Раскрашивая пустоту

Солнце било в окно нового мотеля ровным, золотистым лучом, пылинки танцевали в его потоке. Джаред проснулся от этого света и от непривычной тишины, не было слышно ни грохота грузовиков под окном, ни переругиваний за стеной. Тишина была плотной, купленной за те недели труда в порту. Он потянулся, и всё тело отозвалось приятной истомой. Простыня была не новой, но чистой, и пахла резковатым запахом хлорки. Он повернул голову. Шеннон спал на спине, одна рука закинута за голову, открывая трогательную линию подмышки. Его лицо, загоревшее за эти недели, было спокойным. Джаред приподнялся на локте, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент мира и осмотрел комнату. Она была маленькой, но в ней было окно с уже чистыми стеклами, туалет и душ, привычная конфорка и даже работающий телевизор на тумбочке. Роскошь. Абсолютная. Его взгляд упал на два бумажных пакета на столе. Вчера они зашли в крошечный супермаркет рядом, и брат молча положил в корзину пачку кофе, на котором была пометка «настоящий колумбийский». И банку абрикосового джема, помня, что Джаред дома его обожал. Это было их скрытое празднование. — Утро, — прошептал проснувшийся Шеннон, его голос был низким и сиплым со сна. — Утро, — ответил Джаред, и его собственный голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Он не удержался и прикоснулся губами к его плечу, к тому месту, где кожа была особенно теплой и пахла только им, их общим сном. Это был поцелуй благодарности за это утро. За тишину. За кофе и джем, которые ждали их на столе. Они лежали так, просто обнявшись, и Джаред чувствовал, как всё внутри него радостно замирает. В этой комнате было тихо, безопасно, и никуда не надо было спешить. Он приподнялся на локте. — Я сейчас встану, сварю тебе кофе, — сказал он . Шеннон кивнул, его глаза снова закрылись. Но пальцы на талии Джареда слегка сжались. — Спасибо. Джаред с вздохом встал с кровати и поежился, быстро натянув толстовку брата. Он подошел к столу, взял в руки пачку кофе, потом поставил воду греться. Пока она закипала, он открыл банку джема и просто понюхал и сладкий, фруктовый аромат напомнил что-то очень давнее, детское и хорошее. Он слышал, как за его спиной Шеннон встал с кровати, как подошел. Сильные, теплые руки обняли его сзади, а подбородок уперся в плечо. — Пахнет хорошо, — сказал Шеннон прямо над его ухом. — Кофе? — Всё, — ответил Шеннон просто. И прижался губами к его виску. Джаред развернулся в объятиях и посмотрел ему в лицо. Он поднял руку, провел пальцем по щеке брата, по новой, едва заметной царапине у виска. — Как ты? — спросил он, и в этом вопросе была вся его забота. — Устал, — честно ответил Шеннон. — Но сейчас — хорошо. Очень хорошо. Они завтракали за маленьким столиком и Джаред смотрел на него и думал, что большего ему не нужно. Вот это. Тихое утро. Простая еда. Человек напротив, которого он любит больше всего на свете. И который любит его. После завтрака у Шеннона было еще минут десять до выхода, и он снова лег на кровать, глядя в потолок. Джаред лег рядом, положив голову ему на плечо и переплел их пальцы. — Тяжело сегодня будет? — спросил он тихо. — Как обычно, — сказал Шеннон, но потом добавил, повернув голову к нему. — Но вечером я вернусь и это самое главное. Он сказал это так просто, так прямо, что у Джареда сжалось горло. Он приподнялся и поцеловал его. Медленно, нежно, высказывая всё, что не мог выразить словами. Шеннон ответил ему, его рука легла на шею Джареда, пальцы запутались в волосах. Когда они наконец разъединились, Шеннон улыбнулся. Настоящей, спокойной улыбкой, которая доходила до глаз. — Ладно, — сказал он. — Мне пора. Мир сам себя не покорит. — Скучаю уже, — буркнул Джаред, целуя его еще раз, в уголок губ. — Я тоже, — признался Шеннон. — Всё время. Он встал и начал одеваться, а Джаред лежал и просто смотрел на него. Он любил каждое движение. Любил его. И это чувство было таким простым и таким огромным. И этого было достаточно.

***

Прошло две недели. Четырнадцать дней, которые сложились в однообразный, безопасный узор, ставший для Джареда одновременно спасением и клеткой. Утренний поцелуй, тихий щелчок замка, долгие часы в четырех стенах, поход в соседний магазин за едой, готовка, рисование, ожидание. И снова шаги в коридоре, ключ в замке, усталое лицо брата. Страх, тот острый, удушающий, застревающий комом в горле, постепенно притупился, превратившись в фоновый гул, в привычку вздрагивать от слишком громкого стука. Они были осторожны. И Джаред начал понимать, что быть осторожным — невыносимо скучно. Альбом был уже наполовину заполнен. Он знал каждый скол на кафеле в ванной, каждый рисунок на потолочной плитке. Однажды, когда Шеннон вернулся особенно усталым и молчаливым, а Джаред поставил перед ним тарелку, тишина стала физически давить. — Шенн, — его голос прозвучал хрипло, он сам испугался этого вопроса. — Скажи… а у тебя бывают выходные? Тот поднял на него взгляд. Не с упреком, а с усталым пониманием. Он отложил вилку. — В субботу, наверное, смогу уйти раньше на полдня. А что? Джаред сглотнул, смотря на свои пальцы. — Я подумал… может, мы могли бы выйти? Ненадолго. Не в магазин. Просто погулять. Я видел указатель на парк… Может, вечером, когда темно? Он ждал отпора. Разумных аргументов. Но брат просто вздохнул. — Джей, — начал он тихо. — Я знаю, я вижу, как ты смотришь в окно. Я не слепой. И я правда не хочу, чтобы ты… зачах здесь. Он говорил это искренне, и в его глазах была та же боль — боль за него, смешанная с собственной беспомощностью. — Но мы не в отпуске, — его голос стал тверже. — Мы не можем просто «погулять». Нас… — он запнулся, не желая произносить это вслух, — нас ищут. Один неверный шаг, одна случайная встреча… — Я знаю! — вырвалось у Джареда, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Я все понимаю! Просто… ну хоть на полчаса. В самый глухой угол. Я буду в капюшоне, мы ни к кому не подойдем. Просто чтобы… чтобы не сойти с ума. Шенн, ну пожалуйста! Шеннон смотрел на него, и Джаред видел борьбу на его лице. — Ладно, но только не парк, — наконец сказал он, и в его решении была не просто осторожность, а какая-то отчаянная изобретательность. — Парки — это камеры, люди, охранники. Это… слишком заметно. — Он придвинулся ближе, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Но в субботу, как я вернусь, мы можем дойти до промзоны у залива. Там должно быть пустынно, только ветер и вода. Мы можем дойти до самого конца пирса, где никто не ходит. Посидим немного, посмотрим на воду. И домой. Хорошо? Это был не отказ. Это был рискованный, вымученный компромисс. Подарок. Джаред видел, как тяжело брату это далось — ответственность душила его сильнее, чем Джареда скука. — Да, — прошептал Джаред, чувствуя, как слезы благодарности подступают к глазам. — Да, хорошо, спасибо. Шеннон кивнул, взял его руку и крепко сжал, будто пытаясь передать через это прикосновение все свои опасения. — Только ты должен мне пообещать. Обещай, что будешь делать все, как я скажу. Никаких «ой, смотри, какая птичка» или «давай просидим тут всю ночь, смотря на звезды». Мы не в том положении. — Понял, — Джаред сжал его руку в ответ. — Обещаю. Шеннон отпустил его руку и снова взялся за вилку, но взгляд его был далек. Он уже был не здесь, в комнате. Он прокладывал маршрут в голове, искал стороны улиц без камер, оценивал риски. И в этот момент Джаред понял, как ему тоже, наверное, невыносимо тяжело нести этот груз в одиночку. И его собственная скука внезапно показалась мелкой и эгоистичной рядом с этой ношей. Но подарок был сделан. И в эту субботу они пойдут не в магазин. Они выйдут, пусть и ненадолго, украдкой, как воры, крадущие кусочек нормального мира, но выйдут подышать другим воздухом. И для Джареда, запертого в четырех стенах, это значило всё.

