Murdermedia

Конец августа в Луизиане — это всё ещё густое, тяжёлое лето. Воздух влажный, сладковатый, пахнет землёй и чем-то цветущим. Сад у дома Аластора не идеален в привычном смысле — он немного дикий, разросшийся, но ухоженный. Камелии уже отцвели, но кусты всё ещё густые и тёмно-зелёные. Лилии у дорожки склоняют тяжёлые головки. Плющ обвивает перила крыльца. В тени растёт жасмин — его запах особенно чувствуется к вечеру. Несколько персиков на дереве уже перезрели и упали в траву. Он медленно втянул воздух, позволяя аромату влажной земли, тёплой зелени и поздних цветов наполнить лёгкие. Сладковатый запах жасмина смешивался с пряной нотой увядающих роз, и на мгновение Аластор закрыл глаза, мысленно возвращаясь глубоко в прошлое — к тому времени, которое уже невозможно было вернуть. Радиозвезда прошёл по гравийной дорожке, неспешно, с лёгкой улыбкой. Он провёл пальцами по листьям мирта, прислушался к стрёкоту цикад. Дверь оказалась не заперта. Он легко толкнул её, и та бесшумно отворилась — без скрипа. Аластор сразу это отметил. Мистер Барн не забыл смазать петли. Внутри пахло едой — тёплым хлебом, запечённой рыбой, специями. Дом дышал уютом. Радиозвезда аккуратно снял пальто, повесил его на крючок у входа и, не спеша, направился в сторону кухни — той самой комнаты, где столовая и плита делили одно пространство, наполненное мягким светом и ароматами предстоящей трапезы. — Мистер Берн, — произнёс Аластор с лёгким удивлением, — не думал, что вы будете встречать меня таким роскошным обедом. Тот резко обернулся, едва не расплескав воду из графина, и просиял, увидев хозяина дома. — Мистер Аластор! — он поспешно поставил графин на стол. — Вы немного раньше, чем я ожидал. Пирог ещё в духовке… Стол был накрыт просто, но старательно. Большая тарелка с жареным сомом — золотистая корочка, лимонные дольки по краям. Глубокая миска с красной фасолью и рисом — густой, пряный аромат копчёной колбасы. Кукурузный хлеб — тёплый, разломленный на крупные куски. Тушёная окра с томатами. — Вы и без пирога накрыли просто невероятный стол, — Аластор медленно прошёлся взглядом по блюдам. — Позвольте предположить… улов сегодня был удачным? Берн довольно усмехнулся, вытирая руки о полотенце. — На рассвете вытащил пару хороших красных окуней. И сома. Свежайшие. Решил, что вы давно не пробовали по-настоящему свежей рыбы. В Чикаго такой в магазине не купишь. Это нужно самому поймать. — Согласен с вами, мистер Берн, — Аластор снял перчатки и устало опустился за стол. — Должен вас поблагодарить, право слово, не ожидал. Мне очень приятно. Мужчина смутился и принялся отрезать кусочек сома получше, аккуратно перекладывая его в тарелку радиозвезды. — Ну что вы, мистер Аластор, это я должен быть вам благодарен. Вы дали мне работу и всегда хорошо относились ко мне и к моей матушке. Она, кстати, просила передать вам благодарность за пирог. Она даже прослезилась, вспоминая вашу матушку. Сосед вдруг резко замолчал, бросив на Аластора испуганный взгляд. Но тот продолжал есть, будто ничего не произошло. Берн решил не заострять на этом внимания. — Мы также видели вас по телевизору. Вы были великолепны, как и всегда! — он сел напротив звезды. — Мы всем Новым Орлеаном гордимся вами. — Мне это очень лестно, — радиозвезда аккуратно нарезал еду на ровные кусочки, держа приборы с изяществом, не присущим обычным людям. — Я тоже горжусь тем, что родом из этого города. Их разговор длился достаточно долго. Было видно, что мистер Берн искренне рад его видеть. Впрочем, конечно же он рад — Аластор платил ему, а доллары никогда не бывают лишними, особенно с его положением. Мистер Берн был соседом Аластора ещё с тех времён, когда они были детьми. Радиозвезда был старше его на пару лет, но друзьями они никогда не были. Аластор ещё с детства считал дружбу глупостью. На протяжении всей его жизни люди показывали себя по отношению к нему с дурной стороны. Те, кто стояли с тобой рядом один день, предавали на другой. Красивые слова о преданности и доверии звучали сегодня, только для того, чтобы завтра стать ничем большим, чем воспоминанием. Но Аластор ни тогда, ни сейчас не воспринимал это близко к сердцу. И он понимал, что это