Murdermedia

Две знаменитости сидели на диване напротив телевизора. Между ними — журнальный стол из тёмного дерева: на нём аккуратно лежала сложенная газета, пепельница, две чашки с кофе и тарелка с остатками пирога. Из радиоприёмника в углу тихо доигрывал джаз, почти растворяясь в фоновом гуле эфира. Телеведущий бросал на Аластора довольные взгляды, время от времени переворачивал страницы газеты и расслабленно думал о неважных, будничных вещах — например, чем вкусным его покормят сегодня на ужин. Атмосфера в комнате оставалась спокойной — до тех пор, пока диктор по телевизору не сменил тон. Экран мягко мигнул, и на нём появилось знакомое здание — массивная каменная церковь с узкими готическими окнами и высоким крестом. — …мы продвинулись в лечении содомии, — спокойно говорил священник. — Через молитву и покаяние… Винсент замер. Перестал листать газету, неосознанно вслушиваясь в чужие слова. Его пальцы медленно сжались на краю страницы — слишком сильно. Бумага тихо хрустнула, уголок смялся под побелевшими костяшками. — …молодые мужчины возвращаются на путь праведности… Челюсть Винсента напряглась. Мышцы под кожей дёрнулись. Лицо словно медленно каменело — холодной, жёсткой яростью. Губы растянулись в тонкую линию. Палец резко щёлкнул переключателем. Аластор, сидевший рядом с газетой в руках, опустил её на несколько сантиметров и внимательно посмотрел поверх края листа. Он заметил его реакцию, и губы Радиозвезды медленно растянулись в довольной улыбке. Это было интересно. — Я планирую купить билеты на поезд, — буднично произнёс Аластор . — Мне нужно вернуться в Новый Орлеан. Мистер Берн ждёт меня. Винсент перевёл на него удивленный взгляд. — Зачем тебе поезд? — сухо спросил он. — Я отвезу тебя на машине. Когда ты хочешь поехать? — Ммм… — Аластор задумчиво склонил голову. — Не думаю, что нам двоим стоит покидать канал одновременно. Телеведущий сделал глоток кофе. Рука уже не дрожала. Лицо снова стало спокойным, собранным, профессиональным. — Это не такая проблема, — спокойно ответил он, уже просчитывая всё в голове. — Мы всё равно в эфире только четыре дня в неделю. Сместим график плотнее и возьмём четыре выходных. — Винсент, право слово, не стоит, — Радиозвезда отложил газету на стол. — У меня дела в Новом Орлеане. Зачем тебе ехать со мной такой долгий путь просто чтобы сидеть в комнате? — Какие дела? — нахмурился он. Не связаны ли эти дела с его чёрным соседом, которому Аластор доверяет достаточно, чтобы оставить на него дом? Ревность неприятно царапала его внутренности, своими когтями. — Просто интересно, — добавил он уже мягче, заметив недовольный взгляд радиозвезды и улыбнувшись своей фирменной улыбкой добавил. — Я же твой партнёр. — Личные дела, — холодно произнёс он. — Я уверен, ты справишься без меня пару дней. На лице телеведущего промелькнуло сомнение. Он действительно сомневался, что сможет остаться без внимания Аластора так надолго. Должен же быть способ заставить его остаться… или согласиться поехать вместе. Но Винсент не видел его. Не мог же он просто взять и запретить ему? В комнате повисло короткое молчание. Аластор внимательно наблюдал за Винсентом. Тот держал кружку слишком крепко. Пальцы побелели. Челюсть напряжена. — Винсент, — мягко произнёс он, — ты ведь понимаешь, что я не исчезаю навсегда? — Разумеется, — ответил тот слишком быстро. — Просто… — он тяжело вздохнул и потер виски. — Не хочу снова остаться один. Аластор же, напротив, хотел взять небольшой перерыв от Винсента, который становился всё более несдержанным и похотливым. Радиозвезда тяжело вздохнул, напоминая себе, что собаку нужно кормить, чтобы та оставалась послушной. Он сел ближе к Винсенту, так что их плечи соприкоснулись. Телеведущий резко повернулся к нему — с выражением полного счастья и обожания в глазах. Аластор