Раскрашивая пустоту

Солнце пробивалось сквозь щели в дешёвых шторах, рассеивая в комнате тусклый, пыльный свет. Джаред просыпался медленно, слово выплывая из густого теплого сиропа. Первым пришло ощущение — всё тело ныло. Мышцы спины и бёдер горели непривычным напряжением, между ног было нежно и болезненно, каждый мускул живота отзывался лёгкой дрожью при попытке пошевелиться. Но тут, поверх этой карты дискомфорта, хлынуло второе чувство. Оно было таким огромным, таким ярким и всепоглощающим, что на мгновение перекрыло всю боль в мышцах. Счастье. Тихое, но глубокое, словно океан, оно заполнило его с самой макушки до кончиков пальцев на ногах. Джаред был разбит, измотан, но он был счастлив. Абсолютно, до слёз. Он лежал, прижавшись щекой к груди Шеннона, который еще спал, его дыхание было ровным и глубоким, лицо в утреннем свете казалось совсем юным и беззащитным, без той новой ответственности. И при виде спящего брата боль уступила место нежности, такой острой, что перехватило дыхание. Он смотрел на него, и сердце заколотилось от переполнявшей его любви. Она вырвалась тихим, счастливым смешком, который тут же превратился в прерывистый вздох. Джаред не мог больше лежать неподвижно. Осторожно, чтобы не разбудить, он приподнялся на локте. Глаза жадно скользнули по лицу Шеннона, по его спутанным волосам, по линии плеча, выбивающейся из-под одеяла. Боль в мышцах кольнула острее, но он проигнорировал её. Ему вдруг просто срочно, до боли стало нужно прикоснуться, и он наклонился и начал целовать. Без остановки. Без цели. Просто потому, что мог. Он целовал плечо, покрытое редкими родинками, которые он знал наизусть. Он целовал ключицы, чувствуя под губами твёрдую кость. Он перешёл на шею, оставляя лёгкие, едва заметные поцелуи вдоль линии челюсти. И слова, которые переполняли его всю жизнь, вырвались наконец наружу, и полились тихим, беспрерывным потоком, шепотом, вплетающимся в ритм дыхания спящего: — Я люблю тебя… — губы коснулись теплого виска. — Люблю-люблю-люблю… — шептал он прямо в кожу, голос был еще хриплым от сна, но слова текли рекой, тихой и настойчивой. — Сильнее всего на свете… Только тебя… Всегда тебя… Он добрался до уха брата, и задержался там, просто дыша на него, чувствуя, как тот непроизвольно ежится во сне. Потом губы скользнули по щеке, к виску, к закрытым векам. — Так люблю, Шенн, ты не представляешь… — шёпот становился всё более эмоциональным, срывающимся. Он целовал уголки губ, забирая соленый вкус кожи, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Это того стоило. Вся боль, весь страх… всё. Потому что ты здесь. Ты мой. С мной. Джаред прижался лбом к его плечу, вдыхая утренний запах — сонный, тёплый, родной — и продолжал шептать, уже почти бессвязно, смешивая слова любви с благодарностью, с обожанием, с обещаниями, которых он даже не мог толком сформулировать. Он был счастлив. Разбитый, больной, в бегах и абсолютно, бесповоротно счастливый. Потому что его мир, его дом, его любовь была здесь, рядом, дышал одним воздухом с ним. И это стоило любой боли. Шеннон начал просыпаться не от звука, а от этого непрекращающегося, нежного нашествия. Он промычал что-то невнятное, его веки дрогнули. Он ещё не открыл глаза, но его рука, лежавшая на простыне, инстинктивно потянулась к Джареду, нашла его поясницу и легла сверху тяжёлой, тёплой ладонью. Джаред замолчал, застыв над ним, его губы замерли в сантиметре от его губ. Слёзы капали с ресниц прямо на лицо брата. Тот медленно открыл глаза. Затуманенные сном, они сфокусировались на мокром, сияющем лице напротив. На мгновение в них мелькнуло беспокойство. — Джей.? Что? Больно? — его голос был низким и хриплым. Джаред покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него, и всё его существо, всё это переполняющее его счастье и любовь, светились в глазах ярче любого утреннего солнца. Шеннон увидел это. Увидел и понял. Его лицо смягчилось. Он потянулся и стёр большим пальцем слезу с его щеки. — Сумасшедший, — прошептал он, но в его голосе не было упрёка, только бездна нежности. Он притянул Джареда к себе, и прижал его голову к своей груди. — Я тоже тебя люблю. Идиот. — Шенн, я не мог ждать… — выдохнул Джаред, его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он приподнялся и снова поцеловал его, уже без страха, с радостной, почти детской жадностью. — Я проснулся и… и ты просто был тут. С мной. — Я всегда буду тут, — Шеннон перевернулся на бок, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, не разрывая поцелуя. Его ладони скользнули по спине, прижимая к себе. — Лучшего пробуждения не придумать. Они целовались словно у них было всё время в мире. Никакой спешки, никакой паники. Только губы, дыхание и теплота их тел под одеялом. Для Джареда это было новым чудом. Они не прятались. Они не прислушивались к шагам за дверью. Они просто были. Шеннон оторвался, и провёл большим пальцем по его блестящей от слюны губе. — Как ты, болит? — спросил он с той же заботой, что и вчера. Джаред покачал головой, не отрицая, а скорее отмахиваясь от этого. — Ага, болит, — тихо признался он. И тут же, увидев, как в глазах брата вспыхивает тревога и вина, поймал его руку и прижал ладонь к своей щеке. — Но это… ничего. Это не важно. Я просто… — он запнулся, ища слова, и прошептал то, в чём был уверен до глубины души: — Я хочу снова. Только… будь немного нежнее. — Всегда, — выдохнул Шеннон, и его голос дрогнул. — Всегда, я обещаю. Джаред рассмеялся, счастливый и беззаботный, и потянулся к нему для нового поцелуя. За окном шумел чужой город, их ждала неопределённость, но здесь, в этой комнате, в этих объятиях, было всё, что ему было нужно. Его дом просыпался вместе с ним, и его звали Шеннон. Тот отозвался на его смех не улыбкой, а глубоким, томным взглядом, в котором читалась вся серьёзность его намерений. — Тогда лежи и не двигайся, — его голос приобрёл низкие, властные нотки, которые заставили Джареда затрепетать от предвкушения. — Ты скажешь мне, если что-то будет не так. Обещаешь? Джаред кивнул, он был готов на всё ради возможности снова соединиться, почувствовать эту ошеломляющую близость. Шеннон действовал методично, сначала были долгие, разогревающие поцелуи, в которые он вкладывал всё своё терпение. Его руки скользили по телу Джареда, минуя ещё чувствительные места, расслабляя напряжённые мышцы. — Шенн… — простонал Джаред, когда те пальцы вплотную подобрались к его уже давно возбуждённому, болезненно напряжённому члену, но не коснулись его. — Терпение, — прошептал Шеннон ему в живот, и его дыхание обожгло кожу. — Я помню, что тебе нравится. Он переместился ниже, и его губы мазнули по внутренней стороне бедра, в сантиметре от цели. Джаред застонал, его бёдра дёрнулись. Шеннон удерживал его, его руки мягко, но неотвратимо прижимали его к матрасу. — Я просил не двигаться лишний раз, — напомнил он, и в его голосе прозвучал лёгкий укор, от которой по спине Джареда пробежали мурашки. Он был полностью в его власти. И это было пьяняще. Только тогда Шеннон прикоснулся к нему ртом. Его язык скользил по самой чувствительной части, его губы смыкались с идеальным давлением. Он знал, какой ритм выберет, когда нужно ускориться, а когда замедлиться, доводя до исступления. Джаред стонал, он давно забыл, что где-то что-то болело, его пальцы впивались в простыню, он бормотал что-то бессвязное, умоляя то о пощаде, то о продолжении. Шеннон поднял на него взгляд, его губы были влажными и припухшими. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет! Никогда! — выдохнул Джаред, его глаза блестели от слёз. Тогда Шеннон снова взялся за дело, и на этот раз он не сдерживался. Его движения стали быстрее, жаднее. Он чувствовал, как тело Джареда напрягается, слышал его срывающийся крик, и в этот раз он не стал его останавливать. Он принял его всего, до последней капли. Прежде чем Джаред успел опомниться, Шеннон уже двигался выше. В его руке блеснул флакон. Он использовал лубриканта больше, чем вчера, согревая его в ладонях. Его прикосновения были осторожными, почти невесомыми. Он вновь начал с одного пальца, с медленного поглаживания изнутри, больше расслабляя, чем растягивая. — Здесь болит? — он спросил, внимательно наблюдая за лицом Джареда. — Нет, — Джаред выдохнул, и это была правда. Было непривычно, но не больно. Напротив, под осторожными пальцами напряжение начало таять. Шеннон двигал одним пальцем с бесконечным терпением, растягивая, готовя, целуя, чтобы отвлечь. — Ты… ты действительно прочитал целую инструкцию, — с трудом выговорил Джаред между поцелуями. — Целых три, — не отрываясь от его губ, парировал Шеннон, добавляя второй палец. Ощущение было уже знакомым — теснота, давление, перетекающее в щекочущее удовольствие, когда он находил ту самую точку. Джаред закинул голову назад и застонал, не в силах сдерживаться. — Вот… вот там… — он умоляюще посмотрел на брата. Шеннон убрал пальцы и занял позицию между его ног, приподняв его бёдра и подложив подушку. Его собственное возбуждение было очевидным, почти пугающим в своей интенсивности. — Готов? — его голос был хриплым от сдерживания. Джаред кивнул, сердце заколотилось где-то в горле. — Я всегда готов для тебя. Не было резкого давления, лишь медленное, неуклонное заполнение, дающее мышцам время приспособиться к каждому миллиметру. Джаред зажмурился, впиваясь пальцами в плечи брата. Да, было больно. Но это была иная боль — не разрывающая, а растягивающая, знакомая и почти… желанная. И она тонула в море других ощущений: в безопасности, которую давали его объятия, в нежности поцелуев, в абсолютной уверенности, что он в надёжных руках. — Всё… в порядке…? — Шеннон замер, полностью внутри, его тело было напряжено от усилия оставаться неподвижным. Джаред открыл глаза. В них стояли слёзы, но он улыбался. — Да. Двигайся. Пожалуйста. И Шеннон начал двигаться. Медленно, осторожно, выверенными, неглубокими толчками, избегая резких углов. Его глаза не отрывались от лица Джареда, читая малейшие признаки дискомфорта. Каждое движение было выверено, чтобы доставить максимум удовольствия им обоим. Он наклонился для поцелуя и Джаред обнял его ногами, притягивая к себе ближе, желая, чтобы это длилось вечно. Он чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждое напряжение мышц Шеннона. Он смотрел в его глаза и видел в них не только страсть, но и бесконечную нежность, и ту самую, непоколебимую решимость, что спасла их обоих. Когда наслаждение стало слишком интенсивным, угрожающим все смести на своем пути, Шеннон сделал нечто, что свело Джареда с ума окончательно. Его рука скользнула вниз и сомкнулась у самого основания его члена, сдавив его в тугом, не позволяющем кольце. Оргазм, уже готовый вырваться на свободу, натолкнулся на непреодолимую преграду. Ощущение было мучительным и восхитительным одновременно. Волна откатила, не найдя выхода, и разлилась по всему телу горячей, давящей лавой. Его член пульсировал в стальной хватке брата, а внутри него Шеннон продолжал свой размеренный, неумолимый натиск, снова и снова попадая в ту самую точку. Джареда выгибало на простыне, его тело било в конвульсиях, он хрипел и плакал, цепляясь за плечи брата, впиваясь ногтями в его кожу. Его словно зажали между двумя безднами — невозможностью кончить и невыносимым наслаждением, которое не прекращалось, а только нарастало с каждым толчком. Мир сузился до этого дикого противоречия, до лица Шеннона над ним, до его сдавленного дыхания и темного, горящего взгляда, полного той же агонии и того же экстаза. Он был полон. Раскрыт. Принадлежал. Это было совершенно. И это был предел. Джаред больше не мог выносить этого разрывающего напряжения. Слезы, горячие и соленые, потекли по его вискам, смешиваясь с потом. Его тело сотрясали судороги, каждый мускул был натянут как струна. — Шенн… прошу… я не могу… — его голос сорвался на хриплый, беспомощный стон, больше похожий на скулеж. — Пожалуйста… я сейчас… Он был на грани, у самой черты, и эта черта обжигала. Еще секунда и он рухнет в бездну один, и это было бы неправильно, невыносимо, неполно. Шеннон, чье лицо тоже было искажено маской почти болезненного наслаждения, прильнул к его уху губами. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу, а низкий, хриплый шепот, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы, прозвучал как приказ и как просьба одновременно: — Давай… вместе… И он разжал пальцы. Освобождение было взрывом. Вселенная Джареда, сжатая до точки нестерпимого напряжения, вдруг катастрофически, с оглушительным ревом расширилась. Волна, которую так долго сдерживали, вырвалась на свободу удовольствием, смывающим всю боль, все страхи, все годы одиночества. Его тело выгнулось в немом крике, а потом обмякло, безвольно и полностью, когда его же собственная теплая влажность брызнула ему на живот. В тот же миг он почувствовал ответный, глубокий толчок внутри, сменяющийся серией коротких, горячих спазмов. Шеннон, издав низкий, сдавленный стон и рухнул на него, прижав лоб к его плечу, его тяжелое, потное тело стало живым, трепещущим одеялом. Они лежали так, сплетенные, залитые потом и общей спермой, пытаясь выровнять дыхание. В ушах у Джареда стоял звон, в глазах плясали разноцветные пятна. Он медленно, с трудом поднял руку и запустил пальцы в мокрые волосы брата. Ничего не было нужно. Было только это: тяжесть Шеннона на нем, липкая прохлада на его коже, тихий шепот собственного сердца, наконец-то успокоившегося. Он закрыл глаза и прижался губами к влажному виску брата. Он был дома. Через какое-то время Шеннон приподнялся на локтях, отстраняясь ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Он медленно провел большим пальцем по скуле Джареда, стирая следы высохших слез. — Ты как, все хорошо? — его голос был низким и сиплым, но в нем не было тревоги. Был лишь вопрос, забота. Джаред кивнул, не в силах ни слова выговорить. «Хорошо» было слишком мелким, слишком убогим словом для того, что он чувствовал. Все тело было разбито и воссозданно заново. Каждая мышца пела от напряжения, а глубоко внутри снова тлело приятное, саднящее тепло, как напоминание о только что пережитом вторжении и принятии. