Murdermedia

Сад был залит мягким летним светом. Тёплый воздух дрожал от солнечных лучей, проскальзывающих сквозь густую листву. Повсюду цвели цветы — розы, маргаритки, лилии — их аромат смешивался в сладкую, почти приторную дымку. Где-то в ветвях щебетали птицы, перекликаясь друг с другом, и этот лёгкий, живой шум наполнял пространство ощущением покоя. Где-то в глубине сада, среди аккуратно подстриженных кустов, сидела девушка в длинном платье нежно-розового цвета. Её кожа была белой, почти фарфоровой, а длинные прямые волосы мягкими тёмно-каштановыми прядями спадали на плечи. Рядом с ней сидел мальчик лет пяти. На нём были тёмные шорты и белая рубашка с короткими рукавами. Его кожа была смуглой, а волосы — тёмными и вьющимися. Он с непониманием смотрел вниз, на маленькую, только что закопанную могилу. — Аластор, — девушка нежно заправила ему вьющуюся прядку за ушко, — ты должен пообещать мне, мой ангелочек, что больше так не будешь. Аластор нахмурился. — Буду, — упрямо сказал он. — Мне нравится ловить птиц. — Тогда я очень расстроюсь, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала настоящая печаль, — и буду плакать. — Почему? — испуганно спросил мальчик. — Потому что мне жаль птичку. — Почему? — он нахмурился сильнее. — Таких, как она, у нас много летает. — И всех их я очень люблю… — она притянула мальчика ближе к себе и оставила нежный поцелуй на его лбу. — И мне будет очень жаль, если их не станет. Ради меня, Аластор, пообещай, что больше не будешь так делать. Мальчик недовольно посмотрел на неё. — Хорошо, мама. Я обещаю больше не убивать птиц. Из дома раздался крик — грубый, резкий голос отца звал его мать. Девушка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. На её лице на мгновение мелькнул страх, но он тут же исчез, уступив место привычной сдержанности. Она передала ребёнку небольшой свёрток с продуктами. — Поиграй по глубже в саду, хорошо? — мягко сказала она. Аластор проводил уходящую мать взглядом, замечая страх в её глазах, который она упрямо прятала за горделивой осанкой и холодным выражением лица. Юный мальчик ненавидел своего отца. Он был большим и сильным, мог делать плохие вещи и не быть наказанным. Сам Аластор был маленьким и слабым, и не было тех, кто был бы слабее него, чтобы обидеть. Он взял свёрток и ушёл поглубже в сад, прячась в тени большого дерева, за кустами роз. Мальчик был невысоким, и его не было видно в небольшом укрытии. Аластор достал из свёртка стеклянную бутылку молока и большой пирожок с грибами и начал есть. Его мать громко кричала. Они с отцом всегда кричали друг на друга, особенно когда он приходил утром, как сейчас. Аластор очень любил свою маму, но она была слабой, поэтому отец обижал её. Ребёнок продолжал медленно есть, запивая еду прохладным молоком, под крики своих родителей. Под звуки ударов. Под плач его матери. Аластор медленно выдохнул дым от сигареты. Тонкая струя лениво потянулась вверх, растворяясь в влажном воздухе. Он держал сигарету между пальцами спокойно, почти небрежно, делая редкие, размеренные затяжки. Огонёк на кончике тлел мягко, едва заметно отражаясь в его глазах. Он опёрся спиной о холодное дерево, на секунду прикрыв глаза, затем вновь сделал затяжку и медленно выпустил дым вперёд. Свободной рукой он потянулся к внутреннему карману пиджака и достал свои карманные золотые часы — с выгравированным изображением оленя на крышке. Последний подарок матери на его совершеннолетие. Он щёлкнул крышкой. Внутри, в маленькой рамке, была чёрно-белая фотография его матери. Женщины, несомненно доброй и очевидно не глупой, но совершившей ошибку, стоившую ей в итоге собственной жизни. Люди, знающие Аластора только как радиозвезду Нового Орлеана и не знакомые с его историей, ошибочно предполагают, что его мать была чёрной, а отец — белым. Они строят догадки, одну нелепее другой, создают истории, которых и в помине не было. Его отец был человеком гнилым, лицемерным, хитрым. Он обвёл вокруг пальца богатую даму, которой была его мать, и они сбежали вместе — с тем богатством, которое успели украсть из её дома. Очевидно, что семья белых аристократов отказалась от дочери, сбежавшей с