***

Суббота. Джаред проснулся и почувствовал, как под ребрами затрепетало что-то живое и нетерпеливое, как птица в клетке. Сегодня. Он вскочил с кровати и принялся наводить порядок с какой-то лихорадочной энергией. Каждая минута до возвращения брата тянулась как резина. Он пытался рисовать — линии выходили кривыми и нервными. Пытался читать — слова расплывались перед глазами. И вот, наконец, ключ в замке. Шеннон вошел раньше обычного, и на его лице, еще не стерлось напряжение рабочего дня, но уже читалась готовность к этому рискованному плану. — Ну что, — сказал он, улыбаясь, в его глазах мелькнула искра. — Готов к «прогулке»? Джаред мог только кивать, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Шеннон вытащил из кармана пару дешевых солнечных очков и протянул их. — Надень. И капюшон тоже, и не снимай его, даже если станет жарко. Сам Шеннон натянул на себя потертую бейсболку с логотипом какой-то неизвестной команды, глубоко надвинув козырек на глаза. И вот они вышли. Не в магазин через дорогу, а просто вышли. Дверь мотеля закрылась за ними, и Джаред сделал первый вдох полной грудью. Воздух пах городом — выхлопами, далеким морем, пылью. И свободой. Первые несколько минут он шел, сгорбившись, чувствуя каждую мышцу спины, застывшей от напряжения. Но Шеннон шел рядом, их плечи почти соприкасались. Он украдкой посмотрел на брата. Луч солнца, пробившись между домами, на мгновение позолотил его щеку под козырьком кепки, выхватив из тени знакомую линию скулы. Джаред почувствовал, как по его лицу расползается глупая, неконтролируемая улыбка. Он прижал подбородок к груди, пряча её в воротник, но она не сходила. И он вдруг подумал, что это похоже на свидание. Самое странное, самое запретное и от этого самое прекрасное свидание в мире. Они не держались за руки, не разговаривали. Они просто шли. Но каждый неловкий толчок плеча, каждый их шаг был для Джареда важнее любых слов. — Все хорошо? — тихо спросил брат, не поворачивая головы. — Да, — выдохнул Джаред, и в этом слове был целый мир счастья. — Очень. Уже почти у залива ветер, резкий и соленый, ударил в лицо, сорвал капюшон с его головы. Он инстинктивно потянулся, чтобы поправить его, но Шеннон остановил его легким касанием руки. — Здесь можно, — сказал он, и в его голосе наконец стала слышна тень того мальчишки, который когда-то гонял с ним по пустырям у дома. И когда они наконец вышли к воде, Джаред едва сдержал стон. Он увидел не фотографию, а настоящий, живой залив. Серо-стальная вода, рябь от ветра, крики чаек, которые он раньше только слышал. И бесконечное, огромное небо. Не квадрат окна, а целая вселенная. Шеннон повел его по старому, полуразрушенному пирсу. Дерево под ногами скрипело и пружинило. Здесь действительно никого не было. Только ветер и далекий гул города за спиной. Они дошли до самого края, где пирс обрывался, и сели на холодные, шершавые доски, свесив ноги в пустоту. Шеннон наконец расслабился, но его взгляд, скрытый очками, все еще скользил по береговой линии. — Всё, остаемся тут, — тихо сказал он, сняв очки и бейсболку. Джаред кивнул, снял свои очки тоже. Свет ударил по глазам, заставив прищуриться, но он не хотел ничего пропустить. Он смотрел на воду, на отражение в ней облаков, и чувствовал, как внутри него какая-то сжатая пружина начинает медленно, болезненно расправляться. Это была не прогулка в парке. Не побег в красивый, безопасный мир. Это было свидание на окраине мира, в том месте, куда нормальные люди не ходят. И от этого оно было в тысячу раз ценнее. Потому что они были здесь вместе. Он осторожно, краем ладони, коснулся тыльной стороны руки брата, лежавшей на досках. Тот не посмотрел на него, только развернул ладонь и сцепил их пальцы. Его рука была шершавой и твердой. Надежной. Никто не говорил. Не было нужды. Они сидели на краю всего, что у них было, смотрели на холодную, серую воду, и Джаред впервые за долгие недели чувствовал не просто спасение, а возможность. Маленькую, хрупкую, но живую. Возможность когда-нибудь гулять просто так. А пока… пока было достаточно и этого. Ветер свистел в ржавых балках пирса, насквозь продувая их тонкие куртки. Он смотрел на воду, на отражение далеких огней уже зажигающегося вечернего города. — Я помню, — его голос прозвучал тихо, почти не слышный за шумом ветра, — в школе рассказывали, что где-то тут, через залив… самый большой художественный музей в этом штате. Он сказал это ровно, просто как факт, но в последних словах повисла та самая, предательская нота — тонкая, как паутинка, тоска по нормальной жизни. По тому, что теперь потеряно. Шеннон не ответил сразу. Он тоже посмотрел на вечерние огни города, а потом его рука, тяжелая и твердая, легла на затылок Джареда. Он наклонил его голову и прижал к своему плечу. — Знаю, Джей, — прошептал Шеннон, коснувшись губами его волос. — И мы еще попадем туда. Не переживай. Джаред замер, прижавшись щекой к его плечу. Слезы, глупые, неожиданные, подступили к глазам. Он зажмурился. — И не только туда, — добавил Шеннон ещё тише, словно делая признание самому себе. Его пальцы начали легко перебирать волосы на затылке Джареда. — Куда угодно. В какой-нибудь… заповедник, где горы до неба. Или просто в кафе на углу, где можно сидеть и ничего не бояться. Он говорил это так, будто видел. Будто строил карту их будущего из обрывков простых желаний. Джаред не ответил. Он просто прижался к нему сильнее, позволяя тихим слезам впитываться в ткань его куртки. Он верил. Безумно, безоговорочно. Потому что, если Шеннон говорит, что они куда-то попадут, значит, он найдет способ. — Всё, наш час прошел, — Шеннон сказал без сожаления, с той же твердой нежностью. — пора возвращаться. Он мягко высвободился, помог Джареду подняться. Тот быстро вытер глаза рукавом, надел очки. Перед тем как развернуться, на секунду задержал взгляд на темнеющей воде, на бескрайнем пространстве, которое казалось таким близким и таким недостижимым. Он ничего не сказал. Просто вздохнул. Шеннон, уже сделавший шаг вперед, обернулся. Взгляд, скрытый очками, скользнул по его профилю, замершему у края пирса. Он понял всё без слов. — Мы еще придем сюда, — сказал он тихо, но так, чтобы слова прозвучали ясно сквозь ветер. Уверенно. Как констатацию факта. — Не волнуйся. И они зашагали обратно тем же безлюдным путем. Джаред смотрел на спину брата, ведущего его обратно, и думал, что, может быть, они и правда когда-нибудь увидят эти горы и музеи. А пока что их миром был этот узкий переулок, их галереей были трещины в асфальте, а их самым ценным шедевром — целый час тишины на краю пирса и обещание, которое ветер не мог унести.

