, собранные в хвост, голубые глаза. Она была настоящей. И её предложение было настоящим, простым и честным. Идеальным прикрытием. Мысль мелькнула молнией. Сказать «да». Перестать прятаться. У него будет девушка. Мама успокоится. Все будут счастливы. Они с Шенноном в любом случае будут осторожнее, но у него будет алиби. Прекрасный, безупречный вариант. Он открыл рот, чтобы согласиться, но слова не шли. Он представил, как берёт Эмили за руку, как целует её, как лжёт ей каждый день. И его сердце сжалось от отвращения. Она была живым человеком, со своими чувствами и желаниями, и она не заслуживала быть ширмой. — Эмили, это очень мило с твоей стороны, — сказал он, и его голос звучал спокойно и уверенно. — Но я не могу. У меня… у меня уже есть любимый человек. Прости. Он произнес это без вызова, без хвастовства. Просто как факт. Как самую очевидную и непреложную истину в своей жизни. Её взгляд потух. Она что-то пробормотала вроде «понятно» и «извини» и поспешила уйти. А Джаред стоял один в шумном коридоре, и слова, которые он только что сказал, эхом отзывались в нем. У меня есть любимый человек. Эти слова были настолько правдивыми и правильными, что у него перехватило дыхание. Он закрыл шкафчик и прислонился к нему лбом, руки дрожали. Он только что добровольно отказался от самого простого пути. От нормальности. От одобрения мира и матери. И он не чувствовал ни капли сожаления. Только огромное, всепоглощающее облегчение.

***

За обедом в столовой он не задумываясь протянул свою бутылку с водой Шеннону, когда тот сидел через стол со своими друзьями. Протянул молча, но с таким видом, будто делился не водой, а частью своей души. Шеннон нахмурился, быстрым движением взял, отпил и так же быстро вернул, но было поздно. Один из парней, Чад, тот, у которого они репетировали, медленно поднял бровь. — Это что сейчас было? — тихо спросил он Шеннона, когда Джаред отошел. — Ничего, — буркнул Шеннон, но его уши покраснели. — Просто взял попить. — Просто взял, — протянул Чад, и в его голосе прозвучало сомнение. — Ага. Ясно. Дома мама стала чаще заставать их в моменты тихой близости. Не в объятиях, но они могли сидеть на диване, и нога Джареда бессознательно касалась ноги Шеннона. Или их пальцы случайно соприкасались, когда они передавали друг другу пульт. Она видела, как Джаред замирал, заслышав шаги брата на лестнице, и как все его лицо озарялось ожиданием. Она видела, как Шеннон, обычно такой сдержанный, не мог удержаться от того, чтобы провести рукой по его волосам, проходя мимо. Жест, который раньше был братским, а теперь стал каким-то… слишком нежным. — Вы стали очень близки, — как-то раз заметила она, наблюдая, как Джаред, смеясь, заваливается на брата, смотря телевизор. В его смехе был звон, которого она не слышала годами. Шеннон аккуратно вернул Джареда на место. — Да, — коротко ответил он, не глядя на неё. — Помирились. — Это больше, чем просто мир, — пробормотала она себе под нос, забирая пустые чашки. Шеннон слышал. Он стал осторожнее. Он отходил от Джареда, когда мама была в комнате. Говорил с ним резче. Но Джаред не понимал. Он видел только отстраненность, и его сияние понемногу тускнело, сменяясь старой, знакомой тревогой. — Что не так? — спросил он однажды вечером, когда они поднимались наверх. — Ты опять злишься на меня? За что? Шеннон схватил его за руку и втащил в комнату, закрыв дверь. — Я не злюсь, — прошипел он, прижимая его к стене. — Я пытаюсь нас не спалить! Ты не можешь так на меня смотреть при ней! Ты не можешь постоянно висеть на мне! — Но почему? — в голосе Джареда послышались слезы. — Мы же ничего плохого не делаем! — Джей, очнись! Для всего мира мы делаем самое страшное, что только можно придумать! — Шеннон сжал его плечи так, что тому стало больно. — Никто не поймет! Все увидят только извращение! Грех! Нас разлучат, они просто заберут тебя у меня! В его глазах стоял настоящий страх. Джаред замер. Он никогда не видел брата таким — не злым, а испуганным. — Никто не заберет меня, — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он прижался к брату, вдыхая его запах. — Все будет хорошо, Шенн, не бойся, — он потерся лбом о его плечо. — Я постараюсь, я правда постараюсь держать себя в руках.

***

На следующий день в школе Чад подошел к Шеннону у шкафчиков. — Слушай, о том разговоре… — он кивнул в сторону Джареда, который ждал брата у выхода. — Все в порядке? Он выглядит… хм, очень прилипчивым. Шеннон резко захлопнул дверцу. — Чад, правда, завязывай уже. Не лезь не в свое дело. — Ладно, ладно, — тот поднял руки в защитном жесте, но взгляд у него был слишком проницательным. — Просто покажи ему, где границы. А то люди начинают говорить. Люди начинают говорить. Эта фраза повисла между ними тяжелым грузом. Шеннон шел домой, отстраненный и мрачный, а Джаред плелся рядом, чувствуя, как стена между ними снова вырастает, кирпичик за кирпичиком. Его счастье, такое огромное и хрупкое, начало давать трещины. Он понимал, что их любовь была не просто тайной. Она была бомбой, и его собственная безграничная радость могла стать тем шнуром, который подожжет ее. Но он не знал, как спрятать то, что стало смыслом его существования.