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и заполненным до краев. Целым. Шеннон, выйдя из него, перевернулся на бок, увлекая Джареда с собой. Его рука обвилась вокруг торса брата, пальцы впились в кожу на его боку, цепко, почти отчаянно. Джаред ненавидел эти минуты после. Минуты, когда реальность, холодная и безжалостная, начинала медленно, но неумолимо просачиваться сквозь дымку удовольствия. Сквозь запах их смешавшегося пота и спермы уже начал пробиваться затхлый запах ковролина, напоминая, где они находятся. А за дверью ждал Сиэтл — чужой, серый и полный угроз. Шеннон не торопился. Его ладонь медленно гладила спину Джареда, успокаивающим, размеренным жестом. Он понимал. Всегда понимал без слов. Джаред повернулся к нему. В утреннем свете лицо брата казалось моложе, но в глазах уже начала проявляться та самая озабоченность, которую Джаред научился узнавать. — Уже думаешь об этом, да? — прошептал Джаред, касаясь пальцем его нахмуренного лба. — О работе. Шеннон вздохнул, и его рука на спине Джареда слегка сжалась. — Да, по-хорошему сегодня уже надо начинать. Пока деньги ещё есть. Он сказал это просто, как констатацию факта, но Джаред услышал под этим груз ответственности, который тот взвалил на себя. Груз его, Джареда. — Я пойду с тобой, — быстро сказал Джаред, приподнимаясь на локте. — Мы будем искать вместе. Я тоже могу работать. Где-нибудь… посудомойкой, официантом. Шеннон покачал головой, его взгляд стал тверже. — Нет, мы же это обсуждали, слишком рискованно. Нас ищут. Лучше, чтобы тебя никто не видел лишний раз. Пока я не разберусь, как тут все устроено. — Но я не могу сидеть здесь один! — в голосе Джареда прозвучала знакомая, почти детская нота отчаяния. Он ненавидел ее, но не мог сдержать. Сидеть в четырех стенах и ждать, пока Шеннон будет нести на себе все? Нет. Это было невыносимо. Брат посмотрел на него, и его взгляд смягчился. Он сел, одеяло сползло, обнажив руки и торс, испещренный следами ногтей Джареда. Он взял его ладонь в свою, сжал пальцы. — Послушай, это же ненадолго. Я найду что-то простое. Разгрузка, мойка машин. Что-то за наличные. А ты… ты будешь моей крепостью. — Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Будешь держать наш тыл. Наводить тут порядок, следить, чтобы еда была. Это тоже работа. Важная. Держись, Джей, все будет хорошо. Джаред смотрел на их сплетенные пальцы. Руки Шеннона были больше, сильнее, ладони шершавыми. Руки, которые играли на барабанах, которые вчера и сегодня касались его так, как никто и никогда. И которые теперь будут мыть чужие машины и таскать ящики, чтобы они могли есть. Он поднял глаза. В них не было больше паники, только решимость. — Хорошо. Но только на первое время. Потом мы найдем способ, чтобы и я мог помогать. Обещай. — Обещаю, — Шеннон наклонился и быстро поцеловал его. — А сейчас… — Он потянулся, и его позвоночник хрустнул. — Сейчас я приму душ, а пойду узнавать, где в этом городе ищут рабов на день. Он встал с кровати, и Джаред смотрел, как он уходит в ванную, смотрел на его спину, на его упрямые плечи. Он снова лег, прижавшись лицом к все еще теплому месту на подушке, и слушал, как за стеной включается вода. Он сжал кулаки. Они уехали. Они были вместе. И он сделает всё, чтобы так и оставалось. Даже если это значит целый день ждать, затаившись, как мышь, в этой комнате, сжимая в руке эту хрупкую, украденную у всего мира нежность, пока Шеннон не вернется. Струи душа умолкли. Джаред лежал неподвижно, сквозь ресницы наблюдая, как брат, окутанный паром, двигается по комнате. Он видел, как напрягаются мышцы на его спине, когда тот натягивает футболку, как он наклоняется, чтобы зашнуровать кроссовки. Каждое движение было привычным и оттого еще более болезненным. Это был ритуал расставания, который им обоим предстояло научиться выносить. Джаред слышал шелест банкнот — Шеннон пересчитывал наличные, засовывал основную пачку глубоко в рюкзак, а несколько купюр положил в свой карман. Звук застегиваемой молнии прозвучал как щелчок замка на двери тюрьмы. Шеннон подошел к кровати. Джаред почувствовал его взгляд на себе, тяжелый и нежный одновременно. Пальцы коснулись его волос, на секунду задержались в них и скользнули на щеку. — Я вернусь, — тихо сказал он. Не «до свидания», не «я пошел». А «я вернусь». Это было словно пароль. Заклинание против всех демонов страха, что кишели в углах этой комнаты. Джаред не ответил, лишь непроизвольно прижался к его ладони. Притворство стало невыносимым. Он открыл глаза и поймал его взгляд. В глазах Шеннона он увидел то же напряжение, ту же решимость. — Пожалуйста, будь осторожен, — выдохнул Джаред. Его голос прозвучал хрипло и по-детски беспомощно. Шеннон кивнул, коротко и твердо. Еще одно прикосновение к виску, быстрый поцелуй и его пальцы исчезли. Затем шаги, щелчок дверного замка, и тишина. Она обрушилась на Джареда со всей своей физической тяжестью. Тишина была густой, звенящей, ее нарушал только гул кондиционера за стеной и отдаленный гул города, доносящийся сквозь закрытое окно. Он лежал, вглядываясь в потолок, чувствуя, как комната, еще недавно бывшая их убежищем, начинает давить на него. Стены казались ближе, воздух спертым. Он глубоко вздохнул, пытаясь уловить в нем следы Шеннона — запах его кожи, его шампуня. Но теперь пахло только пылью и одиночеством. С усилием он заставил себя подняться. Простыня уже была холодной там, где только что лежал брат. Джаред потянулся и натянул его футболку, ту, что тот снял с себя вчера. Ткань была мягкой и все еще хранила его запах. Он подошел к окну и осторожно, чтобы его не заметили, раздвинул тонкие шторы. Улица была серой, безликой. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в дешевом мотеле за грязным стеклом шестнадцатилетний парень наблюдает за ними, чувствуя себя последним изгоем во вселенной. Держись, Джей. Он отпустил штору и отошел. Тело ныло, напоминая о утренней близости, но сейчас эти ощущения казались не столько приятными, сколько щемящими. Он подошел к крохотному столику, где лежали их вещи. Рюкзак брата лежал на полу, прислоненным к стулу. Джаред провел ладонью по его грубой ткани, как бы проверяя его реальность. Потом его взгляд упал на пачку дешевых макарон и банку томатной пасты, купленные накануне. Его обязанность. Он взял банку в руки и рассеяно её покрутил. Она была холодной и тяжелой. Он должен будет приготовить ужин. Разложить вещи. Сохранить здесь хоть каплю тепла и порядка, чтобы Шеннону было куда вернуться. Это была его работа. Его способ бороться. Он поставил банку на стол и, все еще в одной футболке, босиком подошел к двери. Проверил замок. Повернул задвижку, убедившись, что она защелкнулась. Затем прошелся по комнате, проверяя рукой раму окна. Всё было заперто. Он был в ловушке. Но это была их ловушка. Их крепость. Джаред вернулся к кровати, сел на край и, наконец, позволил дрожи, которую сдерживал все это время, вырваться наружу. Он сжал руки в кулаки, упираясь ими в колени, и сидел так, качаясь вперед-назад. В горле стоял комок, но слез не было. Была только леденящая пустота и жгучее, всепоглощающее желание услышать снова щелчок замка и его шаги. Он был один. Но он должен был держаться. Ради того, чтобы вечером, когда дверь откроется, он мог бы снова стать тем Джаредом, который светился, глядя на своего брата.