чернокожим. Дороги назад для неё не было, а жизнь с отцом Аластора недолго казалась ей раем. Аластор сделал ещё одну затяжку и медленно выдохнул дым вперёд, задумавшись. Отец любил её хоть когда-то? Или с самого начала играл с ней, и не было в том ничего настоящего? Использовал как инструмент… и продолжал пользоваться до самой её смерти. Он захлопнул часы и спрятал их обратно во внутренний карман. Сигарета дотлела почти до фильтра. Он безразлично выбросил окурок в воду, наблюдая, как тот с тихим шипением гаснет. Почему ему так тошно сейчас? Почему так неприятно? Что это за тяжесть внутри — и почему она ощущается почти как боль? Винсент не более чем вещь для него. Такая же вещь, какой была его мать для отца. И он собирался избавиться от него так же холоднокровно. Но почему ему от этого так горько? За его спиной послышались стоны и тихое шипение. Видимо, непослушная тварь проснулась. Винсент дёрнулся, приходя в себя, и резко поднял голову. Руки были заведены за спину — туго стянуты верёвкой, которая впивалась в запястья. Та же верёвка тянулась дальше, обматывая широкий ствол дерева позади него, лишая всякой возможности пошевелиться. Он стоял на коленях на сырой земле, одежда была испачкана грязью, волосы растрёпаны, дыхание тяжёлое после удара. Он дёрнулся сильнее, проверяя узлы — бесполезно. — Какого хуя? Вы связали меня?! — недовольно крикнул он, дёрнув плечами. — О, поверить не могу, что вы с этой сукой сговорились против меня! Где она? — зло прорычал он, прожигая спину Аластора взглядом. — Я хочу посмотреть на эту шлюху! Аластор закатил глаза и медленно повернулся к нему, с насмешливой улыбкой на лице. — Боюсь, мой дорогой, это невозможно, — и после короткой паузы добавил, — она уже много лет мертва. — Что? — мозг Винсента не сразу воспринял эту информацию. — Если быть откровенным, я даже не уверен, была ли она когда-нибудь вообще жива, — он сделал задумчивое лицо. — Мы никогда не обсуждали столь личные вещи. — …Что?— уже более испуганно повторил он. — Так это была… не женщина? — Ох, нет, это была женщина, — весело ответил тот. — Демоны иногда разделяются по полам, так что конкретно этот демон — девушка. Я так думаю. Не уверен, как всё устроено в аду, Винсент. Может, они могут менять пол? — он пожал плечами. — Я, знаешь ли, не задавал таких необычных вопросов. На телеведущего медленно начало снисходить понимание. Всё, что он сделал, было очевидно зря. И сделало Аластора — очевидно — очень злым. И выйти из этой ситуации сухим из воды будет очень сложно. Хотя, учитывая, что любовь всей его жизни привязала его к дереву чёрт знает где, делало ситуацию ещё более плачевной. Выйти сухим из воды? Ха! Выйти из леса живым, блять. Аластор с интересом наблюдал, как Винсента накрывает волна стыда. Лицо краснеет, глаза слезятся, мысли путаются, прокручивая эту нелепую сцену снова и снова, пытаясь найти выход, которого нет. Радиозвезда тяжело вздохнул и подошёл к нему ближе. Тот стоял на коленях, опустив голову. Ему было стыдно смотреть Аластору в глаза. Он чувствовал себя настолько нелепо, как… какая-то истеричная дамочка, пытавшаяся поймать своего возлюбленного на измене, которой не существует. Позор. Аластор грубо поднял лицо явно подавленного Винсента за подбородок, с силой впиваясь пальцами в его кожу и заставляя того поднять взгляд. Голова телеведущего безвольно дернулась вверх, и на мгновение он зажмурился от резкого движения, прежде чем открыть глаза. Разноцветные, блестящие от влаги, они смотрели на него снизу вверх — растерянные, злые и униженные одновременно. Верёвки на его запястьях натянулись, впиваясь глубже в кожу, когда он инстинктивно попытался отстраниться, но не смог. Радиозвезда склонился чуть ближе, разглядывая его лицо так, будто перед ним было нечто любопытное, требующее изучения. И всё же… что-то неприятно кольнуло его в груди. Он проигнорировал это ощущение. — А теперь ты расскажешь мне, — тихо произнёс он, не отводя от него взгляда, — что именно ты слышал из нашего с ней разговора… Улыбка медленно сошла с его лица. Черты заострились. Взгляд стал холодным, тяжёлым. Пальцы на чужом подбородке сжались сильнее. — …и тебе лучше не врать мне, Винсент.