Murdermedia

Аластор сам не заметил, как задремал. Дорога убаюкивала — ровный гул мотора, мягкие покачивания машины, редкие огни за окном. Он проснулся резко, почти рывком, когда автомобиль замедлился и окончательно остановился. Он моргнул, прогоняя сон, и поднял взгляд. Винсент уже смотрел на него. Даже усталость не стерла с его лица этой глупой, влюбленной улыбки. — Сильно устал? — заботливо спросил он. — Сейчас возьмём ключи, и можем пойти перекусить, если хочешь. Напротив, вроде, есть неплохая закусочная… — Я в порядке, Винсент, — резко ответил Аластор. — Ты можешь сходить в закусочную самостоятельно, если хочешь. А затем, ухмыльнувшись, добавил: — Но у меня ещё осталось несколько сэндвичей для тебя. И рагу. — О, тогда к чёрту эту закусочную, — довольно сказал Винсент, пожирая дорожную сумку глазами. — С твоей едой ничто в мире не сравнится. Аластор был в этом вопросе абсолютно солидарен с Винсентом. Они вышли из машины почти одновременно. Ночь была тёплой, тихой, с редкими звуками дороги где-то вдалеке. Аластор закрыл дверцу и, не сдержавшись, зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Винсент замер на полшага позади, засмотревшись на Радиозвезду. Растрёпанные после дороги кудри, в которые так и хотелось зарыться лицом, чуть прищуренные от усталости глаза, расслабленное лицо без привычной насмешки. Такой Аластор казался… Телеведущий не смог подобрать ни одного красивого слова. В голове осталось только одно — вау. Этот чернокожий мужчина был, пожалуй, самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. Аластор почувствовал, что Винсент вдруг остановился, и это сбило его с шага. Он обернулся, чуть нахмурившись, и несколько секунд просто смотрел на телеведущего, пытаясь понять, что с ним не так. Винсент стоял, словно выпав из реальности. Взгляд был расфокусирован, направленный куда-то сквозь Аластора. Рот приоткрыт, дыхание сбилось, щеки заметно покраснели. Он выглядел так, словно забыл, где находится, и зачем вообще вышел из машины. Аластор медленно выдохнул и закатил глаза, напоминая себе, что у этой его жертвы есть великая цель. В конце концов, было даже к лучшему, что Винсент такой болван. — Ты собираешься идти дальше или так и планируешь стоять здесь всю ночь? — сухо поинтересовался он, разворачиваясь обратно. Винсент встрепенулся и поспешил за ним. Ресепшен оказался небольшим: деревянная стойка, тусклая лампа, за которой сидел мужчина средних лет с усталым, но внимательным взглядом. — Добрый вечер, — телеведущий выпрямился и назвал свои имя и фамилию. Мужчина пролистал журнал, кивнул и без лишних слов протянул ключи. Номер оказался чистым и небольшим. Две кровати стояли недалеко друг от друга, между ними — небольшая тумбочка с лампой. У стены — шкаф, стол, два стула. Ничего лишнего, но и ничего отталкивающего. Радиозвезда сразу направился в ванную и, быстро осмотрев её, попросил Винсента принести его чемодан. Ему отчаянно хотелось горячего душа и нескольких минут, где никто не будет смотреть на него с этой липкой похотью и восторгом в глазах. Где можно просто стоять под струями воды и думать. Или не думать вовсе. Не то чтобы Винсент собирался дарить ему роскошь одиночества — он ведь даже номер взял один на двоих, явно не желая расставаться ни на минуту. Радиозвезда на секунду задержался у порога и бросил взгляд на комнату. Две кровати. Раздельные. Стояли достаточно близко, чтобы чувствовать чужое присутствие, но всё же не вплотную. По крайней мере, на это у него хватило ума. Хотя кто знает. Этот мальчишка уже не раз удивлял его отсутствием границ. Аластор хмыкнул, снимая перчатки и аккуратно укладывая их на край раковины. Мысль о возможных выходках не раздражала его так сильно, как должна была бы. Скорее… настораживала. И где-то глубже — забавляла. Если Винсент решит перейти черту, у него, по крайней мере, появится законный повод поставить выскочку на место. Винсент не спал. Он лежал на своей кровати, повернув голову в сторону второй, и смотрел. Просто смотрел. Сердце гулко отдавалось в ушах, ладони вспотели, а взгляд жадно запоминал каждую деталь спящего лица Аластора. Иногда ему казалось, что всё происходящее — не по-настоящему. Что это