***

Время в комнате текло иначе — густое, вязкое, лишенное привычных ориентиров вроде школьных звонков или материнских окликов на ужин. Джаред снова встал с кровати, прошелся по комнате, привел в порядок их скудные пожитки. Потом наконец подошел к конфорке и открыл шкафчик под ней, изучая, что оставили прежние жильцы. Там обнаружилась одна кастрюля сомнительной чистоты, которую он долго тер под водой. А потом, удостоверившись, что добился для неё максимального блеска, наполнил ее водой. Джаред стоял, смотрел как вода медленно, но начинает закипать, и думал о том, что Шеннон, наверное, не ел весь день. Эта мысль вызвала тошнотворную жалость к нему и жгучую ненависть к себе. Он ждал здесь, в относительной безопасности, пока его брат где-то работает в чужом городе. Когда макароны наконец сварились, он слил воду и перемешал их с томатной пастой. Получилось бледно и безвкусно. Он закутал кастрюлю в одеяло, пытаясь сохранить тепло, поставил тарелки на стол и отошел. Есть одному, в этой тишине, казалось ему предательством. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в сизые, унылые тона. Джаред погасил свет и сел на пол, прислонившись спиной к двери. Так он чувствовал себя ближе к выходу, к тому моменту, когда за ним должна была появиться щель и в ней силуэт Шеннона. Он подтянул колени к груди, обнял их и уткнулся лбом в шершавую ткань джинсов. Он не заметил, как задремал, но сон был тревожным, полным обрывков — лицо мамы, искаженное гневом и отвращением, рев полицейской сирены, бесконечная дорога, и он бежит по ней, а Шеннона все нет и нет. Его резко выдернул из забытья звук ключа в замке. Джаред вздрогнул, сердце прыгнуло в горло. Он отполз от двери, вжавшись в стену, дикий, перепуганный взгляд уставился на ручку. Она повернулась. Дверь со скрипом открылась, и в проеме, очерченный тусклым светом из коридора, возникла фигура. Это был Шеннон. Но не тот, что ушел утром. Его плечи были напряжены, на руках и футболке темные разводы грязи. От него пахло потом, бензином и чужим городом. Он переступил порог, и повернулся, чтобы закрыть дверь. Щелчок замка прозвучал громоподобно. Только тогда он обернулся и увидел Джареда, прижавшегося к стене, с огромными, полными ужаса глазами. — Джей… Ты чего сидишь на полу? — голос Шеннона был тихим и уставшим, в нем не осталось ни капли той утренней нежности. — Всё хорошо? Джаред не ответил. Он неуверенно поднялся на ноги, шагнул к брату, поднял руку и осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся к грязной полосе на его щеке. — Ты… весь перемазался, — прошептал он. — Разгружал фуры. С стройматериалами. — Тот отвел его руку и пошел дальше в ванную. — Платят мало, но зато наличными. Джаред слушал, как шумит вода, и представлял, как с него смывается не только грязь, но и весь этот тяжелый, унизительный день. Он наконец раскутал кастрюлю и выложил макароны на тарелки. Когда Шеннон вышел, завернутый в полотенце, его кожа была розовой от горячей воды, но плечи по-прежнему были напряженными. Он молча поел, затем, с трудом переставляя ноги, дошел до кровати и рухнул на нее лицом вниз с тихим стоном. — Всё, я спать, сил нет ни на что. — Шенн, — тихо позвал Джаред. Тот что-то неразборчиво пробормотал в подушку. Джаред подобрался к нему поближе, сев на край. Он колебался секунду, потом осторожно положил ладони ему на спину. Мускулы под кожей были теплыми и твердыми, как камень. Джаред начал медленно, с неумелым нажимом, разминать их, двигаясь от поясницы к лопаткам. Шеннон сначала вздрогнул, затем глухо вздохнул, и все его тело начало понемногу расслабляться под этими робкими прикосновениями. Напряжение медленно, сантиметр за сантиметром, уступало место усталой податливости. Джаред чувствовал, как под его пальцами уходит та сталь, что сковала брата. Он гладил его вдоль позвоночника, разминал плечи, чувствуя, как его собственное сердце наполняется огромной, почти болезненной нежностью. Когда он устал, а дыхание брата стало глубоким и ровным, Джаред мягко поцеловал его в плечо и убрал руки. Он не стал его будить. Вместо этого он лег рядом и аккуратно, стараясь не потревожить, прижался к его спине, обнимая. Тепло от тела Шеннона, его медленное, ровное дыхание и запах чистой кожи после душа стали самым успокаивающим лекарством. Он лежал так, слушая биение его сердца, и смотрел, как тени за окном сгущаются в настоящую ночь. Страхи и тревоги не исчезли, но отступили, придавленные этой тихой, усталой близостью. Он закрыл глаза и сам, убаюканный ритмом его дыхания, незаметно погрузился в сон, зная, что его якорь здесь, с ним, и никуда не денется до утра.

***

Сознание вернулось к Джареду не резко, а медленной, ленивой волной. Он еще не открывал глаз, но уже чувствовал — что-то не так. Постель была теплой, но та половина, где должен был быть Шеннон, пустовала. Не было слышно его дыхания, не ощущалось тяжести его тела. Он лежал, пытаясь уловить в комнате хоть какой-то звук — скрип половицы, шорох одежды. Тишина была абсолютной, гулкой и безжалостной. И тогда, сквозь сонную дымку, до него донеслось воспоминание. Не звук, не образ, а ощущение. Легкое, едва уловимое давление на его волосы в том месте, где пробор. Мимолетное касание, теплое и сухое. И запах — чистый, знакомый запах кожи Шеннона, смешанный с запахом дешевого мыла из душа мотеля. Это был не сон. Он ушел. Не стал его будить. Джаред медленно открыл глаза. Комната была залита холодным утренним светом, выхватывающим из полумрака пыль, парящую в воздухе. Он прикоснулся рукой к тому месту, где были губы брата. Прикосновение горело на макушке невидимым клеймом, одновременно сладким и щемящим. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Паника, знакомая и липкая, уже подбиралась к горлу, шепча о пустоте долгого дня, о страхе, что что-то пойдет не так. Но на этот раз ей что-то мешало. Этот тихий поцелуй. Этот жест, в котором не было страсти, но была бесконечная забота. «Я ухожу. Но ты мне не безразличен. Спи». Он глубоко вдохнул, втягивая в себя воздух, в котором еще витал запах Шеннона. Потом потянулся к подушке брата, притянул ее к себе, зарылся в нее лицом. Сегодня он не стал метаться по комнате, а просто лежал, прижимая к себе подушку, и смотрел в окно. За окном был тот же серый Сиэтл, те же чужие люди. Но теперь у него был талисман. Невидимый поцелуй в волосах, который он будет носить с собой весь этот бесконечный день, как броню против одиночества. Он зажмурился, снова пытаясь уловить эхо этого утреннего прикосновения, и впервые с момента их побега подумал, что, возможно, он сильнее, чем ему кажется. Сильнее своей тоски. Сильнее своего страха. Потому что его любят. Даже вот так, тихо и незаметно для всего мира. День тянулся, как смола — медленно, липко, бесцветно. Джаред выполнил свой утренний ритуал с точностью: заправил кровать, аккуратно сложил их немногие вещи. Каждое действие было щитом против нарастающей паники. Он подошел к окну и снова, краем глаза, изучил улицу. Люди, машины, чужая жизнь, которая текла, не замечая его. Он сьел вчерашние макароны холодными, прямо из кастрюльки, стоя у окна. Без Шеннона еда была безвкусной, просто топливом. И тогда его взгляд упал на клочок старой газеты, оставшийся от позавчерашних покупок, и на карандаш, валявшийся на тумбочке. Он потянулся к ним. Сначала это были просто бессмысленные линии, нервные и рваные. Потом его рука сама стала выводить контуры. Гриф гитары. Изгиб плеча. Небрежно упавшую прядь волос на лоб. Он не думал, он просто позволял руке помнить. Рисовал брата. Не того уставшего, грязного, пришедшего вчера, а того, каким он видел его в моменты покоя — с мягким взглядом, с легкой тенью улыбки в уголках губ. Он рисовал, и комната постепенно переставала быть тюрьмой. Она становилась мастерской. Местом, где он мог сохранить его образ, пока не вернулся оригинал. Когда рисунок был готов, он положил карандаш и замер, глядя на свое творение. Получилось не идеально, но похоже. И это было его. Его способ бороться. Его способ ждать. Время снова поползло, но уже не так мучительно. Он нашел старую книгу за тумбочкой, забытый кем-то любовный роман, и начал читать, вполуха прислушиваясь к шагам в коридоре. Каждый раз, когда сердце замирало от надежды, он поднимал глаза на свой рисунок, и тревога понемногу отступала. Когда за окном начали зажигаться первые огни, а тени в комнате стали длинными и густыми, он встал и