Murdermedia

Винсент расслабленно лежал на кровати. Одеяло сползло к талии, но он даже не заметил этого — всё его внимание было приковано к Аластору. Тот сидел за своим комодом перед зеркалом, в тёплом свете лампы, и спокойно готовился ко сну. На полированной поверхности лежали расчёска, небольшая баночка с помадой для волос и тёмный шёлковый платок. Аластор зачерпнул кончиками пальцев немного средства и начал аккуратно распределять его по волосам, медленно проходясь по густым вьющимся прядям. Он тщательно разглаживал их, разделяя локоны пальцами, приглаживая виски, укладывая каждый завиток с той привычной точностью, которая была свойственна ему во всём. Винсент смотрел на это с таким чувством, будто перед ним происходило нечто интимное. В этих уверенных движениях, в том, как Аластор бережно касался собственных волос, как внимательно следил за своим отражением, было что-то удивительно красивое. Его тёмные, мягко блестящие кудри в свете лампы казались особенно роскошными, и Винсент чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности. Он смотрел на него с любовью. Открыто, беззащитно, преданно. С тем самым обожанием, которое никогда от него не скрывал. Аластор тем временем закончил с помадой, взял шёлковый платок и, встряхнув его, аккуратно надел на голову. Осторожно убрал волосы, расправил ткань, завязал её уверенным движением, следя, чтобы ни одна прядь не выбилась. Всё было аккуратно, почти педантично. Аластор поднял взгляд и встретился с Винсентом глазами через зеркало. Он слишком хорошо знал этот его одержимый взгляд. Раньше он бы счёл его навязчивым, утомительным, даже раздражающим. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Теперь это обожание не вызывало в нём привычного желания отстраниться. Наоборот — оно приятно оседало где-то глубоко внутри, растекалось тихим, непривычным теплом по груди. От этого взгляда становилось спокойно. Правильно. Даже хорошо. И это осознание застало его врасплох. На щеках Аластора проступил лёгкий румянец. Едва заметный, но всё же достаточно явный, чтобы он сам почувствовал, как кожа становится горячее. Он чуть отвернул голову, будто надеялся скрыть это, но было уже поздно. Аластор сам не заметил, как его губы дрогнули в мягкой, полной чувства улыбке. Винсент продолжал смотреть на него всё так же — с нежностью, с любовью, с тихим восторгом, словно перед ним находилось что-то бесконечно драгоценное. Аластор вытер пальцы влажным полотенцем, убирая остатки средства, прежде чем направиться к кровати. Винсент, видя это, довольно прикусил нижнюю губу и, подвинувшись, откинул для Аластора одеяло. Радиозвезда не сдержал смешка. Подойдя ближе, он потянулся к лампе и щёлкнул выключателем. Комната сразу погрузилась в полумрак, и лишь мягкий лунный свет, пробивающийся сквозь окно, очерчивая силуэты и отражаясь на красной ткани. Аластор лёг рядом и Винсент сразу придвинулся ближе, притягивая его к себе и обнимая, уткнувшись лицом в его плечо. Пальцы телеведущего крепче сжались на ткани его рубашки, словно он боялся, что тот отстранится. Тепло чужого тела рядом, знакомый запах, спокойное присутствие — всё это вызывало в нём тихое, почти детское удовлетворение. На его лице появилась довольная, мягкая улыбка. Аластор на секунду замер. Раньше подобная близость раздражала бы его. Но не сейчас. Не сегодня. И не вчера. Как давно чужие прикосновения этого белого мужчины перестали вызывать в нём отвращение? Радиозвезда медленно выдохнул. Его рука на мгновение замерла, а затем всё же легла на чужое плечо, прижимая партнёра ближе к себе. — Спасибо, что остался со мной, Ал, — искренне сказал Винсент, пряча лицо на его шее, наслаждаясь запахом радиозвезды. Аластор хмыкнул. — Конечно, я остался, — а затем добавил более насмешливо: — после этого маленького шоу, что ты устроил, как бы я мог уйти? Винсент вздрогнул, на секунду