Murdermedia

Маленький оленёнок стоял совсем близко, осторожно переступая тонкими ножками по мягкой лесной подстилке. Его мех был светлым, тёплого коричневого оттенка, с редкими белыми пятнышками на спине, ушки чуть подрагивали, а большие тёмные глаза смотрели настороженно, но без страха. Аластор протянул руку. Оленёнок сначала замер, затем сделал маленький шаг вперёд и осторожно ткнулся носом в его ладонь. Его дыхание было тёплым и влажным. Животное с любопытством смотрело на него, тёплым влажным языком лизало маленькую ладошку и спокойно принимало ласку, прижимаясь ближе. Эти люди приходили не впервые и всегда приносили с собой что-то вкусное. Оленёнок доверял им ведь люди никогда не причиняли ему зла. Мальчик гладил его по шее, чувствуя под пальцами мягкий мех и тонкую, хрупкую теплоту живого тела. Он не чувствовал по этому поводу абсолютно ничего. Ни умиления, ни радости — лишь спокойно наблюдал, позволяя животному касаться его руки. Затем его взгляд поднялся выше. Он посмотрел на свою мать — на её улыбку, на то, как мягко она смотрела на него, — и на мгновение замер, будто забыв обо всём остальном. — Ты такая красивая, мама. Женщина тихо рассмеялась, искренне и тепло, и тут же наклонилась к нему, обнимая и осыпая поцелуями. Аластор медленно открыл глаза. Сознание возвращалось неохотно, тяжёлое, вязкое. В памяти всплывали обрывки — лес, чужие крики, кровь. Он приподнялся и сразу же нашел взглядом Винсента. Тот лежал рядом, избитый, с растрёпанными волосами, с запёкшейся кровью у губ и на лице. Кожа местами уже темнела от синяков, черты казались грубее, изломаннее. Аластор медленно провёл пальцами по синяку на лице Винсента и вдруг поймал себя на странном, неприятном ощущении, которое не смог сразу распознать. Он всматривался в потемневшую кожу, в припухшую скулу, в едва заметную трещину на губе — и с каждой секундой в его памяти всё отчётливее всплывало другое лицо. Лицо его матери. Такие же следы. Те же неровные пятна на коже, тот же изломанный контур губ, тот же усталый, приглушённый вид человека, который пережил чужую жестокость. Аластор медленно вдохнул, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, липкое ощущение, от которого хотелось избавиться. Это не было злостью или раздражением — привычными, понятными чувствами. Он не мог поверить, что эти чувства вызывает у него Винсент. Аластор винил себя в том, что допустил слабость, такую же, как однажды допустила его мать. Закончится ли его история по-другому или ему так же, как и ей, суждено погибнуть от рук, которым доверился? Винсент тем временем нахмурился, сквозь сон промычал нечто, похожее на «пирог», после чего на его лице появилась мягкая улыбка, и он уснул глубже. Аластор закатил глаза, думая, что всё это должно быть его наказанием, посланным богом. Он наклонился, нежно касаясь губами лба Винсента, параллельно замечая, что тот горячий. Только этого не хватало. Ночь в холодной хижине едва ли была хорошей идеей, нужно было как можно скорее возвращаться домой. Винсент лежал, почти утопая в огромной двуспальной кровати, застеленной насыщенно-красным бельём. Ткань была мягкой, тёплой, приятно тяжёлой — она словно обволакивала, удерживая его в полудрёме. Подушки были взбиты, но уже сбились под его движениями, принимая форму его тела. Его кожа казалась ещё бледнее на фоне алого, а щёки пылали от температуры. Взгляд, затуманенный, лениво скользил по комнате которая оказалась довольно уютной. Особенно после той стрёмной спальни в хижине. Винсент был более чем счастлив покинуть ту холодную комнату и перебраться в дом Аластора. Тёплый, мягкий свет ламп ложился по стенам, создавая ощущение вечного вечера. Деревянная мебель — тёмная, но отполированная до мягкого блеска — не давила, а наоборот, придавала ощущение стабильности, будто всё здесь стоит на своих местах уже много лет. Тяжёлые бордовые шторы были чуть приоткрыты, пропуская приглушённый свет с улицы. В воздухе стоял лёгкий запах — смесь чая, старого дерева и чего-то сладкого. Взгляд Винсента блуждал по комнате, пока не наткнулся на комод. На вид дорогой и изысканный, но явно старый, судя по потёртым краям и мелким царапинам на поверхности. На нём стояла чёрно-белая фотография в круглой золотой рамке с изображением головы оленя снизу — его рога росли высоко вверх, украшая раму. Рядом лежали аккуратно сложенные мелочи: часы, несколько исписанных листов бумаги и расческа. С фотографии смотрела довольно симпатичная женщина с мягкой улыбкой, но усталым, словно сонным взглядом. Волосы были уложены, платье строгого кроя, а поза спокойная и сдержанная. Видимо, это была мать Аластора. В душе у Винсента поднялась печаль. У радиозвезды, очевидно, были очень близкие отношения с матерью. Телеведущий не особо понимал эту привязанность, поскольку ненавидел обоих своих родителей, но ему хотелось поддержать Аластора, утешить в его печали, быть тем, кому он может открыть душу, поделиться своими мыслями. Дверь тихо открылась, и Винсент тут же повернулся к ней, тяжело вздыхая и откидываясь на подушки, всем своим видом показывая, как ему плохо. Он слегка прижал одеяло к груди и нахмурился, усиливая эффект. Он собирался пользоваться жалостью Аластора столько, сколько сможет. Винсент чувствовал, словно выиграл в лотерею. — Ты обещал