начал готовить ужин. Те же макароны, та же томатная паста. Но на этот раз он попытался. Нашел у брата в рюкзаке в пакете с нитками, иголками и солью, какие-то засохшие специи, судя по всему, оставшиеся с его скаутского похода в прошлом году и добавил их в макароны. Пахло уже не безысходностью, а едой. Скромной, но сделанной с заботой. Он зажег свет, поставил на стол тарелки и сел ждать. И на этот раз, когда в замке наконец щелкнул ключ, он не вздрогнул, а просто обернулся. Дверь открылась, и Шеннон снова стоял на пороге. Такой же усталый, может, даже больше. Фланелевая рубашка пропиталась запахом пота и машинного масла. Но его взгляд, едва переступив порог, скользнул по комнате — по аккуратно заправленной кровати, по накрытому столу, — и остановился на рисунке на стене. Он замер, его лицо дрогнуло. Он смотрел на свой собственный портрет, потом взгляд медленно перешел на Джареда. Он не сказал ни слова, просто шагнул вперед и обнял. Крепко, почти до хруста, прижимая к своей грязной, пропахшей трудом одежде. И в этом объятии не было страсти вчерашнего утра. В нем была благодарность и усталое, бездонное признание. — Я вижу, — прошептал он наконец, теплые губы коснулись виска Джареда. — Твой рисунок. Джаред прижался лицом к его плечу, вдыхая родной, хоть и испорченный чужим трудом, запах. — Скучал, — просто сказал он. Шеннон отпустил его, и в его глазах теплился какой-то новый, мягкий свет. — Ну показывай, что там у нас на ужин. Пахнет… как дома. И для Джареда этих слов было достаточно. Больше, чем достаточно. Он помог ему снять грязную одежду, отправил мыться, и на этот раз тишина между ними была не гнетущей, а мирной, наполненной простыми, бытовыми звуками — шумом воды, стуком тарелок. Позже, когда они ели, Шеннон вдруг кивнул на рисунок. — А ничего так получилось. Джаред только улыбнулся. Они не говорили о страхах, о будущем, о вчерашней тоске. Они ели макароны, смотрели на рисунок на стене, и их ноги под столом слегка соприкасались. Потом Шеннон отодвинул тарелку, и в его глазах вновь стояла та тяжелая, стеклянная усталость, что делала его взгляд неподвижным. Он даже не сразу заметил, что Джаред встал за его спиной, пока те же самые пальцы, что вчера разминали его затекшие мышцы, снова не легли на его плечи. — Давай я помогу, — тихо сказал Джаред. — А ты просто сиди. На этот раз его движения уже были более уверенными. Он запомнил, где скапливается напряжение — в плечах, вдоль позвоночника, натруженного на разгрузке. Он разминал эти окаменевшие узлы, чувствуя, как Шеннон бессильно кренится под его руками, издавая сдавленные, хриплые звуки, когда Джаред находил особенно зажатую точку. — Ты вчера… пах по-другому, — сквозь дрему пробормотал Шеннон, бессильно уткнувшись лбом в стол. — Мылом? — уточнил Джаред, продолжая работу. — Нет, отчаянием. Джаред замер на секунду, затем снова начал водить кончиками пальцев вдоль его лопаток. — Я сегодня рисовал. И читал. И… придумал, как сделать пасту лучше. Отвлекался. — Ммм, — Шенн почти мурлыкнул, как большой кот. — Да, спасибо, было вкусно. Они помолчали. Руки Джареда скользили по его спине, словно смывая следы чужого дня. — Завтра, — тихо, в полусне, сказал Шеннон, — последний день на этой стройке. Сказали, заплатят. — Хорошо, — так же тихо ответил Джаред. Он не спросил «что дальше?». Не сейчас. Когда он закончил, Шеннон уже почти спал на столе. Джаред помог ему подняться, довел до кровати, снял с него джинсы, как с ребенка, и уложил. Шеннон тут же повернулся на бок, приняв свою привычную позу. Джаред погасил свет, обошел кровать и лег рядом, прижимаясь лицом к его спине, между лопатками, туда, где только что были его руки. Шеннон вздохнул, и все его тело, наконец, полностью расслабилось в этих объятиях. Его рука нащупала руку Джареда на своем животе и прикрыла ее своей. — Рисунок… — тихо проговорил он, уже на грани сна. — Я там похоже вышел. Джаред прижался губами к его затылку и слушал, как дыхание Шеннона становится глубоким и ровным, и сам уплыл за ним в сон, уносимый этой приливной волной усталого покоя. Он не знал, что будет завтра. Не знал, хватит ли денег, найдет ли Шеннон новую работу, не найдет ли их полиция. Но он знал, что пока это сердце бьется, а его рисунок висит на стене, он будет сражаться. Не истериками и угрозами, а тихими вечерами, массажем после тяжелого дня и ужином, в который он вложил чуть больше заботы.

***

Тусклый свет утра заливал комнату, но на этот раз Джаред проснулся не от пустоты. Он почувствовал движение рядом — Шеннон уже был на ногах, одевался в полумраке. Он двигался тихо, стараясь не будить. Джаред приподнялся на локте, и Шеннон, поймав его взгляд, замер. На его лице была все та же усталость, но в глазах стояло молчаливое решение. — Я не сплю, — прошептал Джаред. Шеннон кивнул и, сделав два шага, опустился перед ним на колени у кровати. Их лица оказались на одном уровне. Он не сказал ни слова, а просто притянул Джареда к себе и поцеловал. Это не было тем быстрым, легким поцелуем в волосы. Это было медленно, глубоко, почти отчаянно. В этом поцелуе было все — и горечь предстоящего дня, и тяжесть ответственности, и немой вопрос, и такой же немой ответ. Это была прививка против забывчивости, напоминание для них обоих, выжженное на губах: ради чего все это. Джаред ответил ему с той же силой. Он вцепился пальцами в его плечи, словно боялся, что брата сейчас унесет, а потом обвил его шею руками, втискиваясь в него всем телом, сползая с кровати на его колени. Он пытался передать через это объятие все, что не мог сказать словами: Я здесь. Я твой. Я вижу, что ты для меня делаешь, и для меня это значит всё. Когда поцелуй закончился, глаза Шеннона были темными и бездонными. — Мне надо идти, — выдохнул он, и его дыхание смешалось с дыханием Джареда. — Я знаю, — Джаред не ослаблял хватку. — Просто… еще секунду. Он прижался лбом к его плечу, вдыхая запах чистого тела. Он чувствовал, как бьется сердце Шеннона — ровно, громко. Это был ритм их общей жизни. Их обшей борьбы. Вздохнув, брат наконец мягко высвободился из его объятий, его ладонь на мгновение задержалась на щеке Джареда. — Я вернусь, — сказал он, и это снова прозвучало не как обещание, а как констатация факта. Самого главного факта в их вселенной. Джаред кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел, как Шеннон встает, как скрывается за дверью, как щелкает замок. Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз она была иной. Она была наполнена эхом того поцелуя. На губах у Джареда все еще горело его прикосновение, а в ушах стоял его сдавленный вздох. Он медленно провел языком по губам, словно сохраняя вкус, затем встал и первым делом подошел к окну. Серый свет лился на подоконник. Он провел пальцем по накопившейся пыли — сегодняшняя первая задача. Он действовал методично, с новой, непривычной четкостью. Заправил кровать, смахнул пыль. Затем подошел к пакету с едой. Макароны, паста, старые специи. Вчерашний ужин брат похвалил. Значит, можно лучше. Вчера днем он нашел на дне своего рюкзака несколько смятых долларов — его старые, когда-то полученные от мамы на карманные расходы. Вчера он не придумал, что с ними можно сделать, но сегодня решение созрело мгновенно. Да, он не мог нарушить запрет и пойти в супермаркет, но на углу их улицы он ещё с первой ночи заметил лавочку с фруктами. Рискованно, но он сделает это быстро. Сердце заколотилось от адреналина, когда он выскользнул за дверь. Джаред купил несколько яблок, луковицу, немного масла и пучок зелени, вроде бы похожей на петрушку, и мгновенно бросился обратно. Дверь закрылась, и он прислонился к ней, переводя дух. Руки дрожали, но на лице была улыбка. Он принес в их убежище не просто еду. Он принес немного цвета, немного свежести. Нормальности. Он принялся готовить. Нашел у брата походный нож и мелко нарезал лук, обжарил его до прозрачности, добавил пасту. Потом порезал зелень. Комната наполнилась ароматами, которые уже не были похожи на безысходность. Он поставил тарелки, положил рядом яблоки и сел ждать. Сначала он ждал спокойно. Потом начал прислушиваться к каждому шороху в коридоре. Полчаса как брат уже должен был вернуться. Час. Сумерки за окном сменились кромешной темнотой, и привычный уличный гул стал казаться зловещим. Холодная игла страха вошла под ложечку и начала разворачиваться. Он представил себе самое ужасное: руку на плече Шеннона, вспышку полицейской