Murdermedia

Винсент впечатал пастора в стену, вглядываясь в старые, испуганные глаза, полные слёз. Комната была узкой и низкой, словно бывшая подсобка или забытая богом исповедальня. Голые бетонные стены, местами потемневшие от сырости, отдавали ледяным дыханием. Под потолком тускло гудела одна-единственная лампа, её свет дрожал, оставляя на лицах рваные тени. Воздух был холодным и сухим, пах железом, пылью и чем-то застоявшимся. От стен тянуло таким холодом, что казалось — он впивается в кости. — Ты помнишь меня, сука? — зло прорычал он. — Как меня зовут?! — Молодой человек, я уверяю вас, что вижу ваше лицо впервые в жизни, — жалобно скулил тот. — Это, должно быть, какое-то недопонимание… Винсент не мог поверить, что человек, издевавшийся над ним в течение целого ебаного года, даже не помнит его. Лицо телеведущего исказилось от новой, неудержимой волны гнева. Аластор закрыл железную дверь. Металл глухо лязгнул, и звук эхом разошёлся по бетонному коробу помещения. Он бросил быстрый взгляд на телеведущего. Тот выглядел занятым своей маленькой местью — и уже не таким сломанным, как раньше. Затем взгляд Аластора скользнул ко второму священнику, медленно отползающему от него в сторону одноместной белой кушетки. Радиозвезда саркастично изогнул бровь. Он искренне не понимал своих жертв в такие моменты. Куда этот старик полз? Собирался спрятаться под кушеткой? Птицей выпорхнуть в узкое зарешеченное окно под потолком? Он поудобнее перехватил нож. Что ж… Один из них должен знать, где они держат Каина. Аластор не рассчитывал на память Винсента слишком сильно… Он с глухим ударом приземлился сверху на старика. Пол дрогнул под их весом. Его тело болью сдавило чужую грудь, и из горла пастора вырвался громкий, болезненный выдох. Ткань робы натянулась, с силой обтягивая изящную талию Аластора и округлые ягодицы. Он покрутил в руке нож, с интересом осматривая лезвие, прежде чем провести им в опасной близости от чужой щеки. — Мы можем покончить с этим быстро и почти безболезненно, наш многоуважаемый служитель божий, — с мягкой улыбкой произнёс Аластор, чуть склонив голову. — Если вы расскажете, где именно в этом светлом месте вы держите своих… пациентов. Губы старика задрожали. В полутьме комнаты ему казалось, что чужие глаза напротив горят алым светом, словно у самого дьявола, и он, испугавшись, начал беспрерывно молиться. Тень Аластора на секунду вздрогнула. Радиозвезда недовольно оскалился. — Видит Бог, — саркастично сказал он, — я не получаю от этого никакого удовольствия, ваше святейшество. Лезвие ножа медленно прошло по сморщенной от старости коже. Тонкая полоска разреза тут же наполнилась густой алой кровью, которая лениво стекла на сталь, пачкая острое лезвие тёмным блеском. Старик захрипел, дёрнулся, но сил сопротивляться почти не осталось. Его руки беспомощно скользнули по ткани робы, цепляясь за неё, словно за последнюю надежду. Аластор наблюдал за этим без спешки. Он собирался пытать старика до тех пор, пока тот не начнёт говорить. Ну… или пока не сдохнет. Учитывая возраст своей жертвы, Аластор не был уверен, каким путём всё пойдёт. Сердце старика могло сдаться раньше, чем его воля. Он наклонился ближе, чтобы лучше видеть, как кровь впитывается в ворот рясы. — Не заставляйте меня тратить на вас слишком много времени, — тихо произнёс он. Винсент тем временем поставил пастора на колени и, вцепившись в седые волосы, начал вбивать его голову в пол. Раз за разом. Глухой звук удара разносился по бетонной комнате, смешиваясь со всхлипами и сорванными молитвами. — Молись, усерднее, пастырь, — процедил он сквозь зубы. — Проси прощения у бога. Старик захлёбывался словами. Лоб его уже был рассечён, кровь растекалась по полу тонкими, неровными дорожками. Винсент чувствовал, как у него кружится голова. Воздуха не хватало. Руки дрожали — от ярости, от обиды. Воспоминания поднимались, как тёмная вода, заливая разум. Чувствует ли этот старик себя так же униженно и беспомощно, как чувствовал себя он тогда? Сломлен ли он так, как был сломлен тот хилый подросток, которого точно так же вбивали лицом в пол? Существует ли вообще в этом