пииирог, — протянул Винсент, жалобно морщась и откидываясь глубже в подушки. — Обманщик. Аластор нахмурился, но не так резко, как раньше. — Ты не получишь ни кусочка пирога, — спокойно ответил он, ставя поднос рядом, — пока не съешь суп. Винсент демонстративно вздохнул, отворачиваясь, будто его только что предали самым жестоким образом. Аластор же лишь приподнял бровь, наблюдая за ним. Радиозвезда поставил поднос на тумбу рядом с кроватью и вернулся к нему. Он сел на край, взял тарелку в одну руку, в другую — ложку, зачерпнул немного бульона и поднёс к губам Винсента. — Открой рот, — резко приказал он. Винсент на секунду замер, явно не ожидая такого. Серьёзно? Его будут кормить? Всё внутри него перевернулось от восторга. — Я и сам могу… — пробормотал он, но всё же наклонился чуть вперёд, даже не думая отказываться. Ложка коснулась его губ, и он всё-таки послушно сделал глоток. Винсент довольно промычал, наслаждаясь вкусом. Бульон был тёплым, насыщенным, с мягким вкусом курицы и лёгкой солёностью — он приятно разливался по телу, согревая изнутри и немного притупляя неприятное ощущение болезни. Аластор снисходительно ухмыльнулся. — Будь хорошим мальчиком, Винсент, — и добавил более тихо, почти интимно, — и получишь награду. Винсент словно умер и попал в рай. Через несколько часов Телеведущий проснулся уже без жара, но с лёгкой слабостью в теле. Полежав ещё немного, он всё же поднялся и, накинув на себя красный халат, медленно направился к лестнице. Спускаясь, он услышал чужой неприятный голос. — …я хотел ещё раз поблагодарить вас, мистер Аластор, — говорил мистер Берн. — Вы очень помогли мне с организацией, и не только. Я правда не знаю, как бы справился без вас. Винсент замер на одной из ступенек. Кулаки сжались сами собой, а лицо быстро налилось краской от раздражения. Что этот ублюдок здесь делает? Что ему нужно? Ещё денег? Сколько ещё он собирается пользоваться его Аластором как кошельком? — И… вы ведь придёте завтра? — осторожно добавил мужчина. — На похороны моей матери. Короткая пауза. — Боюсь, что нет, — спокойно ответил Аластор. — Мой коллега, Винсент, серьёзно болен. Я не могу оставить его одного. Телеведущий, услышав это, победно улыбнулся. Было невероятно приятно осознавать, что Аластор не хочет оставлять его. — Мистер Уиттмен — взрослый мужчина, — не унимался Берн, — я уверен, он справится с простудой. Прошу вас, мистер Аластор, я был бы признателен видеть вас в этот день. Вы столько сделали для меня, ваша помощь неоценима, и я бы хотел иметь наглость настоять на вашем присутствии. Винсент тихо цокнул языком, едва сдерживая раздражение. Наглый идиот. Как он вообще смеет настаивать после чёткого отказа? Ни ума, ни денег, ни даже элементарного чувства такта. Аластор слишком терпелив к этому простаку. — Даже не знаю, мистер Берн… Винсент резко напрягся, услышав сомнение в голосе радиозвезды. Нет. Нет, нет, нет! Он не отпустит его туда! Что он вообще будет делать на этих похоронах? Эта женщина ему не родственница! Будет стоять там и утешать плачущего Берна? Ха! Телеведущий этого не допустит! На его лице появился довольный оскал. У него уже была пара идей, как именно этого не допустить. Нужно пользоваться моментом, пока у Аластора, видимо, проснулось к нему чувство жалости. — Чёрт! — громкий крик раздался с лестницы вместе с нарочито громким стуком. — Твою мать! Раздался глухой удар — слишком уж «удачно» громкий. Винсент резко опустился на несколько ступенек ниже, ухватившись за перила, а затем уже сам улёгся боком, сжавшись и тяжело дыша, словно ему действительно было больно. Он прижал руку к боку, на секунду прикрыв глаза, прежде чем чуть заметно скривить губы — выражение быстро сменилось на страдальческое. Мужчины выбежали на шум и увидели Винсента, неуклюже распластавшегося на ступенях. Аластор тут же оказался рядом и помог ему подняться. — Прости, Ал, — сразу начал оправдываться тот, облокачиваясь на грудь радиозвезды, словно дама в беде, — я хотел спуститься помочь тебе с обедом, но у меня, кажется, закружилась голова… Мистер Берн наблюдал за этим с явным подозрением. — Возможно, стоит вызвать врача? — неуверенно произнёс он. Винсент раздражённо перевёл на него взгляд. — О, и вы тут? Зачем пожаловали? Что ещё вам нужно? — зло спросил он. — Может, мне выписать вам чек, что бы вы ушли? — Винсент, — резко остановил его Аластор, — убавь тон. Мистер Берн — мой гость. — Я тоже твой гость, — жалобно протянул он и закашлялся, чуть сильнее прижимаясь к нему. Мистер Берн сжал кулаки, чувствуя, как слова телеведущего задели его гордость. Хуже всего было то, что он не мог отплатить Аластору за его щедрость. Сумма, потраченная на похороны его матери, была для него значительной, но отказаться от помощи он не смог. Его переполняли стыд и обида — он не сумел самостоятельно организовать похороны собственной матери. Он не просил денег, но и не отказался, когда Аластор предложил помощь в память о ней. — Прошу меня простить, мистер Аластор, — он надел шляпу, — боюсь, мне пора идти. Не нужно меня провожать. Доброго вам дня. Аластор несколько секунд смотрел ему вслед, затем перевёл взгляд на Винсента. Тот, поймав этот взгляд, тут же ослаб, снова изображая болезненность. Радиозвезда закатил глаза. — Ты ходишь по острию ножа, Винсент.