мигалки, его лицо, полное отчаяния, в окне патрульной машины. Дыхание участилось, стало поверхностным. Он встал и начал метаться по комнате, как зверь в клетке, прижимая ладони к ушам, чтобы заглушить навязчивые, жуткие образы. В самый пик этой немой истерики, когда слезы уже подступали горьким комом, в замке щелкнул ключ. Джаред замер, сердце упало в пропасть. Дверь открылась, и на пороге стоял Шеннон. Живой. Целый. Без полицейских за плечами, только темнота коридора. В руках он держал плоский, прямоугольный предмет, завернутый в пленку, и небольшой бумажный пакетик. — Прости, что задержался, — его голос был хриплым от усталости. — Очередь за расчетом была длинная. Джаред не мог вымолвить ни слова. Адреналин, мгновение назад сковывавший мышцы, схлынул, оставив после себя дрожь и ватную слабость в коленях. Он стоял, беззвучно шевеля губами, и почувствовал, как комната закачалась. Шеннон, заметив его состояние, нахмурился. Он отложил свою ношу на стул, двумя шагами преодолел расстояние между ними и взял его лицо в свои ладони. Руки его были шершавыми, холодными, но живыми, настоящими. — Джей. Смотри на меня. Я здесь. — Его большие пальцы провели по скулам Джареда, заставляя того встретиться с его взглядом. Глаза брата, уставшие, но твердые, держали его на месте. — Дыши. Глубоко. Дыши, Джей Джаред попытался вдохнуть, но вышло сдавленное, судорожное всхлипывание. Шеннон не отпускал его лицо. Он наклонился ближе и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Это был жест такой неожиданной, простой близости, что Джареда словно обожгло. — Вместе со мной, — прошептал Шеннон. — Вдох. И Джаред вдохнул. Воздух ворвался в легкие, прочищая голову. И с ним пришел запах. Крепкий, едкий, технический — не просто уличная грязь, а мазут, солярка, въевшаяся в ткань, смешанная с потом. Запах тяжелой работы, реальности. Джаред выдохнул прямо ему в губы, коротко и прерывисто, и прошептал, почти неосознанно: — Ты… ты воняешь мазутом. Шеннон замер на секунду, а потом его плечи слегка дрогнули. Из его груди вырвался тихий, хриплый смешок, больше похожий на выдох облегчения. — Да, — просто сказал он, не отрывая лба. — Разгружали баржу. Теперь и ты знаешь. Этот смех, этот простой, грубый запах стали лучшим лекарством. Он был якорем. Он втянул Джареда обратно, в эту комнату, в этот момент, где не было полицейских сирен, а был только усталый брат, пахнущий работой, который держал его, чтобы он не развалился. Дрожь в коленях наконец утихла. Шеннон почувствовал это, отодвинулся, еще раз мазнул по нему взглядом, и только тогда отпустил. Он потянулся к своим покупкам, развернул пакет и достал альбом для рисования и коробочку с карандашами. — Вот, — он протянул это Джареду, смущенно отводя глаза. — Увидел в магазине и вспомнил твой рисунок. И что тебе раньше нравилось. Джаред взял альбом, проводя ладонью по дешевой, шершавой обложке. Запах мазута все еще витал в воздухе, смешиваясь со свежим запахом бумаги. — Спасибо, — прошептал Джаред, и голос его сорвался. Он прижал альбом к груди. Шеннон кивнул, его взгляд блуждал по комнате, пока не нашел тарелки на столе. Он медленно подошел, сел и потянул носом воздух. — Пахнет… по-другому. — Я добавил зелени, — сказал Джаред, подходя. — И купил яблоки. Шеннон поднял на него взгляд и усталость на его лице дрогнула, уступив место чему-то беззащитному и удивленному. — Ты выходил? Джей… — Я ненадолго и очень осторожно. Не переживай. Шеннон снова посмотрел на еду, потом на Джареда. Он взял его руку и сжал. Сильно. — Не надо было рисковать. — Надо, — тихо, но уже твердо ответил Джаред. — Я не могу просто сидеть. Я тоже должен что-то делать. Шеннон не стал спорить. Он просто сжал его руку еще раз и отпустил. Потом они наконец сели за стол и начали есть. Медленно, с наслаждением, словно впервые за долгие дни пробуя настоящую еду. — Хорошо, — пробормотал брат с полным ртом. — Очень вкусно. Позже, когда Шеннон лежал на кровати, а Джаред снова разминал его закаменевшие плечи, в комнате витало новое чувство. Не просто облегчение от того, что день кончился. Не просто усталая нежность. А что-то вроде равновесия. Хрупкого, едва зародившегося. — Завтра, — тихо пробормотал Шеннон в подушку, — пойду в порт. Слышал, там нужны руки. — Хорошо, — ответил Джаред, чувствуя под пальцами, как медленно расслабляются мышцы. — А я… я придумаю, как сделать ужин еще лучше. После массажа ладони Джареда все еще чувствовали жар от напряженных мышц Шеннона. Под пальцами оставалось эхо дрожи, мелкой, едва уловимой, как ток, пробегающий под кожей. Тишина в комнате была густой, нарушаемой только их дыханием — ровным у Шеннона и все еще сбившимся у Джареда. И он не смог сдержаться. Его губы, будто против воли, прикоснулись к горячей коже между лопатками. Сначала просто прижались, ощущая вкус и запах чистого тела после душа. Потом он начал целовать. Медленно, тлеющими поцелуями, двигаясь вдоль линии позвоночника. Каждый позвонок был вехой, каждое прикосновение — надеждой. Его собственное тело помнило их первую ночь, тоску следующих дней, долгую пытку ожиданием. Бедра непроизвольно, почти стыдливо, прижались к ягодицам Шеннона, ища трения, жара, подтверждения, что это не сон. Тот глухо хмыкнул на это, слегка вздрогнув, но не отстранился. — Джей… — голос брата был низким и хриплым, пропитанным сном. — Я… нет, слишком устал. Прости, правда. Джаред замер, его губы застыли на крохотной родинке под левой лопаткой. Он знал. Он видел эту усталость, вбитую в каждую клетку. Но его собственная потребность была острее. Она горела внизу живота, сжимала горло. — Я знаю, — прошептал он в его кожу. — Не двигайся. Просто… позволь. Я всё сделаю сам. Его руки обхватили брата за талию, прижимаясь к нему еще плотнее, в немой просьбе. И Шеннон, с тихим, сдавленным вздохом, сдался. Он перевернулся на спину, его лицо в полумраке было уставшим, но глаза, темные и глубокие, смотрели на Джареда без отказа. С согласием. С бесконечной уступчивостью. И тогда Джаред начал. Он целовал веки, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует накопленная усталость. Он целовал виски, вбирая в себя запах дня, оставшийся в волосах. Он спустился ниже, к шее, найдя ту самую точку, где бился пульс, и задержался там, чувствуя под губами жизнь. Его губы скользили по ключицам, очерчивая их форму. Язык нашел маленькую, почти невидимую родинку над правым соском, и он коснулся ее кончиком, чувствуя, как сосок тут же набух и затвердел под его дыханием. Он не торопился. Он исследовал его, как карту сокровищ, которую боялся потерять. Каждый шрам, каждую веснушку, каждую родинку на животе. Его руки оглаживали бока, внутреннюю поверхность бедер, вызывая мурашки и легкую, сонную дрожь. Он скучал по этому. По своему праву прикасаться. По праву любить вот так, без слов, на языке прикосновений. Он опускался все ниже, целуя живот, чувствуя, как мышцы пресса непроизвольно напрягаются под губами. Его дыхание стало горячим и прерывистым. Он дошел до талии, до того места, где начиналась тень, и его пальцы замерли на резинке боксеров. — Можно? — выдохнул он, голос был хриплым от желания. Шеннон не сказал ни слова. Он лишь закрыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, и он кивнул, коротко, почти невидимо. И для Джареда этого было достаточно. Для его голода, его тоски, его любви, которая сегодня искала выхода не в страсти, а в этом медленном поклонении каждому сантиметру своего брата. Своей единственной вселенной. Джаред медленно стянул с него боксеры, и его взору открылось знакомое, желанное зрелище. Но сейчас его не интересовала страсть в ее стремительном, требовательном воплощении. Ему нужно было другое. Близость. Подтверждение. Он прильнул губами к внутренней стороне бедра, к той шелковой, почти прозрачной коже, где пульсировала кровь. Он слышал, как Шеннон резко вдыхает, чувствовал, как дрожат его мышцы от полного, безоговорочного расслабления, растворения в этих прикосновениях. Его губы, влажные и горячие, двигались выше. Он целовал его низ живота, водил кончиком языка по линии таза, чувствуя под ней твердость кости. Он дышал на него, и каждый его выдох заставлял кожу Шеннона покрываться мурашками. Джаред взял его в руку чтобы ощутить вес, тепло, живую пульсацию. Он прикоснулся губами к основанию, к набухшим венам, просто прижался щекой, как к источнику тепла. Потом поднял взгляд. Шеннон лежал с закрытыми