***

На следующий день Джаред сидел перед монитором в самом углу публичной библиотеки, зажатый между стеллажами со справочной литературой. Пахло знакомо, почти как в школе — старыми книгами и пылью. Именно это ощущение ложной безопасности и позволило ему решиться. Недели относительного спокойствия в новом мотеле притупили бдительность. Шеннон был на работе, а он, окрыленный их маленькими победами, решил, что может позволить себе проверить… просто проверить. Его пальцы дрожали, когда он набирал в поиске знакомые имена. Их город, сайт полиции. Сердце колотилось где-то в горле, глупая, наивная надежда шептала, что все уже про них давно забыли. Может, мама передумала. Может, они никому не нужны, чтобы их искали по-настоящему. И тогда он увидел. Две фотографии. Его школьное фото, сделанное всего полгода назад. Он смотрел в камеру с легкой, неуверенной улыбкой, в глазах лишь намек на ту боль, что сидела внутри. И Шеннон. Его фото было годовалой давности, взгляд серьезный, взрослый. А под фотографиями слова, которые вонзились в него как ножи. «РАЗЫСКИВАЮТСЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЕ». «ВОЗМОЖНО, В СОПРОВОЖДЕНИИ СТАРШЕГО БРАТА». «СЧИТАЮТСЯ ПОТЕРЯВШИМИСЯ И ПОДВЕРГАЮЩИМИСЯ ОПАСНОСТИ». И самое страшное, самое оглушительное: «ПОДОЗРЕНИЕ В ПОХИЩЕНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО». Мир не просто сузился. Он рухнул. Звук библиотеки — шепот, скрип стульев, гул компьютеров — исчез, заменившись оглушительным звоном в ушах. Джаред смотрел на экран, и буквы плясали перед глазами, складываясь в одно-единственное слово: «ПОХИЩЕНИЕ». Мама подала на него заявление. На Шеннона. Не просто искала, а обвиняла его в самом страшном. В том, чего не было. В том, что было спасением. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки, холодные и липкие. Его затошнило. Он сглотнул воздух, но в легкие он не шел. Похищение. Это слово превращало их побег в преступление. Любовь в патологию. Отчаянную попытку выжить в уголовное дело. Джаред резко отодвинулся от стола, его стул громко скрипнул, привлекая взгляды. Он не видел их. Он встал, его ноги были ватными, и побрел к выходу, не видя пути. Солнце на улице показалось ему ослепительным. Каждый прохожий стал потенциальным полицейским. Каждая машина стала патрульной. Он шел, постепенно переходя на бег, не разбирая дороги, захлебываясь паникой. Он представлял себе лицо брата, когда он узнает. Он представлял, как исчезнет та уверенность, что наконец поселилась в его глазах. Как ее заменит ужас. Не перед работой или бедностью, а перед тюрьмой. Перед тем, что его назовут преступником. До мотеля он в итоге добежал из последних сил и влетел в комнату, захлопнув дверь, прислонившись к ней спиной, как будто за ним уже гнались. Комната, которая еще утром казалась спасением, теперь выглядела ловушкой. Чистые простыни, телевизор, их аккуратно разложенные вещи — всё это было лишь жалкой декорацией для надвигающейся трагедии. Он рухнул у туалета и его вырвало. Спазмы выворачивали наизнанку, но это была не физическая тошнота. Это был страх. Чистый, животный, парализующий страх. Он снова был тем сломанным, испуганным мальчиком из подворотни. Только теперь не было несправедливости мира, а было нечто худшее — осознание, что та, кто должна была их защищать, подписала ему и брату приговор. Их собственная мама. Он сидел у двери, не двигаясь, пока за окном не начало темнеть, потом услышал шаги брата в общем коридоре. И каждый шаг отзывался в Джареде новым витком паники. Как он скажет ему? Как он разрушит этот хрупкий мир, который они с таким трудом выстроили? Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. На пороге стоял Шеннон, с уставшим, но спокойным лицом. Он еще не видел. Он еще не знал. — Джей? — его голос прозвучал так привычно. — Что случилось? Ты как будто увидел призрака. Джаред поднял на него глаза. И Шеннон, прочитав в его взгляде все, что нужно, замер. Его спокойствие треснуло, как тонкий лед. — Джаред? — он уже не спрашивал, а требовал ответа. Его голос стал тверже, острее. Джаред попытался говорить, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессмысленный звук. Он мог только смотреть, и в его глазах плескался весь ужас нового, только что обретенного кошмара. Кошмара, из которого, казалось, не было выхода. Шеннон не двигался секунду, две, впитывая панику, что висела в комнате густым, удушающим смогом. Потом он резко шагнул внутрь, захлопнул дверь и повернул ключ. Звук щелкнувшего замка был единственным четким звуком в оглушительном гуле страха в ушах Джареда. — Что случилось? — голос брата был тихим, но жестким, как сталь. Он подошел и опустился на колени перед Джаредом, схватив того за плечи. — Джей. Посмотри на меня. Что произошло? Джаред пытался сказать, но из горла вырывались только обрывки слов, смешанные с начинающимися рыданиями. Он задрожал, его пальцы впились в рукава собственной футболки. — Я… я в библиотеке… — выдавил он, шумно заглатывая воздух. — Они… мама… «похищение»… Шенн, они написали «похищение»! Он выпалил это слово, и оно повисло между ними, ядовитое и невероятное. Шеннон замер. Его пальцы на плечах Джареда на мгновение сжались так, что тому стало больно. Джаред видел, как в его глазах пробежала тень — не страха, а холодной, бездонной ярости. Но это длилось лишь мгновение. Потом его лицо снова стало маской спокойствия. Маской, которую он надел для Джареда. — Дыши, — приказал он, его голос был низким и тихим. — Сейчас же дыши. Вдох. И выдох. Он сам сделал глубокий вдох, заставляя Джареда повторить за собой. Потом еще один. Джаред задыхался, но подчинялся, его взгляд был прикован к лицу брата, как к единственному якорю в бушующем море. — Они ничего не знают, — сказал Шеннон, и его слова прозвучали как аксиома, как закон. — Они просто показывают объявления о пропаже. Они не знают, где мы. Они не знают, что произошло на самом деле. — Но «похищение»… — снова простонал Джаред, и его снова затрясло. — Это… это тюрьма… Они же тебя посадят! На всю жизнь! Из-за меня! — Нет, — Шеннон отрезал резко. Он отпустил его плечи и взял его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. Его пальцы были теплыми, твердыми, реальными. — Они меня не найдут. Они нас не найдут. Слышишь? Никто меня не посадит. Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что Джаред на секунду поверил. Но потом страх снова накатил, черный и липкий. — Она… мама ненавидит нас… — прошептал он, и его голос снова задрожал. И тогда Шеннон сделал нечто, чего Джаред от него не ожидал. Он наклонился и поцеловал его. Не нежно, не страстно, а жестко, почти отчаянно. Его губы были сухими и горячими, а зубы стукнулись о его зубы. Это был словно протест против всего мира. — Забудь о ней, — прошептал он, отрываясь, его дыхание смешалось с дыханием Джареда. — Забудь обо всех. Есть только я. И ты. Понимаешь? Только это имеет значение. Джаред кивнул, захлебываясь, и сам потянулся к нему, обвиваясь руками вокруг шеи. Он вжался в него всем телом, пытаясь впитать его уверенность, его силу, его реальность. Да, «похищение». Да, заявление. Да, вся полиция страны. Но сейчас брат был здесь. Он был с ним. И пока это так, все остальное было фоном, шумом, не имеющим значения. — Они не отнимут тебя, — хрипло прошептал Джаред в его шею, впиваясь губами. — Я не позволю. Я умру, но не позволю. — Тихо, — Шеннон снова провел рукой по его спине, успокаивающе, но в его прикосновении была та же сталь, что и в голосе. — Никто никого не отнимет. Никто не умрет. Джаред оторвался от его шеи, и его глаза, еще несколько минут назад полные слез, теперь горели странным, почти диким огнем. Он смотрел на бледную кожу на шее брата, на то место, к которому он прижался губами так, что кожа сначала побелела, а потом начала наливаться алым. Знак. Метка. Видимое доказательство того, что он здесь, что он принадлежит ему, что никакие бумаги и обвинения не могут этого отменить. Шеннон вздохнул, его пальцы сами потянулись к тому месту, на которое с таким голодом смотрел Джаред. Он прикоснулся к свежему засосу, к этой обещающей посинеть завтра отметине, и в его глазах не было ни гнева, ни упрека. Было лишь полное, безоговорочное принятие этой отчаянной потребности. — Хочешь оставить след? — тихо спросил он, и его голос был низким и ровным, как гладь озера перед бурей. Джаред кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его губы снова прикоснулись к коже, выше первой отметины, жаждущие повторить, углубить, в прямом смысле впитать в себя часть его сущности. — Хорошо, — прошептал Шеннон. Его руки опустились на пояс Джареда. — Но не так. Он отстранился, всего на несколько дюймов, но этого расстояния хватило, чтобы Джаред почувствовал ледяной укол страха быть отвергнутым, страха, что его порыв был слишком диким, слишком неправильным. Но Шеннон не отталкивал его. Он смотрел на него с такой нежностью и болью, что у Джареда снова перехватило дыхание. — Ты хочешь чувствовать, что мы одно целое, — сказал Шеннон, и это не было вопросом. — Что меня не вырвут из тебя. Да? Джаред снова кивнул, и на этот раз по его лицу потекли слезы — тихие, беззвучные. — Тогда не засос, Джей, — Шеннон медленно покачал головой. Его пальцы расстегнули пряжку его пояса. — Это для детей. Нам нужно не это. Он уложил Джареда на кровать, перевернув живот, его руки скользнули вниз, снимая с него джинсы, и тот позволил этому случиться, всё его тело затрепетало в ожидании. — Мы не делали этого… давно, — прошептал Джаред, уткнувшись в подушку. Его голос дрожал. — Давно, это дня три назад? — тихо хмыкнул Шеннон, его глаза были прикованы к его затылку. — Но сейчас это не только про удовольствие. Джаред лежал, вбирая в себя запах брата с подушки и вдруг почувствовал, как вес на кровати сместился, как Шеннон стянул с него футболку, обнажая его потную кожу прохладному воздуху. И тогда пришло первое прикосновение. Шеннон легко прикоснулся к его затылку, к самому основанию шеи. Джаред вздрогнул, мелкая, нервная дрожь пробежала по его коже. Губы сдвинулись вниз, медленно, позвонок за позвонком, оставляя за собой влажный, горячий след, который тут же остывал на воздухе, заставляя Джареда вздрагивать снова и снова. Он приглушенно застонал в подушку, его пальцы сжали простыню. Это была нежность, которую он не мог вынести, потому что за ней стояла вся громада сегодняшнего ужаса, но при этом та же нежность была его единственным спасением. Шеннон не спешил. Его язык, плоский и горячий, провел вдоль всей линии позвоночника, от шеи до поясницы, и Джаред выгнулся, сдавленный стон застрял у него в горле. Это было слишком интимно, слишком по-животному. Он чувствовал каждую шероховатость языка, каждое биение крови в своих ушах. А потом губы и язык скользнули ниже, к тому месту, где спина расходится в напряженные ягодицы. И Шеннон… прикоснулся. Не пальцем. Языком. Мягко, почти невесомо, он провел им там. И мозг Джареда отключился. Весь ужас, все мысли о полиции, о заявлении — всё это мгновенно вылетело из его головы, вытесненное одним-единственным, оглушительным осознанием: что он делает. Он издал беспомощный, похожий на всхлип звук и инстинктивно попытался сжаться, отползти, но руки Шеннона легли на его бедра, прижимая к матрасу с неумолимой, но мягкой силой. — Шенн… Шенн… — просипел он. — Ты… не… — Тихо, — прозвучал низкий голос, и дыхание обожгло влажную кожу. — Просто чувствуй. И он продолжил. Его язык, упругий и настойчивый, снова коснулся его, на этот раз с большим давлением. Он не просто касался, он растягивал, проникал, влажно и медленно, заставляя мышцы непроизвольно расслабляться и снова сжиматься от шока и наслаждения. Джаред захныкал, его тело стало абсолютно податливым, растаявшим под этой шокирующей лаской. Затем Шеннон отстранился, и Джаред уже готов был умолять его продолжить, но в тот же миг он почувствовал новое прикосновение — мимолетное, шелковистое касание языка к нежной коже яичек. Электрический разряд, острый и стремительный, прострелил его от основания позвоночника до темени. Он застонал, длинно и безнадежно, его бедра непроизвольно дернулись, ища трения, облегчения. Его рука сама потянулась к своему члену, уже твердому и болезненно пульсирующему, но брат был быстрее. Его пальцы обхватили его запястье и мягко, но неотвратимо прижали ее к матрасу. — Нет, — его голос был тихим, но полным абсолютной власти. — Терпи. Джаред взвыл от отчаяния и возбуждения. Он был полностью в его власти, сведенный с ума этой чудовищной, прекрасной пыткой. Он был больше не беглецом, не жертвой, а просто телом, превращенным в одну сплошную эрогенную зону, в нуждающееся, трепещущее существо, единственной реальностью для которого были губы, язык и руки его брата. И в этом тотальном саморазрушении не было места страху. Был только Шеннон. И всепоглощающая, болезненная уверенность, что пока он здесь, делая с ним это, ничто иное не имело значения. А Шеннон не торопился. Его мир сузился до этого дрожащего тела под ним, до каждой нервной реакции, которую он вызывал. Он слышал прерывистые, похожие на всхлипы вздохи Джареда и чувствовал, как под его губами и языком кожа покрывается мурашками. Он работал языком медленно и методично, растягивая, готовя, и слюны было так много, что она уже не просто увлажняла, а текла. Джаред сгорал от стыда, чувствуя, как теплые, липкие струйки скатываются вниз, как они покрывают его напряженный, пульсирующий член, впитываются в простынь. И тогда Шеннон приподнял его бедра и добавил палец. Все тот же, неспешный, смазанный теперь уже его же собственной слюной, он вошел в него с той же влажной нежностью, что и язык. Джаред издал длинный, бесконечный стон, его горло напряглось, и он уткнулся лбом в матрас. Это было слишком. Наполнение, влажность, это стыдное хлюпанье, которое он слышал, и осознание, что всё это исходит от него. Тело больше не слушалось его, изгибаясь и подрагивая в такт этим неторопливым, проникающим движениям. Шеннон, не