неправильно. Понимал, что люди вокруг чувствуют намного больше, сильнее и ярче, чем он сам. Это не означало, что он не может испытывать эмоции. Он мог. Просто они были не такие яркие, как у других. Аластору льстило, что мистер Берн решил позаботиться о его комфорте и встретить обедом. Но ему совершенно не хотелось этого. Если бы пришлось выбирать между этим и возвращением в пустой дом, он выбрал бы второе. Он не испытывал к мистеру Берну ни ненависти, ни симпатии. Но он определённо уважал его мать, которая время от времени заходила к ним в дом. Женщина приходила не просто так. Матушка Аластора делала ей макияж. Красивый макияж. У неё было много косметики — дорогой, импортной, редкой — и она делилась ею с этой женщиной. Когда Аластор спрашивал, почему мать отдаёт такие дорогие вещи, которые они уже не могут себе позволить, этой некрасивой женщине, та лишь тяжело вздыхала. — Ей это нужнее, чем мне… Некрасивой она казалась ему потому, что её лицо часто было покрыто синеватыми и зелёными пятнами — будто болезнью. Он тогда не понимал, что это и откуда берётся. И очень боялся заразиться. А потом однажды он понял, как появляются такие страшные разноцветные пятна. Он не считал мистера Берна плохим человеком. Тот был простоват, плохо читал и писал, но всегда упорно работал и с искренней заботой ухаживал за своей матушкой. Поэтому Аластор подкидывал ему работу всякий раз, когда выпадала возможность, и платил ровно столько, чтобы это не выглядело ни жалостью, ни милостыней. Не слишком мало — чтобы не унизить. И не слишком много — чтобы не задеть его гордость. Мистер Берн был тем ещё гордецом. Сосед Аластора вытянул из духовки немного подгоревший пирог и поставил его на стол, с осторожностью, будто боялся, что тот развалится прямо в руках. — С вашим пирогом, конечно, никак не сравнится, — он виновато осмотрел своё творение. — Хотя видит Бог, я делаю всё по рецепту. Аластор тихо хмыкнул. — У каждого свой талант, мистер Берн, — он позволил себе вежливую, почти учтивую улыбку. — Ваш, полагаю, всё-таки больше связан с рыбой, нежели с… тонким искусством выпечки. Берн тяжело вздохнул, опуская взгляд на подрумяненный — слишком подрумяненный — край теста. — Видимо, — пробормотал он, а затем поднял глаза. — Как ваши дела в Чикаго? Этот белый юноша не доставил вам неудобств? Аластор неспешно отпил чая и отрицательно покачал головой. — Мистер Уайттмен — весьма вдохновляющий молодой человек. Он не беспокоит меня, но, должен признать, бывает излишне навязчив и… тактилен. Берн понимающе закивал. Все вокруг знали, что местная радиозвезда не терпит излишних прикосновений. Он никогда не злился и не ругался, но всегда давал понять, если ты переходишь черту. Аластор умел поставить на место, используя лишь свою хорошо поставленную речь. — У меня от этого белого мурашки по коже, — Берна передёрнуло. — Смотрит своими разноцветными глазами, как демон. И на вас зыркает так… пугающе. Я, честно говоря, переживал за вас. Аластор рассмеялся — негромко, но неожиданно. Смех был лёгким, почти музыкальным, и оттого ещё более странным. — О, мистер Берн, вы не можете говорить всерьёз, — Аластор мягко махнул рукой. — Уверяю вас, я вполне способен позаботиться о собственной безопасности. Особенно если речь идёт о таком простаке, как Винсент Уайттмен. Мужчине вдруг стало неловко. Действительно, чего это он? Аластор — взрослый, состоявшийся джентльмен, а он говорит ему опасаться какого-то мальчишки из Чикаго. — Ей-богу, простите меня, если обидел вас. Я не имел в виду проявить к вам неуважение. — Конечно, я понимаю, — Аластор сложил руки на столе. — Я не могу держать на вас зла. Всё же мы с вами добрые соседи… Винсент раздражённо дёргал ногой, пока взгляд медленно прожигал тёмный, треснувший экран телевизора. В принципе — да и хрен с ним. Этот ящик Аластору всё равно не нравился. Потом пойдут вместе и выберут новый. Дороже. Лучше. Проблема была не в телевизоре. Аластор так и не перезвонил. Первый день — ладно. Дорога. Двадцать часов в поезде. Устал. Второй день — тоже можно объяснить. Дела. Встречи. Старые знакомые. На третий день тишины Винсент уже физически ощущал нарастающую панику. Опять-таки, у Аластора может быть много дел. И