глазами, одна рука была закинута за голову, другая сжата в кулак на простыне. Его лицо, наконец, потеряло следы напряжения, став почти беззащитным. Он дышал глубоко и ровно, отдаваясь этому моменту целиком. И Джаред продолжил свое путешествие. Он опустился еще ниже, к его яичкам, коснулся их губами, ощущая их бархатистую тяжесть на своем языке. Он чувствовал, как тело Шеннона постепенно отвечает ему, но не резкими толчками, а медленным, волнообразным наплывом удовольствия. Когда он наконец взял его в рот, это было не для стремительного финала. Он просто держал его там, чувствуя, как тот набухает на его языке, заполняет все его существо. Он двигался медленно, почти лениво, сосредоточившись не на ритме, а на каждом отдельном ощущении — текстуре, вкусе, том низком, сдавленном стоне, что вырвался из груди Шеннона. Он делал это для себя. Чтобы насытить свой голод. Чтобы доказать самому себе, что это не сон. Что брат здесь. Что он позволяет ему это. Что он доверяет ему себя. Когда Шеннон кончил, это было не взрывом, а глубоким, долгим выдохом. Его тело выгнулось в одной плавной, измученной дуге, а потом обмякло, став совершенно бесформенным и тяжелым. Тихий, сломанный звук застрял у него в горле. Джаред не отпускал его сразу, давая себе возможность прочувствовать каждую пульсацию. Потом он осторожно выпрямился и лег рядом, прижимаясь к его горячему боку. Он положил голову ему на грудь и обнял за талию. Прошло несколько минут, прежде чем Шеннон пошевелился. Его рука, тяжелая и теплая, легла на затылок, прижимая крепче. — Я все почувствовал, — прошептал он, и голос его был низким, хриплым от усталости, в нем было глубокое, томное удовлетворение. — Просто я… я сейчас как выжатый лимон. Двигаться совсем не могу. Джаред приподнялся на локте, его собственное тело всё еще горело, член напряженно пульсировал, прижимаясь к бедру Шеннона. Он пытался скрыть это, отодвинуться, но тот удержал его, его глаза приоткрылись, чтобы взглянуть на него. В них не было раздражения, а лишь теплое понимание. Его взгляд скользнул вниз, по телу Джареда, и он тихо и хрипло рассмеялся. — А ты… все еще тут, да? Джаред покраснел, пытаясь прикрыться рукой. — Ничего. Пройдет. Но Шеннон покачал головой. Он с трудом перевернулся на бок, чтобы лицом к лицу встретиться с его взглядом. Его движение было медленным, обдуманным. — Помнишь, как-то раз, дома… — он начал, и его голос стал тише, интимнее, — я спросил тебя, прикасался ли ты к себе, думая обо мне. Джаред замер. Память ударила жаркой волной: их старая комната, приглушенный свет, его собственное сгорающее от стыда и желания лицо, и Шеннон, смотрящий на него с такой серьезной нежностью. Он тогда только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — И я попросил тебя показать, — Шеннон продолжил, его пальцы коснулись запястья Джареда. — Помнишь? Джаред сглотнул и снова кивнул, его сердце заколотилось чаще. — Сегодня… давай по-другому. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Расскажи мне. Говори, как ты хочешь, чтобы я к тебе прикасался. Прямо сейчас. Где были бы мои руки? Что бы они делали? Джаред замер. Стыд и желание схлестнулись в нем в острой, почти болезненной схватке. Делать это самому под взглядом Шеннона было одно. Но озвучивать свои самые сокровенные, постыдные фантазии… — Шенн… я не могу… — Можешь, — его голос был тихим, но не допускающим возражений. Это была просьба, которая звучала как доверие. — Я хочу это слышать и видеть. Покажи мне. Это было то участие, на какое он был способен в этот момент и обещание полного, безраздельного внимания. Джаред задержал дыхание, а потом выдохнул. Он откинул одеяло, обнажая себя, свое напряжение, свою нужду. Его рука дрогнула, когда он обхватил себя. Было странно и невероятно интимно делать это под пристальным, неподвижным взглядом брата. Под взглядом, который видел его насквозь. Джаред сглотнул. Он закрыл глаза, пытаясь собраться. — Нет, глаза открой, — мягко настоял Шеннон. — Смотри на меня. И говори. Джаред повиновался и утонул в его внимательном, усталом взгляде. — Я… я хочу, чтобы ты… — голос его сорвался на шепот, — чтобы ты сначала просто положил ладонь мне на грудь. Прямо здесь. — Он провел своей свободной рукой по собственному грудной клетке, чуть левее. — И почувствовал, как бьется сердце. Он видел, как взгляд Шеннона смягчился, как его губы тронула улыбка. — Хорошо. Я чувствую. Оно бешено колотится. Ободренный, Джаред продолжил, его слова полились быстрее, увереннее. — А потом… потом ты бы провел пальцем. По головке. — Его собственная рука повторила это движение, и он вздрогнул. — Очень медленно. Сверху вниз. Прямо по той капле, что выступила. — Медленно, — тихо повторил Шеннон, его глаза были прикованы к движению руки Джареда. — Сверху вниз. Я чувствую, как она скользит. — А потом… — дыхание Джареда перехватило, его щеки пылали, но он не отводил взгляда, — потом ты бы… коснулся моих сосков. Нежно. А потом… о, боже… провел бы ногтем. Один раз. Слегка. Он сам провел ногтем по своему соску, и все его тело выгнулось от резкого, сладкого укуса боли. Он издал сдавленный стон. — Вот так? — прошептал Шеннон, его собственное дыхание стало чуть глубже, откликаясь на его реакцию. — Острый, холодный ток? — Да… — выдохнул Джаред, его рука на члене ускорилась. — Именно так. А потом… потом ты бы взял меня в руку. Крепко. И стал бы двигаться… снизу-вверх… и большой палец… о, черт… большой палец бы тер… тер ту самую точку… под головкой…— слова Джареда превратились в сплошной, прерывистый стон. Его рука бешено двигалась, тело напряглось, как тетива, глаза закатились, и он уже был на самой грани, в том тумане, где ничего не существует, кроме всепоглощающего ощущения. — Я делаю это, — голос Шеннона, низкий и густой, казался единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. — И я чувствую твой жар. Ты такой красивый, когда теряешь контроль. Этих слов, этого полного, безраздельного погружения в его фантазию было достаточно. Джаред вскрикнул, всё его тело затряслось, но взгляд, полный слез и экстаза, был прикован к лицу брата. И в этот самый миг, видя, как он вот-вот сорвется, Шеннон наклонился и поцеловал его. Глубоко, влажно, его язык проник в мягкий, безвольный от наслаждения рот, заполнил его, подцепил и переплелся с его языком в медленном танце. Это был не поцелуй, а слияние. Последний барьер, который рушился. Для Джареда это стало финальным толчком. Ощущение было ошеломляющим, слишком интенсивным, чтобы его вынести. Яркая вспышка позади век сменилась ослепительной белизной. Он не просто кончил — его сознание коротко замкнулось. Тело выгнулось в судороге, из горла вырвался хриплый, задыхающийся стон прямо в рот Шеннона. Он цеплялся за него, пальцы впивались в его плечи, как будто Шеннон был единственной реальностью в этом калейдоскопе распадающихся чувств. Спазмы, казалось, длились вечность, выжимая из него все, до последней капли, до последней мысли. И сквозь это падение, сквозь этот взрыв, он чувствовал только одно — устойчивое, твердое давление губ Шеннона, его язык, его дыхание, которое стало его собственным. Когда волна наконец схлынула, Джаред рухнул на спину, полностью разбитый. Воздух обжигал легкие. Он не мог думать, не мог двигаться. Он просто лежал и чувствовал, как брат медленно, с нежностью отрывает свои губы от него, как его дыхание, теплое и влажное, ласкает его щеку. Он открыл глаза. Мир был размытым, но лицо Шеннона над ним было предельно четким. Его глаза были темными, полными тихого, бездонного понимания. В них не было усталости, только спокойная уверенность в том, что он сделал все правильно. Джаред попытался что-то сказать, но издал лишь хриплый, нечленораздельный звук. — Тихо, — прошептал Шеннон, проводя большим пальцем по его мокрой щеке, стирая пот и слезы. — Всё, я здесь. Он лег рядом, обнимая, прижимаясь всем телом, и накрыл их обоих одеялом. Тяжелая, теплая рука легла Джареду на грудь, прямо над до сих пор бешено колотившимся сердцем. Он повернул голову и уткнулся лицом в шею Шеннона, в то место, где пульс отстукивал медленный, умиротворяющий ритм. Он вдыхал их общий запах и понемногу погружался в глубокий, беспробудный сон, не цепляясь больше за реальность. Потому что его реальность была здесь. В этом дыхании. В этом сердцебиении. В этой суровой, некрасивой и бесконечно прекрасной правде их жизни. В дешевом мотеле, в чужом городе, в объятиях брата.