протянул к нему руку, и Винсент тут же прижался к ней щекой, накрывая чужую руку своей ладонью. — Не устраивай драму на пустом месте, — его голос лился мягкой нежностью. — Меня не будет всего четыре дня. Четыре дня — это чертовски много. Ночной экспресс от Чикаго до Нового Орлеана занимал около двадцати часов. Значит, Радиозвезде в любом случае требовалось два дня только на дорогу туда и обратно — и ещё два, чтобы разобраться со своими делами в родном городе. Четыре чертовых дня без Аластора. Телеведущий не знал, как подавить поднимающуюся панику. Он посмотрел на партнёра почти умоляюще. — Я точно не могу поехать с тобой? Аластор тихо хмыкнул. — Винсент, ты не можешь поехать со мной, — бескомпромиссно ответил он. — Мы только получили твой заветный отдел развлечений. Хотя бы один из нас должен остаться и вести эфир. Он выдержал паузу. — К тому же нам нет смысла ехать вдвоём. Тебе будет абсолютно нечего делать в Луизиане. Винсент надул щёки. Мысли путались, ни один аргумент не казался достаточно убедительным, чтобы переубедить его. И это было чертовски хреново. — Я же тут с голоду умру, — жалобно сказал он. — За четыре дня? — Аластор саркастично изогнул бровь. — Боюсь, этого недостаточно, чтобы умереть от голода. Телеведущий обиженно посмотрел на него. — Но я оставлю тебе еду, — продолжил Аластор и, чуть склонив голову набок, добавил: — И испеку пирог. Винсент довольно усмехнулся: — Два пирога. — Один пирог, — Аластор оставил лёгкий поцелуй на кончике его носа. — Не наглей, Винсент. Несколько дней спустя. Union Station, Чикаго Вокзал гудел глухим, рассеянным шумом. Пар поднимался от локомотива и смешивался с холодным воздухом, пахнущим углём и металлом. Погода стояла прохладная — не зимняя, но достаточно промозглая, чтобы дыхание превращалось в лёгкий туман. Винсент нёс небольшую дорожную сумку. Тёмная кожа ремня впивалась ему в ладонь, но он не позволял себе даже намёка на усталость. Он был одет безупречно: тёмно-синее пальто, идеально сидящий костюм под ним, перчатки из мягкой кожи, аккуратно повязанный шарф. Рядом шёл Аластор. Красный шарф на его шее контрастировал с чёрным пальто. Перчатки — тёмные, из тонкой кожи. Под пальто виднелся аккуратный костюм, галстук идеально выровнен. Он выглядел довольным своей предстоящей поездкой. Пассажиры начинали проходить к вагонам. Проводник проверял билеты. Чуть дальше по перрону висела табличка — выцветшая, но всё ещё отчётливая: “COLORED PASSENGERS” — стрелка указывала к дальнему концу состава. Для чернокожих был отдельный вагон — потому что белые не желали «дышать с ними одним воздухом». Аластор не понимал, почему это каждый раз всё-таки задевало его гордость. Ведь иначе никогда и не было. Они прошли мимо белых мужчин и женщин, бросавших на Аластора разные взгляды — холодные, оценивающие, иногда узнающие. Он был знаменитостью, радиозвездой Нового Орлеана, телеведущим TrueChannel — но всё ещё недостаточно «подходящим», чтобы ехать в одном вагоне с белыми. Винсент проводил его до самого входа в вагон. Аластор протянул руку за своей сумкой, и телеведущий, глядя на него влажными глазами, передал её. Их пальцы на секунду соприкоснулись сквозь ткань перчаток. В ту же секунду Винсента накрыла жгучая, ядовитая обида. Он не мог попрощаться с ним так, как хотел. Не мог ни притянуть к себе, ни поцеловать, ни даже коснуться его кожи по-настоящему. Это было чертовски несправедливо. — До скорой встречи, Винсент, — спокойно произнёс радиозвезда. — Пока, — голос предательски сел. Он стиснул зубы, стараясь удержать внутри подступающую истерику. — Позвони мне, как доберёшься. — Если будет время, — мягко ответил тот. — Я буду очень занят. Это больно кольнуло. Но Винсент лишь кивнул, заставляя себя выглядеть разумным. Спокойным. Взрослым. Он провожал удаляющуюся спину