***

В школе Джаред научился надевать маску. Он больше не сиял как сумасшедший, а просто улыбался — обычной, сдержанной улыбкой, которая никого не смущала. Он не искал взгляда Шеннона в коридорах, не подходил к нему без причины. Он стал тенью, призраком, каким и был раньше. И это работало. Сплетни поутихли, любопытные взгляды переключились на другие объекты. Но стоило дверям их дома захлопнуться за ними, как маска падала. Тяжелый, напряженный день заканчивался, и Джаред чувствовал, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Он мог снова дышать. И дышал он Шенноном. Он не бросался на него с поцелуями, но не отходил от него ни на шаг. Если Шеннон садился на диван, Джаред устраивался рядом, прижимаясь ближе. Если Шеннон шел на кухню, Джаред следовал за ним, как привязанный, и стоял в дверях, просто наблюдая, как тот наливает воду. Его глаза, такие выразительные, говорили все, что он не мог произнести вслух: Ты здесь. Ты со мной. Я люблю тебя. Ты мое всё. Именно это и замечала их мама. Однажды вечером она зашла в гостиную и застала их читающими. Шеннон сидел на диване, Джаред рядом, прислонившись к нему боком. Это была поза, знакомая ей с детства, но сейчас в ней было что-то иное. Расслабленность Джареда была абсолютной, почти кошачьей. Он откинул голову на плечо брата, его глаза были закрыты, а на лице замерло выражение безмятежного счастья. Рука Шеннона лежала у него на плече, большой палец медленно водил по ключице. Они не делали ничего предосудительного. Но атмосфера в комнате была настолько плотной, настолько интимной, что мама замерла на пороге, почувствовав себя лишней. Шеннон заметил ее первым. Его рука резко дернулась, и он убрал ее с плеча брата. Джаред, почувствовав движение, открыл глаза и встретился с взглядом матери. И он не отпрянул, не смутился. Он улыбнулся ей — той самой ослепительной, беззаботной улыбкой, которую она так полюбила видеть, но которая сейчас заставила ее кровь похолодеть. — Что, мам? — спросил он, его голос был томным и расслабленным. — Ничего, — быстро сказала она, отступая. — Просто… звала ужинать. Она ушла на кухню, и ее руки слегка дрожали, пока она накладывала салат. Они просто близки, пыталась она убедить себя. Они помирились. Это же хорошо. Это прекрасно. Но внутренний голос, тихий и настойчивый, шептал другое. Она видела, как Джаред смотрел на Шеннона, когда тот не видел. Это был не взгляд брата. Это был взгляд… влюбленного. Полный нежности, страха и одержимости. После ужина, когда Джаред пошел мыть посуду, она остановила Шеннона в коридоре. — Шеннон, — начала она осторожно. — С Джаредом… все в порядке? Тебе не кажется… что он стал очень зависим от тебя в последнее время. Шеннон нахмурился, его лицо стало каменным. — Я же сказал, мы помирились. Ему просто нужно больше внимания. Все нормально, меня это не напрягает. — Но это не просто внимание, — настаивала она, понизив голос. — Он смотрит на тебя так… словно ты его личное солнце. — Мам, перестань, — его голос прозвучал резко, почти грубо. — Не выдумывай ерунды. У него просто сложный возраст, это пройдет. Он развернулся и ушел, оставив ее одну в коридоре с растущим, холодным комком тревоги в груди. А Джаред, стоя у раковины, мыл тарелку и улыбался своему отражению в темном окне. Он слышал обрывки разговора, но не придал им значения. Его мир сузился до Шеннона. До того, как тот коснется его сегодня ночью. До шепота в темноте. Он был счастлив. Той ночью, когда дверь их комнаты закрылась, Шеннон повернулся к Джареду с серьезным, почти суровым выражением лица. Он не отвечал на его сияющую улыбку. — Джей, послушай, нам нужно поговорить, — его голос был низким и напряженным. — Ты должен быть осторожнее. Мама что-то подозревает. Джаред, который уже тянулся к нему, замер, и его улыбка померкла. — Она ничего не знает. Она просто рада, что мы снова нормально общаемся. — Это не нормальное общение! — Шеннон схватил его за запястье, не больно, но твердо. — И она это видит. Ты смотришь на меня так, будто готов съесть меня глазами. Ты ходишь за мной как тень. Так больше не может продолжаться. — Почему? — в голосе Джареда послышалась дрожь. — Почему не может? Я люблю тебя. Разве это плохо? Почему я должен это скрывать? — Да! — выдохнул Шеннон, его глаза горели. — Ты должен! Потому что если мы не будем скрывать, они разлучат нас! Навсегда! Ты понимаешь это? На-всег-да! Страх в голосе Шеннона был таким настоящим, таким острым, что Джаред на мгновение испугался. Но тут же этот страх был сметен мощной, всепоглощающей волной любви. Он не мог вынести мысли о том, чтобы снова отдалиться. Он не мог вернуться в тот холод, в ту пустоту. Он и так притворялся весь день, дом был единственным местом, где он мог наконец перестать это делать. Он вырвал свою руку и шагнул вперед, прижимаясь всем телом к Шеннону. — Нет, это никогда не произойдет. И я не буду скрывать, — прошептал он, в губы брата. — Только не здесь. Не с тобой. Единственное место, где я могу быть собой это с тобой. — Но Джей… — Шеннон попытался отстраниться, но его руки сами обвили его талию, предательски слабые. — Нет, — Джаред закрыл его рот своим, заглушая протесты. Этот поцелуй был не страстным, а умоляющим. В нем была вся его душа, все его отчаяние и вся его надежда. — Я не позволю тебе снова отдалиться. Я не переживу этого. Он целовал его с такой нежностью и такой силой, что Шеннон дрогнул. Его сопротивление таяло, как лед под солнцем. Его руки сжали Джареда крепче, и он ответил на поцелуй с таким же отчаянием. — Ты не понимаешь… — попытался он снова, когда их губы ненадолго разошлись. — Я понимаю, что люблю тебя, — перебил его Джаред, легко целуя его щеки, веки, уголки рта. — И этого достаточно. Я согласен на всё. На любые правила. На любую осторожность. Но только не на то, чтобы снова потерять тебя. Только не на это. Шеннон замер, пораженный. Он видел, что Джаред говорит искренне. Его любовь была безрассудной, всепоглощающей, готовой сжечь весь мир дотла ради их совместного будущего. И это было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что он когда-либо видел. Он не мог больше спорить. Не сейчас. Он притянул Джареда к себе и просто обнял, чувствуя, как тот дрожит. — Хорошо, — прошептал он ему в волосы, и это была капитуляция. — Хорошо. И в тот вечер они не говорили больше ни о чем. Джаред уснул, прижавшись к груди Шеннона, с улыбкой на лице. Он добился своего. Его мир был в безопасности. Он не понимал, что своей слепой преданностью сам закладывал мину под фундамент их хрупкого счастья. А Шеннон, гладивший его по волосам, смотрел в потолок и видел лишь надвигающуюся бурю, которую его любовь была уже не в силах остановить.