он, возможно, даже не дома. Что за дела — неизвестно. Где и с кем — тоже. Винсент глубоко затянулся, откинул голову на спинку дивана и медленно выдохнул дым в потолок. Комната постепенно наполнялась сизым маревом. Ну, он точно встретился со своим соседом. Ещё одна глубокая затяжка. И наверняка точно пошёл в бар навестить Мимзи. Дым поднимался от сигареты густыми ленивыми кольцами, сначала тонкими, почти прозрачными, а потом плотными, вязкими. Он не рассеивался — зависал под потолком, стелился по комнате, закручивался вокруг лампы и медленно сползал вниз, к самому Винсенту. С каждым вдохом воздух становился тяжелее. И в этой сизой пелене начали проступать образы. Винсенту показалось, будто он видит это наяву: Аластор в баре — тёплый свет ложится на его лицо, он наклоняется к ней ближе, смеётся своим тихим, бархатным смехом, отпивает сазерак… Чужие руки скользят ему на плечи, задерживаются там чуть дольше, чем нужно. Картина была такой отчётливой, что Винсент почти слышал звон бокалов и приглушённый джаз. Грудь болезненно сжало. Он резко потушил сигарету о край пепельницы — с такой силой, что окурок переломился, а пепел рассыпался по столу, оставляя серые полосы на тёмной поверхности. Он снял трубку. Пальцы легли на диск. Телеведущий начал набирать номер — медленно, аккуратно, чтобы не ошибиться. Диск возвращался с тихими щелчками. — Я же должен позвонить, узнать, как он доехал… — пробормотал он себе под нос. — Это просто минимальная вежливость, в конце концов. Диск провернулся ещё раз. Он прижал трубку к уху. Пошёл ряд непрерывных громких гудков. — Может, он вообще ждал, что я позвоню первым! — Винсент прижался спиной к холодной стене, словно ища опоры. — Это так грубо с моей стороны… Винсент сжал трубку крепче. Костяшки побелели. Он вслушивался в каждый звук линии — вдруг щёлкнет, вдруг поднимут, вдруг раздастся знакомый, чуть насмешливый голос. Но в ответ — только равнодушные гудки. — Чёрт… — в неверии прошептал он. — Сука, да какого хрена! — Он резко бросил трубку на рычаг. Пластик ударился с глухим щелчком. Руки начали дрожать. Сначала пальцы. Потом кисти. Он опустился на колени прямо перед тумбой с телефоном и запустил пальцы в волосы, сжимая их до боли. — О, видит Бог, если ты развлекаешься с этой шлюхой, я сожгу твой любимый бар вместе с ней к чертям собачьим! — Надо было связать тебя. Да. Привязать к кровати и… — он обнял себя руками. — И никогда не отпускать. Ты бы научил меня, как сделать тебе приятно? Научил бы. Ты столькому научил меня, Аластор. Почему бы не показать мне ещё и секс? Сердце билось слишком быстро. Неровно. В ушах начал нарастать гул. Затем он отрицательно покачал головой. — Нет. Я не буду так делать. Я хороший… — он сглотнул и закашлялся, горло пересохло, ему хотелось пить, но ноги словно перестали его слушаться. — Я хороший. Я ведь получу свою награду, да? Он опустил лоб на пол. Кожа коснулась холодной поверхности, и от этого стало на секунду легче. — Господи, пожалуйста… не мучай меня. Пожалуйста. Аластор, пожалуйста, пощади меня. Мне так плохо. У меня так болит голова. И ноги не двигаются. Я так хочу пить… Аластор. Пожалуйста. Глаза защипало. Слёзы потекли по носу, по губам, на пол. Он лежал на полу, дрожа, с открытыми глазами, уставившись в тень под тумбой. Телефон молчал. Тем временем Аластор вернулся домой в удивительно хорошем настроении. Дверь мягко захлопнулась за его спиной. Он снял перчатки, небрежно повесил пальто и, проходя по комнате, негромко напевал старую мелодию — лёгкую, джазовую, с ленивыми переливами. Голос его звучал тихо, почти мурлыкающе, словно он продолжал внутренний ритм, начатый ещё где-то на улице. В доме было спокойно. Тёплый вечерний свет скользил по полу, по мебели, по спинке кресла у окна. Он сделал несколько шагов вперёд — и остановился. Взгляд опустился к полу. Шнур телефона валялся, вытянутый из розетки. Аластор на секунду склонил голову набок. Хм. Он без особого интереса наклонился, поднял провод и вставил его обратно в розетку. Щёлк. И в ту же секунду телефон взорвался пронзительным трезвоном. Аластор презрительно закатил глаза. Он медленно подошёл к аппарату, взял трубку и поднёс к уху, уже заранее зная, чей голос услышит.