прекращая работы пальцем, снова наклонился. Его губы обхватили одно яичко, нежно, почти воздушно, и его язык погладил нежную кожу. Джаред вздрогнул, как от удара током, а затем Шеннон отпустил его и, не прикасаясь к его члену, который болезненно дергался в воздухе, мягко подул на него. Теплый воздух обволок влажную, сверхчувствительную кожу, и Джаред вскрикнул, коротко и отчаянно, его пальцы впились в простыню. Это было одновременно невыносимое облегчение и новая пытка. Затем Шеннон вернулся к его входу. Теперь его язык работал в унисон с пальцем — скользил, кружился, проникал глубже, размягчая и открывая его, пока Джаред не перестал понимать, где заканчивается он и начинается брат. Перед его глазами поплыли цветные пятна, комната накренилась, и единственной реальностью стало это влажное, жаркое прикосновение, разрывающее его на части и собирающее заново. Наклонив голову, он видел, как его собственный член, напряженный до предела, подрагивает в воздухе, с его кончика стекает прозрачная нить. Рука его непроизвольно дернулась, стремясь наконец коснуться, дать хоть каплю облегчения, но он помнил. Помнил железную хватку на запястье и тихий, властный запрет. — Д-дай… — выдохнул он, и это был уже не стон, а жалобный, детский лепет. В ответ он услышал лишь низкое, удовлетворенное урчание, которое прошло вибрацией через все его тело. Шеннон не давал ему облегчения, потому что в этом отказе была его власть. В этом медленном, тщательном, разобранном на атомы желании была единственная правда, которая имела значение: Джаред был его. Полностью. Без остатка. И пока Шеннон решал, что с ним делать, он мог только лежать и гореть, превращаясь в одно сплошное, стонущее от переизбытка чувств нервное окончание. Это было унизительно. И это было прекрасно. И это было единственное, что удерживало его от провала в ужас за пределами этой комнаты. Джаред лежал, беспомощный и покорный, его дыхание было прерывистым хрипом, а кожа горела огнем. Влажный звук слюны и работы пальцев казался оглушительно громким в тишине комнаты. Медленно, неумолимо, Шеннон добавил второй палец. Джаред ощутил то самое растяжение, глубокое и плотное. Он застонал, низко и глубоко, когда пальцы раздвинулись внутри него, мягко разминая напряженные мышцы. Затем последовал третий. Чувство наполненности стало почти невыносимым, граничащим с болью, но за этой гранью простиралась бесконечная пропасть наслаждения. Его мышцы приспосабливались, принимали эту нежность, и каждый сантиметр движения отзывался горячей волной где-то глубоко внутри. — Шшш… еен… — его голос сорвался, когда пальцы брата изменили угол. Они двигались не просто вперед-назад, а в стороны, растягивая, и затем… Один из пальцев нашел её. Он коснулся спрятанной внутри точки, и мир Джареда взорвался белым светом. Из его горла вырвался беспомощный хрип, его спина выгнулась дугой. Это всегда было острей, чем любое прикосновение к его члену. Это был электрический разряд, чистый и нефильтрованный, бивший прямо в мозг. — Вот тут, — прозвучал низкий, удовлетворенный голос Шеннона, и палец снова нажал, уже целенаправленно. Джареда затрясло в конвульсиях. Он не мог думать, не мог дышать. Он был просто сосудом, переполненным ощущениями. Его пальцы судорожно цеплялись за простыню, его глаза, закатившиеся под веки, видели только вспышки цвета. Он повторял имя брата, как мантру, как единственное, что еще удерживало его в реальности. — Шенн… Шенн… Шенн… Каждое повторение было мольбой и подтверждением. Он был его. Всецело. Шеннон не ослабевал натиска. Его пальцы продолжали свой неторопливый, методичный танец внутри него, снова и снова находя ту самую точку, выбивая из Джареда все новые и новые звуки — стонущие, плачущие, умоляющие. И тогда Шеннон нажал сильнее. Плотнее. Волна, которую Джаред чувствовал по нарастающей все это время, обрушилась на него без предупреждения. Это был внутренний взрыв, который вырвался наружу спазматическими толчками, выжимая из него тонкую, горячую струю, которая забрызгала ему живот и простынь под ним. Он кончил. Стимуляцией одной только простаты. Сознание уплыло, оставив только белое, беззвучное пространство, в котором не существовало ничего, кроме этого всепоглощающего освобождения. Когда спазмы наконец стихли, он рухнул на матрас, полностью опустошенный, дрожащий мелкой, непроизвольной дрожью. Он чувствовал, как Шеннон осторожно извлекает пальцы, но ощущение наполненности и глубокого, жгучего мира оставалось. Всё тело было тяжелым, разбитым, каждое нервное окончание звенело от недавнего потрясения. Сознание возвращалось обрывками: влажные простыни, запах секса и пота, и всепоглощающая пустота после оргазма. Но прежде чем он успел полностью осознать себя, сильные руки перевернули его на спину. Он не сопротивлялся, тело было бессильное и послушное. В полумраке комнаты он видел лицо Шеннона — сосредоточенное, с прикушенной от напряжения губой и темными глазами, в которых читалась не только страсть, но и та самая, знакомая до боли решимость. Он почувствовал давление у своего входа — там, где всего минуту назад его так безжалостно и прекрасно растягивали. Но теперь это было нечто большее. Это был Шеннон. Весь. Медленно, неумолимо, он входил в него. Это уже не было похоже на их первые разы — не было боли от новизны, лишь глубокое, влажное чувство наполнения и присвоения. Джаред чувствовал, как его внутренние мышцы, еще чувствительные и воспаленные от предыдущего вторжения, расступались, поозволяя. Это было именно то, чего он хотел — чувство, что его не просто заполняют, а поглощают целиком. Что границы его «я» растворяются, и он становится частью брата. Он выдохнул одно-единственное слово, больше молитву, чем имя: — Шенн… — его голос сорвался в шепот, тихий хрип. И тот, услышав его, начал двигаться. Это было неумолимое, размеренное движение, как прибой. Каждый толчок был глубоким, выверенным, и снова угол был подобран так, что головка члена Шеннона с каждым движением проходила прямо по его простате. Вскрикивать было нечем. Воздух вырывался из легких Джареда прерывистыми, хриплыми вздохами. Его глаза были широко открыты, смотря в потолок, но он не видел ничего, кроме вспышек. Он мог только дышать и смотреть. Все остальное — его тело, его наслаждение, его боль — принадлежало Шеннону. А тот, не прекращая своих неумолимых толчков, протянул руку и взял его член. Тот был все еще болезненно чувствительным, багровым, покрытым теплой, липкой спермой от первого оргазма. Ладонь Шеннона обхватила его, и Джаред застонал, длинно и безнадежно, когда брат начал двигать рукой в такт своим толчкам. Большой палец Шеннона скользнул по головке, размазывая его же собственную сперму, смешивая ее с слюной и смазкой, превращая всё в липкую, скользкую массу. Это циничное, почти жестокое прикосновение к его сверхчувствительной плоти сводило Джареда с ума. Каждое движение руки, каждое трение вызывало новый, огненный спазм где-то глубоко внутри, который тут же накладывался на