***

Закончился очередной школьный день, и Джаред покорно побрел домой один, помня, что еще с утра брат предупредил, что задержится на дополнительных занятиях. В его кармане лежала записка, которую Шеннон сунул ему утром — глупый рисунок гитары и улыбающейся рожицы. Джаред улыбался ему всю дорогу, перебирая в памяти ощущения прошлой ночи. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Джаред вошел в прихожую, сбросил рюкзак и уже хотел крикнуть «Я вернулся!», но голоса из гостиной заставили его замолчать. Не только мамин. Еще один, незнакомый, женский. Странно. Мама редко приводила кого-то домой в будний день. Он осторожно заглянул за угол. В гостиной, за чайным столиком, сидела мама и какая-то женщина лет сорока в строгой блузке и очках в тонкой оправе. Они пили чай и тихо переговаривались. — Джаред, ты дома, — мама, заметив его, улыбнулась, но улыбка была напряженной. Она поднялась. — Подойди-ка сюда. Это миссис Гарсия, моя… старая подруга. Она хотела бы с тобой познакомиться. Джаред медленно вошел в комнату, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Настолько старая подруга, что он никогда о ней не слышал? — Джаред, приятно познакомиться, — женщина протянула ему руку. Рукопожатие было мягким, но твердым, а взгляд за стеклами очков слишком внимательным. — Твоя мама много о тебе рассказывала. — Здравствуйте, — буркнул он, отводя глаза. — Ладно, я оставлю вас на минуточку, — сказала мама, и в ее голосе прозвучала странная, натянутая легкость. — Схожу за печеньем. И она ушла на кухню. Намеренно. Оставив его наедине с незнакомкой. И Джаред почувствовал, как изнутри начал подниматься холодный, липкий ужас. Миссис Гарсия указала на диван напротив. — Присаживайся, Джаред, не стой как гость, — мягко сказала она. Ее голос был спокойным, бархатным, без угрозы. — Я не буду тебя экзаменовать. Просто хочу познакомиться. Мама волнуется за тебя. Говорит, ты в последнее время очень изменился. — Со мной все в порядке, — тихо сказал он, опускаясь на край дивана напротив нее. — Конечно, конечно, — кивнула она. — Просто иногда, когда в жизни происходят важные изменения, полезно поговорить с кем-то со стороны. Чтобы разобраться в чувствах. Твоя мама рассказала, что ты очень сблизился со старшим братом. Это прекрасно. Джаред почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. «Поговорить». «С кем-то со стороны». Он медленно начал понимать. — Да, — осторожно ответил он. — Мы… помирились. — Твоя мама говорит, ты буквально расцвел, — мягко продолжила миссис Гарсия, делая небольшой глоток чая. — И это замечательно. Можешь рассказать, что изменилось? Что вам помогло? Каждый её вопрос был как укол тонкой иглой. Она не смотрела на него осуждающе. Она смотрела с пониманием. И это было в тысячу раз страшнее. Джаред почувствовал панику. Он не знал, что говорить. Правду? Но правду нельзя. Лгать? Он ненавидел ложь, особенно о Шенноне. — Шенн… он просто стал больше времени проводить дома, — начал он, глядя в ковер. — Раньше он всегда был занят. — Понимаю. И тебе, наверное, не хватало его внимания? — ее голос был полон сочувствия. — Да, — выдохнул Джаред, чувствуя, как говорит правду, но не всю. — Очень. — А теперь, когда он рядом, ты чувствуешь себя… в безопасности? Как будто нашел что-то очень важное? Ее слова попадали прямо в цель. Джаред невольно кивнул, его глаза заблестели при мысли о брате. — Да. Он… он всё для меня. Слова сорвались прежде, чем он успел их обдумать. Миссис Гарсия слегка наклонила голову, ее взгляд стал еще более внимательным. — «Всё для меня» — это очень сильные слова, Джаред. Это красиво. Но иногда, когда один человек становится для нас всем миром, это может быть… тяжело. И для него, и для тебя. Не чувствуешь ли ты, что другие части твоей жизни — друзья, учеба, твои собственные увлечения — отошли на второй план? Джаред замер. Да, так и было. Но разве это плохо? Разве Шеннон не был важнее всего этого? — Мне… мне просто хорошо с ним. Лучше, чем с кем бы то ни было. — И он, наверное, очень тебя поддерживает? Делится с тобой всем? Вы очень доверяете друг другу? Казалось, она ведет его по невидимой тропинке, и Джаред, опьяненный возможностью наконец-то хоть с кем-то поговорить о самом главном в его жизни, пусть и завуалированно, шел по ней. — Мы доверяем друг другу всё, — сказал он с тихой убежденностью. — У нас нет секретов. Он единственный, кто меня по-настоящему понимает. Единственный, кто видит меня… всего. Миссис Гарсия медленно поставила чашку на блюдце. Звук был негромким, но в тишине комнаты он прозвучал оглушительно. — Скажи пожалуйста, чувствуешь ли ты, что твоя привязанность к Шеннону иногда выходит за рамки обычной братской? — ее голос стал еще тише. — Что ты нуждаешься в нем… иначе? Вопрос повис в воздухе. Прямой. Опасный. Джаред поднял на нее глаза. В её взгляде не было ничего, кроме профессионального интереса и готовности помочь. Помочь «исправить» его. Вырвать из него эту болезнь. Его любовь. — Он мой единственный брат, — наконец выдавил он, голос прозвучал хрипло и чужим. — И я… я его люблю. Как брата. — Конечно, — кивнула она, но в ее глазах мелькнуло что-то — легкое сомнение, понимание, что он что-то скрывает. — Любовь к брату — это прекрасно. Но важно сохранять здоровые границы. Чтобы у каждого было свое пространство. Свои интересы. Свои… отношения с другими людьми. Ты встречаешься с кем-нибудь, Джаред? Джаред замолчал, уставившись в узор на ковре. Он чувствовал, как сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в тишине комнаты. Шенн, где ты? Мне нужна помощь. — Нет, — тихо ответил он. Она сделала какую-то пометку в блокноте и снова посмотрела на него. — Твоя мама упоминала одну интересную деталь твоего детства. Ты говорил, что видишь цвета. С самого рождения. Это правда? Джареда словно сковало льдом. Самая сокровенная тайна. Та, о которой он не говорил ни с кем, кроме мамы и Шеннона. А та рассказала посторонней женщине. — Это… это была детская фантазия, — пробормотал он, и голос предательски дрогнул. — Я просто выдумывал. — Понимаю, — кивнула она, но в ее глазах не было веры. Было профессиональное, аналитическое любопытство. — Знаешь, в моей практике иногда встречаются уникальные случаи. Редкие аномалии в системе истинных пар. Например, когда связь формируется нетипично рано. Или с нетипичным… объектом. Каждое слово било, как молоток по гвоздю. Джареду казалось, что комната сужается, давя на него. — Я просто хочу помочь тебе разобраться в твоих чувствах, Джаред, — ее голос стал еще мягче, еще опаснее. — Иногда мы путаем любовь с зависимостью. Особенно если нам кажется, что этот человек — единственный, кто нас понимает. Единственный, кто знает нашу тайну. Он поднял на неё взгляд и увидел в её глазах не осуждение, а холодное, клиническое понимание. Она догадывалась. Может, не до конца, но она видела направление. И ее работа была — докопаться до сути. — У меня нет никаких тайн, — хрипло сказал он, вставая. Его ноги были ватными. — И я не хочу больше разговаривать. Извините. Он развернулся и почти побежал из гостиной, вверх по лестнице, в их комнату. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Мама привела психолога. Психолога. Они думали, что он сумасшедший. Что с ним что-то не так. И они копали. Копали прямо к их правде. Он подошел к окну и уставился на улицу, ничего не видя. Где Шенн? Ему нужен был Шенн. Только он мог понять этот ужас. Только он мог сказать, что делать.