напрягшись, но, не уловив в его голосе злости, только теснее прижался к нему. — Да… и если быть откровенным, я изначально не стремился присутствовать на похоронах, — добавил Аластор чуть тише. Винсент поднял голову, внимательно вглядываясь в его лицо. — Это правда? Ты столько сделал для мистера Берна и не хотел прийти его поддержать? Я запутался. — Хмм, — Аластор оставил быстрый поцелуй на кончике его носа, который тот вечно суёт куда не стоит, — я сделал это не для него, а для его матери. Винсент нахмурился. — Это не меняет вопроса, если действительно для неё, то почему не хотел идти к ней на похороны, чтобы попрощаться? — Она уже не услышит ни единого прощания, Винсент, — в его голосе проскользнули тихие нотки грусти. — Поверь мне, эти похороны не больше чем дань уважения, которую я ей оказал. Она будет захоронена достойно, а большего ей и не нужно. Особенно прощаний, которые никогда не дойдут до её слуха. Аластор бросил взгляд на комод, на котором под светом луны стояла фотография его матери. Винсент проследил за его взглядом, продолжая лежать на чужой груди. Между ними возникло недолгое молчание. Телеведущий собирался с духом, взвешивал все шансы, до ужаса боялся спросить, но через несколько секунд всё же решился. — Это твоя мама на фотографии? Винсент услышал, как ускорилось его сердцебиение, и испугался этого. Неужели в очередной раз его язык разрушил идиллию между ними? Чёрт, нужно было спросить позже… Телеведущий надеялся, что в этот раз его не начнут до смерти душить… — Да, это она, — после долгого молчания ответил Аластор. — Очень красивая дама, — быстро ответил Винсент, желая как-нибудь расположить его хоть на какой-то разговор, — ты похож на неё. Радиозвезда не сдержал смешка. — Я совсем на неё не похож, Винсент. Успокойся и льсти умнее. Телеведущий смущённо покраснел. — Я не врал, она очень красивая. И ты красивый. Аластор нежно огладил его плечо, и телеведущий довольно улыбнулся, почувствовав эту ласку. — Эта жалкая фотография не передаёт и половины той красоты, которой обладала моя мать, — в его голосе звучали и гордость, и печаль. — Она была самой красивой женщиной Нового Орлеана. Люди вокруг не понимали, почему такая женщина, как она, выбрала себе в мужья моего отца. Между ними снова возникло молчание, которое в очередной раз нарушил Винсент. — А кем был твой отец? — Ублюдком. Ответ был резким, наполненным брезгливостью и ненавистью. — Он… — телеведущий сглотнул, — всё ещё жив? — Конечно же нет, Винсент. Телеведущий задумался. Аластор шёл на диалог странно свободно, спокойно, и он испугался, не подсыпал ли он ему отравы в пирог. Может, это последнее его откровение мёртвому? Тогда нужно вытащить информации побольше. — Ты убил его? — вдруг спросил он. Аластор нахмурился. — Ты сегодня что-то слишком смелый на личные вопросы. — Хочу узнать о тебе, перед тем как умру, — честно ответил тот. — Что? — не понял радиозвезда, — с чего тебе умирать? — А ты меня не отравил? — удивлённо спросил он. — Что? С чего мне… — Аластор тяжело вздохнул. — Если ты думал, что моя еда отравлена, какого чёрта ты её ел? — Это же пирог, — телеведущий смутился, — я не отказываюсь от пирогов. Винсент Уиттмен вообще никогда не отказывается от еды, которую готовит Аластор. Он же не идиот. — Я не травил тебя, — устало сказал он, отталкивая от себя чужое тело и ложась на бок, — не хватало ещё из-за тебя продукты ядом переводить. Винсент прижался к нему со спины, оставляя поцелуй на его плече. — Не отравил и хорошо… — а затем, улыбнувшись, добавил: — даже если отравишь, я тебя всё равно люблю. И буду ждать тебя после смерти. Обещаю. Аластор с силой сжал одеяло и прикусил губу. Эти новые чувства ему не нравились. Эта слабость в ногах, странная боль в душе и груди, тепло от чужих прикосновений. Эта хрень делала его глупым. Очень глупым. — Я его не убивал… — сквозь зубы сказал