стимуляцию от его движений. Джаред был разорван на две части: снизу — наполняющее, разрывающее его наслаждение от проникновения, сверху — невыносимое, щекочущее трение по его и так истощенному члену. Он плакал, беззвучно, слезы текли по его вискам и смешивались с потом на подушке. Он был полностью парализован этим двойным натиском, ничего не мог сделать, кроме как принимать, чувствовать и сходить с ума. И брат, видя это, не сбавлял темпа. Его ритм был метрономом, отмеряющим удары их совместного падения в бездну. Он смотрел на Джареда, на его запрокинутое лицо, на его полуоткрытый рот, из которого выходил только хрип после каждого вдоха, и в его глазах горело удовлетворение. Он давал именно то, что было нужно — полное растворение. Стирание всего, кроме них двоих. Ритм был неумолимым. Его сознание сжалось до узкого туннеля, в конце которого было только лицо Шеннона— сосредоточенное, с прикусанной губой, с каплями пота на висках. Внутри него все сжималось и плавилось. Каждое движение задевало его простату, посылая в мозг ослепительные разряды, которые тут же подхлестывались безжалостным трением ладони. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком всепоглощающе. Он чувствовал, как его тело, его разум, его сама сущность приближаются к критической точке. Шеннон, наблюдая за его лицом, наклонился ближе. Его дыхание обожгло губы Джареда. — Ты мой, — прошептал он, и это не было вопросом. Это был факт, высеченный в каждом движении их тел. — Скажи. Джаред, захлебываясь, не в силах выговорить ничего связного, смог лишь кивнуть, его взгляд умолял о пощаде, которой он в то же время страстно не желал. Он был на грани. Снова. Но на этот раз это было не мучительное зависание, а стремительное, неудержимое падение в брата. И Шеннон, видя это, ускорил ритм. Всего на чуть-чуть. Но этого было достаточно. Оргазм накатил не волной, а белой, оглушительной вспышкой, которая испепелила все на своем пути. Его тело выгнулось, из горла вырвался звук, не принадлежащий человеку — нечто среднее между стоном и хриплым рыком. Это был вымывающий, иссушающий взрыв, который выжег из него весь ужас, все мысли, весь страх. Он кончал судорожно, бесконечно, горячими толчками, которые, казалось, выворачивали его изнутри. Его внутренние мышцы сжались вокруг Шеннона в серии спазматических, почти судорожных сокращений в попытке схватить, удержать, вобрать в себя, сжать до потери пульса. И это стало последней каплей для Шеннона. Его собственное тело, уже напряженное до предела, не выдержало этого захвата. Глубокий, сдавленный стон вырвался из его груди, когда он почувствовал, как внутренние мышцы Джареда сжимают его, выжимая из него оргазм, вынуждая его отдаться. Он вогнал себя до упора, его тело затряслось в конвульсиях, и он кончил, заполняя ту самую пустоту, которую сам же и создал. Они замерли, сплетенные в один, содрогающийся узел. Джаред все еще вздрагивал в остаточных спазмах, продолжая ритмично сокращаться вокруг Шеннона, вытягивая из него последние капли, в то время как его собственный член слабо пульсировал в сжатой руке брата. Потом наступила тишина. Абсолютная. Нарушаемая только свистом воздуха в их легких. Шеннон медленно, как будто противясь гравитации, окончательно рухнул на него, придавив к матрасу своим весом. Его лицо уткнулось в подушку рядом с головой Джареда. Тот чувствовал, как бьется его сердце — быстро, громко, в унисон с его собственным. Никто не говорил ни слова. Говорить было нечего. Все, что можно было сказать, было выжжено в них этим двойным взрывом, этим взаимным уничтожением и возрождением. Они лежали, слипшиеся, опустошенные и до краев наполненные друг другом. И в этой полной, безмолвной капитуляции не осталось места ни для страха, ни для сомнений. Была только эта жгучая, неоспоримая реальность. Джаред не понял, когда именно его сознание перестало быть потоком разрозненных ощущений и снова собралось в единое целое. Он лежал на спине, пригвожденный к матрасу тяжестью Шеннона. Тот не двигался, просто лежал на нем, его дыхание было горячим и ровным у него на шее. Их кожа, слипшаяся от пота и спермы, образовывала единый, дышащий кокон. Он почувствовал движение — Шеннон медленно, почти нежно, вышел из него и Джаред непроизвольно вздохнул, чувствуя странную, саднящую пустоту. Но прежде чем он успел ощутить потерю, Шеннон перевернулся на бок и прижал его спиной к себе, положив руку ему на грудь, прямо над все еще бешено колотившимся сердцем. Тишина. Не давящая, а густая, как мед. Ее нарушало только их выравнивающееся дыхание и отдаленный гул города за окном. И тогда Джаред почувствовал это. Не боль, не усталость, не страх. Нечто новое. Глубокий покой. Как если бы его трясло в лихорадке, а теперь наконец наступила прохлада. Все тревоги, все занозы страха, впившиеся в него за день, казалось, были выжжены дотла тем огнем, через который он только что прошел. Он был пуст. Чист. И полностью принадлежал тому, кто держал его сейчас в своих объятиях. Он прикрыл глаза, прижимаясь затылком к груди брата. Тот не говорил ни слова. Он просто держал его. Его пальцы слегка шевельнулись, проводя по коже Джареда так, словно он гладил испуганное животное. Затем Шеннон легко поцеловал его в затылок и наконец посмотрел на Джареда. В его глазах, обычно таких уверенных и твердых, плавало что-то неуловимое — остаток страсти, тень усталости и… неуверенность. Та самая, что проскальзывала раньше. — Я не перестарался? Тебе не было… не было больно? В этом вопросе слышался не заботливый брат, а человек, который осознал глубину своей власти и испугался ее. Который боялся, что его стремление утвердить, присвоить, защитить могло перейти в причинение вреда. Джаред покачал головой. Он поднял свою дрожащую еще руку и накрыл ею руку Шеннона на своем животе. — Нет. Это… это было то, что нужно. — Он сглотнул. — Я чувствовал… что ты никуда не денешься. Что тебя уже не забрать. Слова были наивными, детскими, но они выражали ту самую, невыразимую потребность. Шеннон понял, его лицо смягчилось. Он кивнул, коротко, и наклонился, чтобы коснуться его влажного виска губами. Жест был бесконечно нежным после всего того, что было до. — Никто не заберет, — повторил он его же слова. — Никто. Джаред повернул голову и уткнулся лицом в его руку, вдыхая запах — их общий, горьковато-сладкий, неприглядный и настоящий. Это был запах дома. Единственный, который имел для него значение. Шеннон, казалось, понял его без слов. Его рука сжалась, притянув к себе. И Джаред понял, что это — сильнее любых заявлений в полицию. Сильнее любого страха. Пока Шеннон держит его вот так, он неуязвим. Он может быть сломлен, доведен до исступления, разобран на части, но он не может быть уничтожен. Потому что из этих частей его всегда будут собирать заново. Он закрыл глаза и впервые за долгие недели почувствовал не просто безопасность, а нечто большее. Почву под ногами. Твердую, каменистую, неприглядную, но свою. И это было все, что ему было нужно.