***

Джаред сидел на краю кровати брата, вцепившись пальцами в край матраса, и слушал. Каждый скрип половиц внизу, каждый отдаленный звук с улицы заставлял его вздрагивать. Время растянулось в липкую, тревожную паутину. Наконец, он услышал то, чего ждал — скрип калитки, потом шаги по дорожке, спокойные, усталые. Джаред замер, сжавшись в комок. Брат. Наконец-то. Шаги приближались по лестнице. Джаред вскочил и бросился к двери, распахнув ее как раз в тот момент, когда Шеннон собирался войти. Он вцепился в него, как утопающий в соломинку, обвив его руками и вжавшись лицом в шею, прямо под ключицу. Запах Шеннона — школы, пота и чего-то своего — ударил в нос, и от этого Джареду захотелось разрыдаться. — Она пришла, она пришла, она все знает! — слова вырывались из него сухим, прерывистым потоком, как будто его трясло изнутри. — Мама привела… какую-то женщину… психолог… миссис кто-то там, я не запомнил… она спрашивала про нас, про цвета, Шенн, она знает, она все понимает! Шеннон замер на пороге, его руки повисли в воздухе на секунду, прежде чем обхватить Джареда. Сначала его объятие было просто рефлекторным, но затем стало крепче, тверже. — Тихо, Джей, тише, — его голос прозвучал у него над ухом, низкий и, как показалось Джареду, на удивление спокойный. — Дыши. Расскажи все по порядку. Но Джаред не мог по порядку. Он задыхался, цепляясь за его футболку. — Она спрашивала про перемены… про мою «интенсивную привязанность»… она сказала «нетипичный объект», Шенн, она про тебя, я знаю, она про тебя! Мама рассказала ей про цвета… про то, что я в детстве говорил… Шеннон молча слушал, и Джаред, прижавшись к нему, почувствовал, как под его ладонью забилось сердце брата. Оно колотилось так же бешено, как его собственное. Значит, он не спокоен. Значит, он тоже боится. Эта мысль могла бы испугать его еще больше, но странным образом она только успокоила. Он был не один в своем ужасе. — Ладно, — наконец сказал Шеннон, и его голос был уже не таким ровным. В нем проскальзывало напряжение. Он отстранил Джареда ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, крепко держа за плечи. — Слушай меня внимательно. Она ничего не знает. Она только подозревает. Или строит догадки. Это большая разница. — Но она… она спрашивала! — выдохнул Джаред, чувствуя, как слезы снова подступают. — Пусть спрашивает, — резко сказал Шеннон. Его глаза сузились, в них вспыхнула та самая упрямая искра, которую Джаред так любил. — Она не найдет ничего, если мы не дадим ей ничего найти. С этого момента, Джей… — он потянул его в комнату, закрыл дверь и снова прижал к стене, говоря тихо, но очень четко. — С этого момента ты — просто мой младший брат. Точка. Никаких взглядов. Никаких прикосновений. Никакого сияния, черт возьми. Ты понял? Джаред кивнул, глотая слезы и комок в горле. Он понял. Это было всё тоже, что и раньше, но теперь это звучало уже не как просьба, а как приказ. Взгляд Шеннона стал отсутствующим, он обдумывал ситуацию. Он выглядел старше своих лет, и в этой внезапной взрослости было что-то бесконечно грустное. — Хорошо, — повторил он, больше для себя. — Хорошо. Значит, будем осторожнее. Вдвойне. Втройне. — Он снова посмотрел на Джареда, и его выражение смягчилось. Он протянул руку и большим пальцем смахнул слезу с его щеки. — Не бойся. Если вдруг она захочет поговорить и со мной, то я не дам ей ничего узнать. Я обещаю. Но Джаред видел. Видел тень в его глазах. Видел, как сжались его челюсти. Шеннон боялся не меньше его. Он просто старался не показывать этого, потому что должен был быть сильным. Должен был защищать. И Джаред, вместо того чтобы развалиться окончательно, почувствовал странный прилив решимости. Он прижался к брату снова, уже не в истерике, а в поиске опоры, и Шеннон обнял его, прижав его голову к своему плечу. Они стояли так в тишине комнаты, и страх, разделенный на двоих, казался уже не таким всепоглощающим. Он был общим врагом. А вместе они были сильнее. По крайней мере, Джареду хотелось в это верить. Пока Шеннон держал его, он мог верить во что угодно.