мире равноценное наказание? После которого можно было бы наконец почувствовать удовлетворение? Ему было мало этих жалобных писков. Винсент молил его остановиться намного дольше. Он делал с ним вещи куда хуже. Но в комнате не было ни кочерги, ни хлыста. У него не было времени морить его голодом. Он не мог бросить его в казан с ледяной водой. Не мог заставить переписывать Библию в сыром подвале, с посиневшими от холода руками. Нет. Это было не справедливо. Это было не равноценно. И никогда не будет. Он прикусил губу так сильно, что тонкая струйка крови выступила и медленно стекла по подбородку, пачкая белоснежную сутану. Алое пятно расползалось по ткани, лишая её прежней чистоты. Он выпрямился над стариком и с силой пнул его по рёбрам. По комнате прошёлся характерный хруст. — Ты даже не помнишь меня… — произнёс он с неверием, глядя на скорчившегося от боли пастора. — После всего, что ты сделал со мной… ты не помнишь, кто я такой. Винсент громко рассмеялся. Смех вышел рваным, надломленным. Горло сжало от нехватки воздуха. Он продолжал смеяться и задыхаться одновременно. Он посмотрел на свои ладони — на них остались клочья чужих седых волос. Лицо исказилось от отвращения. Его взгляд упал на тумбу рядом с кушеткой. На ней стояли миска и кувшин с водой. Улыбка снова растянула его губы.Он подошёл, налил воду в миску и начал медленно смывать с рук кровь и грязь. — Как вы там говорили, пастор?.. — тихо произнёс он, не глядя на старика. — «Я умываю руки мои»? Он поднял мокрые ладони. Действительно ли они чистые? Винсент снова пнул его ногой, и старик громко, жалобно заскулил. Телеведущий застыл. Что-то внутри него резко сжалось. Словно невидимая рука обхватила грудную клетку и сдавила. Сердце билось так громко, что отдавалось эхом в ушах. Он точно так же скулил на полу. Холодный. Голодный. Униженный. Обещал своему отцу и пастору, что это недоразумение. Что он любит женщин. Что это ошибка. Что его просто неправильно поняли. Единственным источником света тогда был чужой голос из радио. Старый приёмник стоял на полу в его комнате. Плохо ловил сигнал. Шипел. Иногда обрывался. Но это было единственное хорошее, что ему позволили иметь. Голос. Ему сейчас нужно было это радио. Ему нужен был голос Аластора. Почему он вообще здесь? Почему он один? Винсент резко втянул воздух — и не смог вдохнуть до конца. Грудь словно заклинило. Он схватился за ткань на груди, сминая белую сутану в кулаке. Воздух входил рывками. Короткими. Неполными. Ноги подкашивались. Он медленно, почти слепо, добрался до стоящей у стены кушетки и опустился на неё, пытаясь заставить себя дышать. Вдох. Слишком короткий. Выдох. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. — Что… — он едва слышно прошептал, не понимая, говорит ли вслух. — Что со мной… Это инфаркт? Он умирает? Почему так больно? Где он? Комната словно отдалялась. Звуки становились глуше. Мир терял чёткость. Аластор откинул отрезанное ухо в сторону, наблюдая за кричащим от боли стариком с выражением холодного самодовольства. Не то чтобы эта ситуация вызывала в нём один лишь восторг. Аластор сам был христианином. Он чтил Бога. Но он также прекрасно знал, что такому, как он, от этого Бога ждать нечего. Грехи Аластора были слишком велики. Слишком тяжёлые. Непростительные. И всё же лёгкое разочарование в этих людях он испытывал. Они буквально пытали детей — и надеялись попасть в рай? Что за абсурд. Он резко поднял голову на всхлип Винсента. Сначала он не понял, что происходит. Неужели старик смог дать отпор такому крупному мужчине? Но всё оказалось куда проще. У телеведущего просто началась истерика. Аластор раздражённо наблюдал, как тот на дрожащих ногах добирается до кушетки, пытаясь восстановить дыхание, всхлипывая, почти задыхаясь. Ну что за слабак. Без лишних слов он быстрым, точным движением перерезал горло своей жертве. Кровь брызнула, пачкая чёрную монашескую рясу, тёмными пятнами расползаясь по ткани. Старик захрипел — и затих. Аластор медленно выпрямился и направился к своему сломленному партнёру. В конце концов… Если Каина действительно придётся нести, Винсент ему ещё пригодится.