он, — я не смог, Винсент. Я испугался. Телеведущий замер и поднялся выше, обнимая его и прижимая к своей груди. Он не ожидал такого ответа. Ему было трудно представить испуганного Аластора. И он всей душой ненавидел человека, который смог это сделать. — Его убил полицейский, — продолжил Аластор, — а я просто смотрел и не мог ни кричать, ни шевелиться, только смотреть… — голос радиозвезды начал ломаться. — смотреть, как он снова и снова втыкает в тело моей матери нож. Винсент почувствовал, как сердце в его груди начинает биться быстрее. Язык словно прилип к нёбу, горло сдавило, он не находил слов утешения. Он притянул его к себе сильнее, почти жадно, пальцы впились в ткань, удерживая, не давая отстраниться. Ему нужно было держать его рядом. Ближе. Сильнее. — Мать мистера Берна позвала на помощь, — продолжил Аластор, — мы вместе вошли в дом. Я купил матери цветы, продукты, мы должны были готовить Gambo в тот день. Он уже убил её, когда мы вошли. Продолжал изрезать её ножом, хотя она уже давно была мертва. Аластор сморгнул слёзы, чувствуя, как руки Винсента, обнимающие его, начинают дрожать. — Мне никогда в жизни не было так страшно, я упал на пол и просто… ничего не сделал. А он смотрел на меня с ножом в руках и плакал. С чего ему плакать? — радиозвезда тяжело вздохнул. — С такой ненавистью резал мою мать, чтобы смотреть на меня потом и плакать? — Мне так жаль, Аластор, — телеведущий начал покрывать его плечи поцелуями сквозь тонкую ткань атласной пижамы, — так жаль, что ты сам не смог убить его. Что случилось? Радиозвезда улыбнулся, Винсент действительно понял его. Он повернулся к нему, показывая мокрые от слёз глаза, и телеведущий тут же начал ловить маленькие капли губами. — Он начал подходить ко мне, говорил что-то, а когда в дом вошёл полицейский, то недолго разбирался в том, что произошло. Просто выстрелил в него. Аластор прижался к чужой груди, впервые в своей жизни делясь этой историей и получая утешение. — Я плохо помню, что происходило дальше… мама мистера Берна помогала мне тогда. Она уже похоронила мужа и знала, как всё это… как всё это нужно делать. — Что стало с его телом? — голос Винсента так же дрожал, но он хотел знать, как радиозвезда избавился от него. — Мне отдали его где-то через месяц, — радиозвезда поднял на него взгляд. Глаза блестели от слёз, а на губах застыла странная, надломленная улыбка. — Я скормил его тело свиньям. Винсент не выдержал — из груди вырвался громкий смех. Он уткнулся лицом в плечо Аластора, крепче обнимая его; пальцы на ткани рубашки сжались до побелевших костяшек. Смех звучал напряжённо, словно всё ещё цеплялся за тяжесть рассказа, но в нём уже проскальзывало искреннее, почти облегчённое удовольствие. Он коротко выдохнул сквозь смех, покачал головой, будто не до конца веря услышанному, и на мгновение прижался лбом к его плечу, продолжая тихо смеяться. Аластор посмотрел на него с неожиданной мягкостью. — Я тоже решил, что это будет… весьма забавно. — Ты невероятный, — тихо, но совершенно искренне произнёс Винсент, поднимая на него взгляд. — Я восхищаюсь тобой, Ал. Ты даже не представляешь, как много значишь для меня. Он наклонился и оставил нежный поцелуй на его щеке, ощущая солоноватый вкус чужих слёз. — Спасибо, что доверился мне. Это правда важно для меня. Аластор лишь тихо хмыкнул и сильнее прижался к его груди, позволяя себе впервые за долгое время расслабиться. Под мерный, быстрый стук чужого сердца он медленно начал проваливаться в сон. Станет ли Винсент использовать эту откровенность против него? Возможно. Но Аластор знал куда больше чужих тайн, чем тот мог предположить. И всё же в этом было что-то болезненное — осознание, что даже сейчас он не способен довериться ему до конца. Он уже сожалел о сказанном, о том, что рассказал о смерти матери… но было поздно. Назад дороги больше не существовало. Только вперёд.