***

Прошла неделя. Семь дней мучительного, выверенного до миллиметра театра. Джаред научился новому уровню контроля. Он улыбался маме за ужином, рассказывал о школьных новостях, смеялся над ее шутками — ровно настолько, насколько это было нормально. Он стал мастером непринужденной позы, спокойного взгляда, легкой, нецепляющей улыбки. Он старался. Боже, как он старался. Каждую секунду, каждое мгновение, пока они не были одни в своей комнате, он был идеальной копией счастливого, обычного подростка. И это выматывало его сильнее любой физической работы. Хуже всего было возвращаться домой вместе. Раньше эти минуты пути были тихим счастьем. Теперь они тоже были частью спектакля. Они шли рядом, но не касались друг друга. На всякий случай разговаривали о нейтральном — об уроках, о погоде. Джаред сжимал руки в карманах, чтобы они не потянулись к Шеннону сами собой. Самое страшное начиналось, когда они переступали порог дома. Если мама была на кухне или в гостиной, они моментально расходились, как два магнита с одинаковыми полюсами. Шеннон бросал короткое «Привет», кидал рюкзак и уходил Чаду. А Джаред оставался. Он намеренно проводил вечера с мамой. Смотрел с ней телевизор, помогал накрывать на стол, болтал о пустяках. Он стал ее тенью, пытаясь доказать — смотри, я нормальный, я с тобой, у меня нет секретов. Он ловил на себе ее взгляд — все еще озадаченный, но уже менее подозрительный. Казалось, тактика работала. Но цена была непомерной. Шеннон снова стал пропадать на репетициях. Настоящих, долгих. И возвращался поздно, когда мама уже спала. Один раз он вообще не пришел, отправив сухое смс: «Ночую у Чада. Не ждите». Эта ночь стала для Джареда маленькой смертью. Он лежал в своей кровати, уставившись в кровать напротив, и чувствовал, как холодная пустота, знакомая и ненавистная, снова заполняет его изнутри. Он боялся, что это навсегда. Что брат, поняв весь масштаб риска, решил отступить. По-настоящему. Когда тот все-таки вернулся на следующую ночь, Джаред не бросился к нему. Он просто лежал, притворяясь спящим, и слушал, как тот раздевается, чистит зубы, ложится. Только когда дыхание Шеннона стало ровным, Джаред тихо, как призрак, перебрался к нему. Он не целовал его, не говорил ни слова. Он просто прижался к его груди, уткнувшись лицом в ту же впадину под ключицей, и лежал неподвижно, вдыхая его запах, слушая стук сердца. Слезы текли тихо, беззвучно, пропитывая его футболку. Он не мог позволить себе всхлипнуть, не мог зарыдать. Потому что утром мама увидела бы его опухшее лицо и обязательно спросила бы: «Джаред, дорогой, ты плакал? Что-то случилось?» А что он мог ответить? Что он умирает внутри от того, что не может прикоснуться к своему родному брату? От того, что им пришлось снова стать чужими, чтобы выжить? И Шеннон просто держал его. Он гладил его по волосам, по спине, но его прикосновения были другими — нежными, но усталыми, будто каждое движение давалось ему огромным усилием. Он тоже боялся. И его страх выражался в этом побеге, в этой дистанции, которую он создавал как щит. Щит, который больно ранил того, кого должен был защищать. — Джей, — шепот был едва слышен, теплый воздух коснулся его волос. — Ты не можешь остаться спать у меня. Тебе надо вернуться в свою кровать. Мама может заглянуть утром. Джаред замер. Его тело, только что расслабленное и почти умиротворенное, снова свело судорогой. Он сильнее вцепился в футболку Шеннона. — Нет, — выдохнул он беззвучно. — Пожалуйста. Еще немного. — Нельзя, — в голосе Шеннона слышалась та же боль, что разрывала Джареда. Его рука на мгновение замерла, а потом снова начала гладить его по спине. — Если она увидит нас вместе утром… если поймет, что мы спим в одной постели… она поймет все, Джей. Ты же знаешь. Джаред знал. Он знал это так хорошо, что его тошнило от этого знания. Каждую ночь одно и то же. Каждую ночь его вырывали из единственного места, где он чувствовал себя в безопасности, и бросали обратно в холод, в пустоту, в одиночество. Он не двигался несколько долгих секунд, надеясь, что, если замереть, если не подавать признаков жизни, Шеннон передумает. Позволит ему остаться. Просто на эту ночь. Просто на одну. Но рука брата мягко, но настойчиво подтолкнула его. — Иди, — прошептал он, и в этом одном слове было столько же боли, сколько и в мокрых пятнах на его футболке. — Иди. Завтра я вернусь пораньше. Джаред знал, что это ложь. Завтра Шеннон снова будет пропадать. И послезавтра. И каждый день, пока эта проклятая неделя затишья не превратится в месяц, в год, в жизнь. Но он не мог думать о завтра. Он мог только подняться, медленно, как сомнамбула, переставляя негнущиеся ноги, и рухнуть в свою ледяную кровать. Он зарылся лицом в подушку, которая пахла только им, и сжал кулаки, чтобы не разреветься снова. С кровати Шеннона донесся тихий, едва слышный вздох. Джаред закрыл глаза и представил, что они всё ещё вместе. Что рука брата всё ещё на его спине. Что завтра не наступит никогда. Утром Джаред первым делом побежал в ванную и приложил к глазам холодные, мокрые полотенца. Он посмотрел в зеркало на свое бледное, с легкой отечностью лицо и вызвал ту самую, ничего не значащую улыбку. На завтраке, он сделал вид, что заинтересованно ковыряется в тарелке, и украдкой поймал взгляд Шеннона, который сидел напротив, мрачный и молчаливый. Они жили в одном доме, дышали одним воздухом, но их настоящая жизнь, их любовь, сжималась до нескольких бессловесных минут в кромешной тьме. И каждый день эта тьма становилась все тяжелее, а утро — все более невыносимым.