***

Следующим утром Джаред проснулся первым и несколько минут просто смотрел на брата, как зачарованный. И тогда он увидел это. На его шее, чуть ниже линии челюсти, проступал четкий, багровый след. Засос. Его засос. Вчерашняя ярость, страх и отчаянная потребность пометить его, сделать своим видимым для всего мира, вспыхнула в памяти жарким стыдом, который тут же был поглощен другой, гораздо более мощной волной — тяжелой, темной, почти невыносимой радостью. Это был знак. Физическое доказательство того, что он здесь, что он имеет право прикасаться, что Шеннон позволяет ему это. Это была его личная печать на самом дорогом, что у него было. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. Сердце сжалось от приступа такой всепоглощающей любви, что стало трудно дышать. Шеннон был его солнцем. Воздухом. Всей вселенной. Не было ничего — ни страха перед полицией, ни тоски по дому, ни горечи побега. Существовал только брат. И его собственное, жгучее желание видеть его счастливым. Джаред видел, как тень заботы не уходит с лица Шеннона, даже во сне. Видел усталость, вбитую в каждую черту и его охватывало острое чувство вины. Это он был причиной этой тяжести. Это из-за него Шеннон, в свои неполные восемнадцать, таскал ящики в порту и просыпался с постоянной тяжестью на душе. Я всё исправлю, — поклялся он сам себе, глядя на спящего брата. — Я сделаю всё. Всё, что угодно. Лишь бы ты перестал так уставать. Лишь бы твои глаза снова стали спокойными. Шеннон пошевелился, его ресницы дрогнули. Джаред быстро прикрыл глаза, притворяясь спящим. Он чувствовал, как Шеннон осторожно приподнимается, как его взгляд скользнул по нему. Потом шаги, уходящие в ванную. И тихий, сдавленный вздох, когда он, наверное, увидел в зеркале след на своей шее. Когда Шеннон вышел, Джаред сделал вид, что только что проснулся, встал и, не говоря ни слова, обнял его, прижавшись щекой к плечу. — Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих словах была не только нежность, но и клятва. Шеннон вздохнул, и его рука легла на затылок Джареда. — Я знаю, Джей. Я знаю. Позже, за завтраком, Шеннон заговорил о деньгах, и что он, скорей всего, будет искать новую работу, чтобы его не запомнили на этой. Его голос был ровным, не обеспокоенным, а скорей задумчивым, но Джаред слышал под ним груз всей их ситуации. — Всё, Шенн, правда, хватит. Я пойду с тобой, — сказал он, и в его собственном голосе не было вызова, только тихая, несгибаемая решимость. — Я буду осторожен, я буду тенью. Но я просто уже не могу сидеть здесь и знать, что ты один несешь всё это. Пожалуйста, позволь мне тоже помочь. Он смотрел на брата не с вызовом, а с мольбой. Его самая базовая потребность просто быть рядом, делить с ним всё, даже самое тяжелое. Ослабить его ношу хотя бы на грамм. Сделать так, чтобы в его глазах было чуть меньше усталости. Шеннон посмотрел на него в ответ, и в его глазах что-то дрогнуло. Он видел не просто упрямство, а ту самую преданность, что светилась в Джареде с самого начала. Преданность, ради которой он и затеял этот побег. — Ладно, — наконец сказал он. — Но будем делать так, как я скажу. Джаред кивнул, и его лицо озарила такая чистая, сияющая радость, что брат не выдержал и улыбнулся в ответ. В этот миг Джаред был готов на всё. На любую опасность, на любые лишения. Лишь бы это солнце в его вселенной продолжало светить. Все остальное можно пережить. Они вышли из мотеля, и утренний воздух Сиэтла, холодный и влажный, обжег легкие Джареда. Он шел чуть позади Шеннона, как и договорились, но его взгляд не отрывался от затылка брата, от темных волос, от того места, где воротник куртки чуть приоткрывал багровый след. Каждый раз, когда он видел его, по его телу пробегала та самая, тёмная и сладкая волна обладания. Но сейчас к ней примешивалось нечто острое, колючее — осознание риска. Этот след был клеймом, которое мог увидеть любой. И это «любой» теперь означало полицию, социальных работников, опасность. Они свернули в район, который был чуть беднее, чуть грязнее. Вывески магазинов потускнели, в воздухе витал запах жареной пищи и бензина. Шеннон остановился у заведения с тусклой вывеской Бистро «У тетушки Мэри». Он обернулся к Джареду. — Подожди меня здесь, у стены. Не привлекай внимания. Я узнаю, не нужен ли кто на кухне. Джаред кивнул, прижимаясь спиной к шершавой кирпичной кладке. Он наблюдал, как Шеннон исчезает в полумраке заведения, и его охватила знакомая, липкая беспомощность. Он ненавидел это ожидание, ненавидел чувствовать себя слабым звеном. Прошло минут пять. Дверь открылась, и вышел Шеннон. По его лицу Джаред все понял еще до того, как тот заговорил. — Ничего. Ищут посудомойку, но только с документами. Они двинулись дальше. Шиномонтаж, склад, еще одно кафе. Везде отказ. С каждым разом спина брата становилась всё прямее, а его молчание тяжелее. Джаред чувствовал его разочарование, как свое собственное. Он видел, как сжимаются его кулаки, и ему хотелось прикоснуться, успокоить, но он не смел нарушить их договоренность. Они стояли на углу, и молчание Шеннона было гуще уличного шума. Джаред смотрел, как он проводит рукой по лицу, рассеянно хмурясь, разглядывая ближайшие дома и решение вдруг пришло к Джареду само — ясное и неоспоримое. — Шенн, слушай, — его голос прозвучал тихо, но четко. Тот опустил руку и посмотрел на него. — А давай я один попробую? Шеннон тут же нахмурился: — Нет. Абсолютно нет. — Почему? — не сдавался Джаред. Он сделал шаг вперед, его глаза были полны не упрямства, а странной, взрослой решимости. — На меня не будут смотреть как на взрослого. Я просто… подросток. Кто обратит на меня внимание? А на нас вдвоем, особенно на тебя… — он запнулся, не решаясь сказать вслух, что напряженный Шеннон выглядел куда подозрительнее. — На меня смотрят как на угрозу, да? — тот закончил за него, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — На нас смотрят, — поправил его Джаред. — Всегда. А один я… я невидимка. Я могу зайти туда, — он кивнул в сторону небольшого книжного магазина через дорогу, где в окне висело