радиозвезды взглядом. Не уходил со станции, пока поезд не тронулся и не исчез из поля зрения. Телеведущий остался стоять на перроне ещё несколько минут, прежде чем наконец направился домой. Щелчок замка прозвучал в тишине неожиданно громко. В прихожей было темнее, чем обычно. Шторы не распахнуты. Свет не включён. Воздух — застоявшийся, холодный. Он переступил порог и остановился, словно ожидая услышать шаги из кухни или знакомое «mon cheri». Но квартира встретила его тишиной. Винсент ненавидел это. Одиночество. Он глубоко вздохнул, напоминая себе, что ему всё ещё нужно на работу к вечеру — будет чем себя занять. Телеведущий понимал, что реагирует слишком резко. В конце концов, это всего лишь четыре дня. Ему просто нужно включить старые записи радиоэфиров Аластора и занять себя делом. Всё будет хорошо. Взгляд зацепился за журнальный столик перед диваном. Пирог. Аккуратно накрытый полотенцем. Рядом — тарелка и нож. Винсент замер. Губы дрогнули. Радиозвезда был с ним то невероятно холоден, то божественно добр. Возносил его — и тут же опускал. Винсент не понимал правил игры, которую Аластор для него выстроил, но всё равно продолжал подстраиваться под него. Потому что эти моменты нежности и внимания определённо стоили всех испытаний. Он был уверен, что единственный на земле способен принять и любить Аластора таким, какой тот есть. Почему он до сих пор этого не понимал? Ему нужно больше времени? Ведь очевидно — они созданы друг для друга… Винсент сел на диван тяжело, почти обессиленно, и включил телевизор. Экран вспыхнул светом, заполняя полумрак комнаты дрожащим сиянием. Не глядя, он отрезал кусок. Поднёс ко рту. Откусил. Руки дрожали. Крошки падали на колени. Вкусно. Так чертовски вкусно. Винсента снедала ревность — мысль о том, что Аластор наверняка испечёт такой же пирог своему доброжелательному соседу невыносимо терзала его. Ещё кусок. Ещё. Он глотал слишком быстро, почти не жуя. Горло сдавливало, будто каждый кусок застревал внутри. Грудь болезненно сжималась. Глаза защипало от слёз. — Церковь святого Петра в очередной раз удивляет нас своими невероятными достижениями! Телеведущий медленно поднял глаза к экрану. — Их новая методика физиостимуляции мозга с помощью электричества дала свои первые плоды. Двое из десятерых пациентов сегодня вернутся на улицы Чикаго абсолютно здоровыми юношами, излечёнными от пагубной склонности к содомии. — Расскажите нам больше о вашей методике, пастор. Винсент медленно поднялся, не отрывая взгляда от экрана. Сначала один шаг вперёд. Потом ещё. Дыхание стало тяжёлым. Рваным. В груди что-то скручивалось, поднималось к горлу, давило. — …избавление от греха… — продолжал голос с экрана. Картинка дрожала в всполохах, лицо пастора расплывалось в зернистых тенях. Пульт вылетел из его руки с резким, яростным движением. Удар! Стекло экрана пошло трещинами, паутиной, в которой отразилось перекошенное яростью лицо Винсента. Экран вспыхнул короткой вспышкой. Раздался сухой хлопок, будто что-то лопнуло внутри. Экран заискрился. Из вентиляционных прорезей повалил тонкий серый дым. Из динамика вырвался хрип — обрывок фразы, искажённый до неузнаваемости. Винсент шагнул ближе. — Лечение… молитва… — пробивалось сквозь помехи. — Заткнись, — зло прохрипел он. Винсент схватил телевизор обеими руками и с яростью перевернул тяжёлый ящик на пол. Тот глухо ударился о паркет, стекло окончательно осыпалось внутрь корпуса. Шнур с резким рывком вылетел из розетки. Искра вспыхнула и погасла. Комнату наполнил запах палёной изоляции и пыли. Экран лежал разбитым, трещины расходились чёрными линиями, как раны. Внутри что-то ещё тихо потрескивало, умирая. Винсент стоял над ним, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Руки дрожали. Крошки пирога осыпались с его ладоней на осколки стекла.