***

День был каким-то размытым, цвета словно потускнели, стали водянистыми. Джаред вышел из школы, привычно ища глазами знакомую фигуру у ворот. Но сегодня Шеннона не было, хотя должен быть. Никого не было. Легкое недоумение сменилось беспокойством. Может, брат остался в школе? Но он бы предупредил, что задержится. Он долго ждал у выхода, наблюдая, как уходят последние ученики, потом, не выдержав, побежал домой, сердце колотилось с глухой, тревожной дробью. Дом был пуст. Ни мамы, ни Шеннона. Он бросил рюкзак у двери и метнулся наверх — пустая комната. Тогда он ринулся в гараж. И нашел его там. Шеннон сидел на полу, прислонившись спиной к старому холодильнику. Он не курил, не слушал музыку. Он просто сидел, уставившись в бетонную стену. Его лицо было пустым, как выцветшая фотография. — Шенн! — выдохнул Джаред, замирая в дверях. Облегчение от того, что брат здесь, смешалось с леденящим душу предчувствием. — Ты чего тут? Я целый час ждал тебя у ворот. Шеннон медленно повернул голову. Его взгляд был стеклянным, чужим. Он смотрел на Джареда, но словно не видел его. — Мама сегодня снова завела разговор о колледже, — его голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо интонаций. — И я сказал, что не поеду. Что останусь здесь. Радость, острая и слепая, вспыхнула в Джареде. Он не сдержал улыбки. — Правда? Но… это же прекрасно! Мы будем вместе! Он сделал шаг вперед, но Шеннон не ответил на его восторг. — Она спросила почему, — продолжил он тем же плоским голосом. — Я сказал… что не могу оставить тебя одного. Что я… нужен тебе. Он замолчал, и в тишине гаража было слышно только прерывистое дыхание Джареда. — И она всё поняла, — Шеннон произнес это так спокойно, будто рассказывал о погоде. — Сказала, что всё это время видела, как я смотрю на тебя. Как ты ко мне льнешь. Сказала… что я растлил своего собственного брата. Своего младшего, наивного брата. Воспользовался твоей слабостью и доверием. Что я манипулировал тобой, развращал. И что это всё — моя вина. Джаред застыл, улыбка замерла на его лице. — Нет… Шенн, нет, она не могла… все не так… это же я… — Она дала мне выбор, — перебил его Шеннон, и в его глазах наконец-то появилось что-то — ледяная, бездонная пустота. — Или она подает заявление в полицию, и об этом узнают все. Или… я завтра же уезжаю к тете Лиз в Аризону. Поступаю в колледж там. И мы никогда не видимся. Никогда. А тебя… тебя она оставит здесь. Отведет к психиатрам. Она сказала… они вылечат тебя. От моего… влияния. Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Влияние. Их любовь, их единственное спасение, их единственная правда — для всего мира это было всего лишь грязным «влиянием», болезнью, от которой нужно «вылечить». Джаред стоял, не в силах пошевелиться. Его мир, который он с таким трудом создал, рухнул за одно мгновение. Не из-за посторонних людей на улице, не из-за сплетен в школе. Из-за их собственной матери. — Нет, — прошептал он, и его голос был тонким, как паутина. — Она не может этого сделать. Мы… мы же ничего плохого не сделали. Мы любим друг друга! Он бросился к Шеннону, пытаясь обнять его, прижаться, найти в нем опору, но Шеннон резко отстранился. Его лицо исказилось. — Не трогай меня! — его голос сорвался, впервые за весь разговор в нем появилась живая эмоция — боль. — Ты разве не понимаешь? Это конец, Джей! Она видела нас! Она знает! И она предпочтет сжечь все к чертям, лишь бы «спасти» тебя от меня! — Но мы можем сказать ей правду! — крикнул Джаред, слезы хлынули из его глаз. — Мы можем объяснить! Что мы… что мы та самая пара, истинная пара! Те, которыми она так восхищается! Шеннон горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого крика. — Пара? — он покачал головой. — Для нее мы просто два больных извращенца. Один из которых воспользовался слабостью другого. И она «спасет» тебя, даже если ей придется сломать тебе психику в этих лечебницах, а меня посадить. Джей, послушай, для тебя это единственный нормальный выход. Лучше… лучше уж я уеду, по крайней мере тебя не упекут куда-то насовсем и не поставят клеймо. Джаред смотрел на него, и не мог поверить. Всё, ради чего он жил, всё его счастье, его любовь — все это оказалось хрупким карточным домиком, который смог разрушить один разговор. — Но ты не можешь меня бросить, — всхлипнул он. — Ты же обещал! Ты сказал, что никогда не оставишь меня! Шеннон смотрел на него, и в его глазах не осталось ничего, кроме бесконечной усталости и боли. — Джей… я оставляю тебя, чтобы спасти. По-другому у меня не получится защитить тебя от всего этого ада. Поверь, так будет лучше. Ты просто сходишь пару раз к врачу, скажешь, что я заставил тебя и всё, от тебя отстанут, мама забудет и всё станет как раньше. Он тяжело поднялся с пола и пошел к выходу из гаража. — Ладно… я уезжаю завтра утром. Прощай. Эти слова повисли тяжелым, ядовитым туманом, прозвучав как последний гвоздь в крышку его гроба. Джаред стоял, и мир вокруг не просто потускнел — он умер. Цвета схлопнулись, сменившись сплошной, беззвучной черно-белой статикой. Он не чувствовал ни ног, ни рук. Только ледяную пустоту в груди, такую огромную, что, казалось, она вот-вот поглотит его целиком. Он видел его спину. Ту самую спину, которую он так любил, к которой прижимался ночами, которая была его крепостью и домом. И эта спина теперь отворачивалась от него. Навсегда. Тишину гаража разорвал его собственный голос, хриплый и незнакомый, словно исходящий из глубины расколотой души. — Шенн… Если ты уйдешь, — прошептал он, и каждый звук давался ему с нечеловеческим усилием, — я покончу с собой. Брат замер. Его плечи напряглись, но он не обернулся. — Не говори ерунды, — его голос прозвучал приглушенно и устало. — Это не ерунда, — голос Джареда окреп, в нем зазвучала странная, пугающая ясность. Слез больше не было. Была только эта холодная, железная уверенность. — Ты думаешь, я