сон, галлюцинация, жестокая шутка разума. Столько лет поисков — и вот он здесь. Рядом. Винсент попытался вспомнить, сколько ему тогда было лет, когда он впервые услышал его голос по радио. Шесть? Девять? Он не знал точно. Знал лишь одно: голос Аластора стал для него единственным лучом света в темноте. Его постоянством. Его убежищем. Его другом. Особенно в подростковые годы, когда Винсент переживал самое страшное дерьмо в своей жизни. Тогда рядом не было никого — кроме голоса из динамика. Аластор об этом не знал. И, возможно, никогда не узнает. Но Винсент был уверен: если бы не этот голос, он даже не представлял, каким человеком стал бы сейчас. Мысли путались, накладывались друг на друга. В голове снова и снова всплывали одни и те же образы — Аластор утром, Аластор за рулём, Аластор с пирогом в руке, Аластор, который смеётся, который хмурится, который раздражён, который снисходителен. Он знал, что Радиозвезда абсолютно точно не гомофоб. Знал, потому что однажды признался ему в этом в письме. В длинном письме — на три страницы. Аластор не зачитал его целиком в эфире: возможно, потому что не захотел читать так много, а возможно — чтобы не выдать его. Винсент не знал. Да и похер. Главное был его ответ. «Если ты сейчас слушаешь меня и думаешь, что в тебе есть что-то неправильное — я хочу, чтобы ты знал: неправильный этот мир. Не ты». И это было во времена, когда за поддержку «садомитов» могли уволить. Или хуже. Винсент как сейчас помнил, с какой силой тогда сжало все его внутренности. Как он плакал — громко, с облегчением, уткнувшись лицом в подушку. Как молился всем известным ему богам, чтобы Аластор не пострадал из-за этих слов. Слов, которые стали для него причиной жить. После этого Винсент писал ему ещё больше. И пусть далеко не все его письма зачитывались в эфире — он всё равно находил ответы. Не прямые, конечно. Косвенные. Обрывочные. Аластор, скорее всего, даже не вспомнит этих писем. Винсент хмыкнул в подушку, думая о том, что у Радиозвезды действительно хреновая память. Что уж говорить о письмах, которые ему присылали несколько лет назад. О десятках чужих признаний, благодарностей, криков в пустоту. Но Винсент его прощал. Он вообще был готов простить ему что угодно — заранее. Любое забвение, любую холодность, любое равнодушие. Пока Аластор оставался рядом. Пока он смотрел на него, Винсент сам не заметил, с какой силой сжал простыни. Ткань скрипнула под пальцами, дыхание сбилось, стало неровным, слишком громким в тишине комнаты. Он замер, поймав себя на этом, но взгляда так и не отвёл. Он неловко сдвинулся под одеялом, стараясь успокоиться, взять себя в руки, но это давалось всё труднее. Мысль пришла внезапно. Винсент почувствовал как по коже проходит холодная дрожь. Сердце ускорилось, дыхание стало поверхностным. Он поднялся. Руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, прежде чем сделать шаг к чемодану. Он опустился на корточки и медленно расстегнул молнию. Звук показался оглушающим, и Винсент замер, вслушиваясь. Ничего. Аластор не пошевелился. Телеведущий резко просунул руку в раскрытый чемодан, почти не глядя, нащупал первое, что лежало сверху, и тут же выдернул находку. Сердце колотилось так громко, что ему казалось — этот звук сейчас разбудит Аластора. Не раздумывая ни секунды, он прижал вещь к груди и поспешно юркнул в ванную, захлопнув за собой дверь и провернув защёлку дрожащими пальцами. В руках оказалась рубашка. Он замер на секунду, словно не веря, что действительно это сделал. Затем медленно поднёс ткань к лицу и глубоко вдохнул. Ему повезло. Это была та самая рубашка — в которой Аластор ехал сегодня. Запах был… Божественным.