***

День тянулся, но на этот раз не в цепких когтях тоски. Воздух в комнате был другим, будто заряженным обещанием. Джаред навел порядок почти механически, его мысли были там, в порту, с Шенноном. Он снова подошел к рисунку на стене, поправил уголок, и наконец забрался с ногами на заправленную кровать, прижимая к себе альбом и карандаши. Первая страница была ослепительно белой, пугающей в своей чистоте. Он замер. Что рисовать? Портрет брата уже был на стене, хотелось чего-то большего. Он закрыл глаза и позволил памяти вести руку. Не образ, а ощущение. Прохлада кафеля в душе мотеля в ту первую ночь. Жар дыхания Шеннона на своей коже. Тяжесть доверия. Первый контур был абстрактным — не лицо, а сплетение линий, напоминающее то ли защитную сеть, то ли корни дерева. Он углублял тени, создавая объем из ничего. Процесс поглотил его целиком. Он не слышал, как шумит город за окном. Он перенесся внутрь своих воспоминаний и страхов, придавая им форму на бумаге. Он рисовал окно их старого дома: словно решетку из теней и луч холодного света, падающий в пустое пространство. Потом попробовал изобразить свои собственные руки — те, что обнимали Шеннона, те, что дрожали от страха. Получалось плохо, ему не нравилась анатомия, он стирал и начинал заново. Когда свет за окном начал меняться, предвещая вечер, Джаред отложил карандаш. Его пальцы были запачканы графитом, он плотно заполнил пару листов, стараясь экономить место. Затем встал, отряхнул колени от крошек ластика, и принялся готовить ужин. Снова были макароны, но он нашел способ поджарить их на де кастрюли с остатками вчерашней зелени, чтобы получилась хрустящая корочка. Поставил на стол два оставшихся яблока, симметрично, как в ресторане. Когда Шеннон вернулся, то с первого взгляда было ясно — что-то изменилось. Он был усталым, его одежда была в пыли и пятнах, но в его осанке была твердость. Он посмотрел на Джареда, и его губы дрогнули в улыбке. — Договорились, — сказал он просто, и это слово прозвучало громче любого крика. — Постоянно. В порту. Снова разгрузка, но… уже стабильно. Он подошел к столу, его взгляд скользнул по тарелкам, по яблокам. — Договорились, — снова повторил Джаред, и это слово застряло у него в горле комом радости и облегчения. Шеннон кивнул. Он подошел ближе и протянул ему деньги. — Хватит на другой мотель. Чуть получше этого. Может, даже на две недели, если будем экономить. Джаред взял деньги. Бумага была шершавой, теплой от его руки. Он смотрел на них, потом на Шеннона, и не мог вымолвить ни слова. Это был не просто заработок. Это был мост. Мост к какой-то, пусть хрупкой, но стабильности. Позже, когда они ели, тишина между ними была не просто мирной, а почти счастливой. Шеннон рассказывал о работе и в его словах была картина — огромные доки, кричащие чайки, запах соли и металла, и он, один из многих, но теперь не на один день. — Начальник сказал, я работаю хорошо, — произнес Шеннон, откладывая вилку. Он сказал это без гордости, с простой констатацией, но для Джареда это было равно ордену. — Я знал, — прошептал Джаред. — Я знал, что ты сможешь. Они помыли посуду вместе, в тесной раковине, их локти сталкивались, и это было не неудобством, а еще одной точкой соприкосновения. Потом они легли, Шеннон на спине, Джаред на боку, положив голову ему на грудь, рука на его животе. — Новый мотель, — тихо сказал Джаред, рисуя пальцем круги на его майке. — Надеюсь, будет чище. — И горячая вода не кончится через пять минут, — добавил Шеннон, и в его голосе снова послышалась тот самый, почти утраченный смех. Джаред закрыл глаза. Он представлял себе комнату с чистым ковром, с телевизором, который, может быть, даже работает. Он представлял, как это станет их местом. Он приподнялся и посмотрел на Шеннона. Тот смотрел в потолок, но его взгляд был не пустым, а сосредоточенным. Джаред знал это выражение его лица — брат строил планы, он выглядел точно также в ночь их побега. — Мы справимся, — сказал Джаред. Он сказал это не как вопрос, а как факт. Шеннон перевел взгляд на него. В его глазах была усталость, но в них не было и тени сомнения. — Да, — ответил он просто. — Обязательно. Он потянулся и выключил свет. Тишина стала иной — не звенящей, а мягкой, наполненной ровным дыханием Шеннона и его собственным, чуть учащенным от волнения. Он лежал на спине, глядя в потолок, но видел не трещины и пятна, а размытые очертания их будущего. Новый мотель. Эти слова крутились в голове, обрастая деталями, как снежный ком. Чистые простыни. Горячая вода, которая не кончается. Занавески, которые не пахнут пылью. Он повернулся на бок, лицом к брату. Тот уже спал, черты его лица, обычно заостренные усталостью, сейчас смягчились. Джаред видел в них того, кто когда-то хохотал с ним в гараже, разливая газировку на пол, а не того, кто стискивал зубы, таская ящики в порту. Он осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку и коснулся кончиками пальцев его щеки. Кожа была теплой, живой. Он провел пальцем по линии скулы, к уголку губ, которые сегодня утром были сжаты в тонкую ниточку решимости, а сейчас наконец расслабились. И сквозь сон, Шеннон уловил это прикосновение. Он не проснулся, но его рука, лежавшая между ними, медленно поднялась и накрыла руку Джареда, прижимая ее к своей щеке. Сонный, инстинктивный жест. Сердце Джареда сжалось от приступа такой нежности, что стало трудно дышать. Это было сильнее любого оргазма, острее любой боли. Это было тихое чудо — иметь возможность прикоснуться, быть принятым в самые уязвимые моменты. Он придвинулся ближе, прижавшись лбом к его плечу, и закрыл глаза. Джаред больше не представлял себе новый мотель как новый дом. Он чувствовал его вот здесь, в этой духоте старого номера. Их дом был не в стенах, а в этом пространстве между их телами, в этом доверии, которое они, как странные птицы, свили из обломков своей старой жизни. Завтра Шеннон снова пойдет в порт. Но теперь это была настоящая работа. Его работа. Та, что давала им еду на неделю вперед, крышу над головой и эту бесценную роскошь — возможность просто лежать и дышать рядом, не сжимаясь от страха. Джаред чувствовал, как по его лицу расплывается глупая, счастливая улыбка. Он не пытался ее скрыть. В темноте её мог увидеть только Шеннон, а он сейчас спал. И, возможно, в своих снах он тоже улыбался. Джаред заснул, на этот раз быстро и безмятежно, убаюканный ритмом сердца под его ухом и новой, родившейся в груди уверенностью.