смогу жить после этого? С мамой, которая считает меня больным извращенцем? С психиатрами, которые будут ломать мой мозг, чтобы вытравить тебя? Смогу жить в мире, где тебя нет? Он сделал шаг вперед. — Ты — единственная причина, по которой я вообще дышу. С самого детства. Ты мой цвет. Ты — всё. Без тебя… без тебя я просто перестану существовать. И я сделаю это. Я найду способ, клянусь тебе. Я не буду сидеть и позволять «исправлять» себя, выбивая из головы то единственное, что имеет для меня значение. Шеннон резко обернулся. Его лицо было искажено ужасом. Он смотрел на Джареда, и в его глазах читалось не просто потрясение, а понимание. Это не была манипуляция. Это была простая, ужасающая констатация факта. Он видел в глазах брата ту самую пустоту, что была в них раньше, до их близости, но теперь умноженную в тысячу раз. Пустоту, граничащую с безумием. — Ты… ты не знаешь, что говоришь, — попытался возразить Шеннон, но его голос дрожал. — Знаю, — Джаред сделал ещё один шаг. — Я всегда знал. Просто сейчас понял это окончательно. Ты или никто. Ты или ничего. Шеннон отступил, прижавшись спиной к дверному косяку, словно ища опору. Его дыхание стало частым и прерывистым. — Нет, ты не посмеешь, ты не можешь быть таким эгоистом. — А что в моей жизни было не эгоистично? — Джаред горько усмехнулся. — Моя любовь к тебе? Наше счастье? Это было самым эгоистичным и самым прекрасным, что у меня было. И если ты заберешь это… то и моя смерть будет моим личным, эгоистичным выбором. Последним, что я смогу для себя сделать. Он стоял, хрупкий и бледный, с глазами, полными обреченной решимости, и Шеннон понял. Понял всю глубину своей ошибки. Он был уверен, что своим отъездом спасет его. А на самом деле он подписывал ему смертный приговор. Всё его сопротивление, вся его взрослая логика спасения рухнула в одно мгновение перед этим простым, чудовищным заявлением. Он не мог. Не мог оставить его. Даже если это означало ад на земле. Даже если это означало бороться с матерью, с обществом, со всем миром. С тихим стоном, полным отчаяния, Шеннон в два шага подошел и обнял его. — Хорошо, — прошептал он, и его слова были горячими и влажными на коже. — Хорошо… ладно, я понял… я не поеду. Я остаюсь. Черт возьми, я остаюсь. Его руки вцепились в ткань его футболки, словно он боялся, что Джаред исчезнет прямо сейчас. — Только, пожалуйста… не говори так больше. Никогда. Прошу тебя. Джаред не сопротивлялся. Он обмяк в этих объятиях, уткнувшись лицом в шею брата. Он чувствовал, как бешено бьется сердце Шеннона, слышал его прерывистое дыхание у самого уха и лед внутри начал таять, сменяясь болезненной, щемящей волной облегчения. Он медленно поднял руки и тоже обнял его, судорожно вздыхая. — Тогда и ты не говори «прощай», — выдохнул Джаред, его голос был глухим, прижатым к его груди. — Никогда. Он закрыл глаза, вдыхая запах брата, пытаясь запомнить каждую деталь, каждое ощущение. Это моё, думал он с дикой, отчаянной яростью. Моё. И я не отдам. Никому. Шеннон был первым, кто заговорил, его голос прозвучал низко и сдавленно: — Так, ладно, — выдохнул он. — Но остаться тут я уже в любом случае не смогу. Значит, ухожу не я один. Значит, уходим оба. Джаред посмотрел на него, все еще в оцепенении от пережитого шока, но эти слова заставили его сердце ёкнуть с новой силой. Не от страха, а от надежды. — Уходим? Но куда? — Пока не знаю. Но мне восемнадцать через пару месяцев, — Шеннон говорил быстро, тихо, его мозг уже работал на высокой скорости. — Я стану совершеннолетним. А тебе… с тобой сложнее. Но мы не можем ждать. После того, что я наговорил маме… она не оставит это просто так. Она вышвырнет меня за дверь сегодня же и начнет «лечебный» процесс для тебя. Нам нужно исчезнуть до того, как она что-то предпримет. Он схватил Джареда за плечи, его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Слушай внимательно. Мы берем только самое необходимое. Деньги, документы, теплые вещи. Никаких сувениров, никаких игрушек. Ты понимаешь? Это не увеселительная поездка. Джаред кивнул, с трудом сглотнув. Он понимал. Это был побег. Навсегда. — А… а как же школа? Твоя группа? — Нахер школу, — резко вырубил Шеннон. — И группу тоже. Это все было в другой жизни. Сейчас у нас одна задача — выжить и остаться вместе. Он отпустил его и начал расхаживать по гаражу, его взгляд выискивал что-то в грудах хлама. — У меня есть немного денег, отложенных с концертов. Мало, но хватит на автобусные билеты и на пару дней в дешевом мотеле. Пока я не найду работу. — Я тоже могу работать, — тут же предложил Джаред, чувствуя, как его охватывает странное, лихорадочное возбуждение. Страх никуда не делся, но теперь у него было дело. Цель. — Джей, тебе только недавно стукнуло шестнадцать, — Шеннон покачал головой. — Никто тебя на нормальную работу не возьмет. Ты будешь легальным основанием для любого копа, чтобы вернуть тебя обратно. Ты должен будешь оставаться в тени. Пока не станешь совершеннолетним или… или мы не придумаем что-то еще. Мысль о том, что он станет обузой, заставила Джареда поморщиться, но он кивнул. Он готов был на всё. Лишь бы не врачи. Лишь бы не разлука. — Хорошо, — прошептал он. — Когда? — Сегодня ночью, — без колебаний ответил Шеннон. — Мама ляжет спать, мы дождемся, пока она уснет, и уйдем. У меня есть старый рюкзак, ты возьмешь мой спортивный. Берем только самое нужное. Он подошел к Джареду и снова притянул его к себе, но на этот раз объятие было не таким яростным, а нежным, почти прощальным. — Ты правда уверен? — тихо спросил он. — Там, снаружи… будет тяжело. Очень тяжело. Не будет теплой еды, своей кровати, возможно крыши над головой. Джаред прижался к нему, вдыхая его запах — запах дома, который они сейчас покидали навсегда. — Моя крыша над головой — это ты, — просто сказал он. — Все остальное не имеет значения. Шеннон закрыл глаза и кивнул. Решение было принято.