Тёплый след пота, почти незаметный, впитавшийся в ткань после долгой дороги. Поверх — одеколон: сдержанный, взрослый, с горьковатыми нотами, которые Винсент уже успел запомнить. Где-то между ними — слабый запах дезодоранта. И ещё кое-что. Едва уловимый, но отчётливый аромат пирога. Сладкий, тёплый, домашний… Он сжал рубашку сильнее, прижимая к лицу, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Это та самая, — пронеслось в голове. Сегодняшняя. Колени подкосились. Винсент медленно сполз по стене, прижимаясь к холодной плитке спиной, сжимая рубашку так, будто она могла удержать его от окончательного падения. Дыхание сбилось, стало неровным, прерывистым. Он смотрел на эту рубашку с нежностью и почти благоговейной любовью, но с каждой секундой его взгляд темнел — становился тяжелее, опаснее, болезненно сосредоточенным. Винсент снова поднёс ткань к лицу и резко, жадно втянул воздух. Пальцы сжались сильнее, сминая ткань, и он начал медленно опускать рубашку вниз, не отрывая от неё взгляда, пока она не оказалась на его боксерах. Он прикусил губу слишком сильно. Тонкая линия боли вспыхнула мгновенно, и из уголка рта выступила капля крови. Она медленно скользнула по подбородку и сорвалась вниз, оставив на чистой белой ткани резкое ярко красное пятно. Винсент ощущал, как разум медленно ускользает. Он начал с силой тереться о рубашку Аластора, пачкая её предэякулятом, уже успевшим пропитать его бельё. Затем, отодвинув резинку, вытащил свой возбуждённый член. Холодный воздух ошпарил его лишь на секунду, прежде чем он накрыл возбуждение рубашкой Аластора. Яйца свело от напряжения. Влажная ткань скользила по члену, он вбивался в неё редкими, грубыми движениями, проходясь по всей длине, лаская сочащуюся влагой уретру через ткань, продолжая имитировать движения входа — с тихими, рычащими стонами. Он пришёл в себя через несколько минут. Перед глазами была рубашка Аластора — грязная от его крови, капающей из прикушенной губы, и спермы. Мятая. Мокрая. Кровавая. Винсент сглотнул, чувствуя, как возбуждение накрывает его снова. — Ещё… — хрипло прошептал он, потянув дрожащие руки к заветной вещи.

Комментарий от автора.

Знаете, я тут увидела: автор комикса про слепого Аластора выкинула новую главу, и там Чарли пожертвовала свой глаз для Аластора, потому что она может быть донором — типа они родственники. И это, блядь, реально классный поворот. Я такая: вау, какая у тебя башка умная, ты мне нравишься. И какого-то хуя я решила зайти в комментарии… И, конечно, повылазили всякие знатоки «как надо» и начали выражать своё великое мнение о том, как это хуёво, что слепой Аластор был лучше и интереснее, и всякую подобную хрень. Автор на это дерьмо отвечает, что это всего лишь AU, там ещё по-английски куча текста, короче — оправдывается. Меня. Это. Так. Бомбануло. Типа, иногда у тебя есть какая-то хуйня. Ты эту хуйню придумала, ты её любишь и выкладываешь в этот ёбучий интернет. И вау — хуйня становится популярной. Тебе нравится, что ты получаешь лайки, комментарии, люди рисуют арты и восхищаются. И ты думаешь: вау, я такой классный автор, я продолжу выкладывать свою хуйню. И вот ты продолжаешь. А потом в какой-то момент твои фанаты уже не твои фанаты — они начинают хуёсосить твою хуйню. И вместо того чтобы продолжить свою историю так, как ты её задумала, ты начинаешь подстраиваться под мнение толпы и делать так, как им нравится. Не потому что хочешь. А потому что стала зависимой от этих лайков и комментариев и не хочешь терять популярность. Ты делаешь это, чтобы тебя продолжали любить, смотреть и говорить о тебе. И всё. И ты уже пишешь не свою хуйню, а какую-то другую. Твою оригинальную хуйню уже никто не увидит и не прочитает, потому что ты её никогда не напишешь. А ту хуйню, которую ты под них подстроила, ты тоже скоро перестанешь вывозить. И вот так, блядь, твоя идея сдохла. И я сижу такая и думаю: я не хочу читать идею читателей. Я хочу увидеть эту историю такой, какой её придумал автор. Это пиздец как хуёво, когда ты позволяешь себе идти на поводу у всей этой хуйни. И я прекрасно понимаю, как тяжело с этим бороться. Я сама много раз была в популярном и много раз переписывала историю под читателей. И то же самое было с «Что если Аластор согласится на сделку с Воксом». Типа начали писать какую-то хуйню в комментариях, и я сократила работу. А надо было не сокращать. Сука, надо было не слушать никого и захуярить все 500 страниц, а хули. Короче, в свете всей этой вышеперечисленной хуйни моё отношение к критике изменилось. Нечего сказать мне хорошего — завалите ебальники нахуй. В комментариях можно только расписывать, какая я ахуенная. Ну, публичная бета тоже включена — кто хочет выебнуться своим знанием грамматики, дерзайте.