объявление «Требуется помощник», — и просто спросить. Они увидят парня, который ищет подработку. Не беглеца. Не… проблему. Он видел, как в глазах Шеннона борются страх и здравый смысл. Страх проигрывал. Потому что Джаред был прав. — Книжный? Слишком специфично. Это опасно, — тихо сказал он, но это уже была не категоричная отповедь, а констатация факта. — Но сидеть без денег ещё опаснее, — так же тихо ответил Джаред. — А смотреть, как ты надрываешься — опаснее всего. Он произнес это с такой простой, безжалостной прямотой, что Шеннон вздрогнул. Его взгляд упал на руки Джареда, сжатые в кулаки от напряжения. Молчание затянулось. Где-то далеко просигналила машина. Он глубоко выдохнул, и с этим выдохом из него, казалось, вышла часть того непосильного груза, что он тащил на себе все эти недели. — Ладно. Но… — он взял Джареда за руку, и его хватка была почти болезненной. — Ты только спросишь. Никаких разговоров о себе. Никаких документов. Если что-то не так — любая мелочь — ты сразу уходишь. И ты смотришь на всех, на всё. Потом выходишь, и мы уходим. Понял? Джаред кивнул, его сердце забилось от предвкушения. Наконец-то. Наконец-то он может хоть что-то сделать. — Понял, — повторил он. Шеннон еще секунду смотрел на него, его глаза впивались в его, пытаясь прочитать каждую мысль. Потом он медленно, нехотя, отпустил его. — Я буду ждать здесь, — он кивнул на киоск с газетами через улицу. — Если ты не выйдешь через десять минут, я зайду за тобой. Джаред снова кивнул, сделал глубокий вдох и перевел взгляд на дверь книжного магазина. Она казалась ему теперь не просто дверью, а порталом в другую жизнь. В жизнь, где он мог быть не обузой, а опорой. Он посмотрел на брата в последний раз, поймал его напряженный, полный тревоги взгляд, и шагнул вперед. Джаред толкнул дверь, и над ней звякнул колокольчик, прозрачный и звенящий, как лед. Воздух внутри пах старыми страницами, пылью и чем-то сладковатым. Его охватила странная, почти священная тишина, нарушаемая лишь тихим перелистыванием страниц где-то в глубине зала. Он остановился у входа, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Стеллажи, вздымавшиеся до потолка, были забиты книгами. Это напомнило ему ту библиотеку, и по спине пробежали мурашки. Но здесь было иначе. Уютнее. Тише. Спокойнее. За прилавком сидела женщина лет пятидесяти, в больших очках, уткнувшись носом в толстый том. У нее были седые, коротко стриженные волосы и мягкое, задумчивое лицо. Джаред сглотнул, сжал кулаки в карманах и заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Его кеды бесшумно ступали по потертому деревянному полу. Женщина подняла взгляд. Её глаза, увеличенные стеклами очков, были спокойными и внимательными. — Могу я вам чем-то помочь, молодой человек? Голос у нее был низким, приятным. Джаред почувствовал, как комок в горле немного рассасывается. — Я… я видел объявление в витрине. Насчет помощника, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Женщина отложила книгу и внимательно его оглядела. Ее взгляд скользнул по его лицу, по простой куртке и поношенным джинсам. Он чувствовал себя голым, прозрачным. Вот-вот, и она увидит все: побег, страх, отчаяние. — Да, ищу, — сказала она наконец. — Магазин старый, полки сами себя не протрут, а книги с верхних полок в руки не прыгают. Как вас зовут? — Джаред, — ответил он, и имя прозвучало хрипло. Он не стал ничего придумывать. Это было бы предательством по отношению к брату, который ждал его на улице. — А я Линда. Владелец этого царства бумаги и чернил, — она мягко улыбнулась. — У вас есть опыт работы? Он покачал головой, чувствуя, как надежда начинает утекать сквозь пальцы. — Нет. Но я научусь. Я быстро учусь. И я… мне очень нужна работа. Он сказал это с такой отчаянной искренностью, что Линда перестала улыбаться. Ее взгляд стал более пристальным, но не подозрительным, а оценивающим. — Почему вдруг книжный? — спросила она. — Вокруг полно мест, где платят больше. Кафе, тот же фастфуд. Джаред посмотрел на полки, на корешки книг, на золотые тиснения. Он вспомнил тишину школьной библиотеки, где он прятался от всего мира. Это было одно из немногих мест, где он чувствовал себя в безопасности. — Мне здесь нравится, — тихо сказал он. Это была правда. — Здесь тихо. Линда смотрела на него еще несколько секунд. Потом кивнула, как будто что-то решив. — Ладно. Четыре часа в день, с часу до пяти. Уборка, расстановка, разгрузка коробок. Плачу наличными в конце дня. Минималка. Справитесь? Джаред почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле. Он кивнул, слишком быстро, почти судорожно. — Да. Да, справлюсь. — Тогда завтра и начинаем, — Линда снова взяла свою книгу, как будто только что обсудила погоду. — Не опаздывайте. Он стоял еще секунду, не веря своему счастью. Потом пробормотал «спасибо» и, развернувшись, почти побежал к выходу. Колокольчик звякнул снова, уже пронзительно и радостно. Он выскочил на улицу, и солнечный свет ударил ему в глаза. Он увидел брата, который, отбросив все предосторожности, уже шел к нему через дорогу, его лицо было искажено тревогой. — Ну? — выдохнул Шеннон, подойдя вплотную. — Что случилось? Почему так долго? Джаред посмотрел на него, и его собственное лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке, которой не было с самого дня их побега. — Я устроился, — прошептал он. — Шенн, я устроился! В книжный. Завтра выхожу. Шеннон замер. Тревога на его лице сменилась недоверием, а потом медленным облегчением и его плечи, наконец, расслабились. — Чертов книжный червь, — прохрипел он и в его голосе был гордость. Он потянулся и сжал затылок Джареда, притягивая его к себе в быстром, крепком объятии. — Молодец, Джей. Правда, молодец. Джаред прижался к нему, вдыхая знакомый запах, и чувствовал, как что-то тяжелое внутри него наконец-то отпускает. Он сделал это. Он принесет в их затхлый мир не просто деньги, а кусочек нормальности. Кусочек тишины и книг. И впервые за долгое время будущее перестало казаться черной, бездонной ямой. Оно было завтра. В час дня. В царстве бумаги и чернил.