***

Возвращение в дом было похоже на попадание в замершее пространство. Воздух был густым и неподвижным, пахло тушёной курицей — мама вернулась и готовила ужин, как будто ничего не произошло. Как будто она не приговаривала их к разлуке. — Джаред, дорогой, — её голос прозвучал из гостиной нарочито бодро. — Иди сюда, поговорим. Он прошёл за ней на ватных ногах. Шеннон молча поднялся наверх, в их комнату, демонстративно оставляя их наедине. Мама усадила его на диван рядом с собой и взяла за руку. Её ладонь была тёплой, привычной, и от этого становилось только хуже. — Я знаю, тебе может показаться это жестоким, — начала она, глядя на него с жалостью, которая обжигала сильнее крика. — Но это необходимо. Твоему брату… Шеннону нужно уехать. Ему нужна своя жизнь, отдельная от тебя. А тебе… тебе нужно пространство, чтобы подрасти. Очиститься от этой… зависимости. Помнишь, у нас недавно была миссис Гарсия? Тебе как раз стало лучше после разговора с ней. Вот надо будет к ней походить немного. Джаред слушал её голос, но слова доносились как сквозь вату. Он видел, как двигаются её губы, видел морщинки беспокойства вокруг глаз. Он понимал, что она искренне верит, что поступает правильно. Спасает их. Спасает его. И эта мысль была настолько чудовищной, что его разум просто отключился. Он просто кивал. Кивал на её слова о «новом старте» для Шеннона, о «лучших специалистах» для него, о том, как «время всё расставит по местам». Его собственное «место» было там, наверху, в комнате с братом, а не здесь, на этом диване, где его готовили к жизни в изоляции и терапии. — Милый, ты же всё понимаешь, да? — она потрепала его по волосам, и в её глазах блеснула надежда. — Всё наладится. Я обещаю. — Да, мам, — его собственный голос прозвучал призрачно-спокойно. — Конечно, я всё понимаю. Он видел, как её лицо осветилось облегчением. Она обняла его, прижала к себе, и он позволил этому случиться, чувствуя, как его сердце превращается в кусок льда. Это было прощание. Он знал это. Она — нет. Ужин прошёл в неестественно вежливой, натянутой тишине. Шеннон отвечал односложно, Джаред ковырялся в еде. Мама пыталась строить планы — как она поможет завтра брату собраться, как он будет им звонить, и как всё будет хорошо. После ужина они поднялись в свою комнату в последний раз и начали готовиться. Действовали молча, эффективно, как диверсанты. Шеннон вытащил из-под кровати коробку с деньгами и своими документами. Джаред, дрожащими руками, складывал в рюкзак свои джинсы, футболки, засунул туда же потрепанный блокнот с текстами. — Возьми еще это, — Шеннон сунул ему свою свернутую толстовку. — Сейчас ещё холодно, не помешает. Потом они легли на кровать Шеннона, он прислонился спиной к стене, а Джаред устроился на его груди, уткнувшись в то самое место, где под кожей отдавался ровный, глухой стук. Это был ритм его вселенной. Он лежал неподвижно, слушая. И понимал. С абсолютной, кристальной ясностью. Те слова, что вырвались у него в гараже, не были истерикой или шантажом. Они были самой чистой правдой, которую он когда-либо произносил. Как можно было разлучить их? Это было бы равноценно тому, чтобы остановить ему сердце. Он чувствовал, как тёплая рука Шеннона медленно, почти невесомо скользит по его спине. Не было нервного напряжения. Было только это размеренное, успокаивающее движение. Ладонь скользила от его лопаток к пояснице и обратно, согревая и убаюкивая. Потом пальцы Шеннона коснулись его затылка, запутались в волосах и начали рассеянно их перебирать. Это был старый, привычный жест — так брат утешал его, когда он был маленьким и не мог уснуть. Они ждали, казалось, целую вечность, пока часы на тумбочке не показали половину третьего ночи. — Пора, — беззвучно прошептал Шеннон. Они поднялись, надели рюкзаки. Шеннон приоткрыл дверь и замер, прислушиваясь. В доме было тихо. Они, как тени, скользнули по лестнице вниз, к выходу. Джаред на секунду задержался, окидывая взглядом прихожую, где висели их летние ветровки, стояла их обувь. Это был их дом. Единственный, который он знал. Сердце сжалось от боли, но потом он посмотрел на широкие плечи брата, на его профиль в полумраке, и боль ушла, уступив место решимости. Шеннон медленно, бесшумно повернул ключ в замке. Дверь открылась, впустив внутрь зимний, ночной воздух. Он обернулся, его глаза в темноте блестели. — Всё, пойдем, — сказал он. И Джаред шагнул за ним через порог. В никуда. В неизвестность. В свою новую, страшную и единственно возможную жизнь