Murdermedia

— Мама, я дома! — громко крикнул Аластор, придерживая дверь для миссис Браун и оборачиваясь к ней с лёгкой, игривой улыбкой. — Угадай, какую невероятно красивую даму я встретил по дороге. — Ох, дорогуша, — женщина смущённо махнула на него рукой, — какой же ты льстец. Аластор закрыл за ними дверь и, не сбавляя уверенности в походке, направился вперёд, к кухне, предполагая, что мать уже занята готовкой и потому не откликнулась на его голос. Он переступил порог кухни и замер, не сразу понимая, на что смотрит, первым в поле его зрения попала лужа крови, медленно вытекающая из-за барной стойки, густая и тёмная настолько, что Аластор на мгновение растерялся, не желая сразу воспринимать её как кровь; затем он увидел руку матери, лежащую в этой самой луже, и только потом — отца, сидящего сверху и продолжающего снова и снова втыкать нож в её тело. Пальцы Аластора разжались сами собой, и пакет с продуктами выскользнул из его рук, с глухим звуком ударившись о пол, где что-то внутри жалобно звякнуло и перекатилось, но этот звук мгновенно утонул в другом — в тяжёлых, влажных ударах, которые словно врезались не только в пространство комнаты, но и прямо в его сознание, в его грудь, в его дыхание, которое в ту же секунду сбилось, став неровным, судорожным, сам воздух вдруг стал слишком густым и тяжёлым для вдоха. — Боже мой… — голос миссис Браун сорвался, а затем, не выдержав, превратился в резкий, пронзительный крик, от которого по коже прошёл холод, после чего она, даже не попытавшись приблизиться, развернулась и бросилась прочь, спотыкаясь и почти теряя равновесие, исчезая в коридоре и оставляя за собой лишь эхом отзывающийся в стенах ужас. Аластор же остался стоять на месте лишь на короткое мгновение, потому что уже в следующую секунду его ноги предательски подкосились, словно в них внезапно исчезла вся сила, и он тяжело опустился на пол, не сразу осознав сам момент падения, потому что всё его внимание, всё его существо было приковано к происходящему перед ним, к этой пугающей сцене, от которой невозможно было оторваться, как бы сильно он ни хотел. Он не мог двинуться, не мог отвернуться, не мог даже нормально моргнуть, потому что страх, накрывший его, был не просто испугом, а чем-то гораздо более глубоким, первобытным, тем, что парализует тело раньше, чем разум успевает найти объяснение, и этот страх сжимал его изнутри, сдавливал грудную клетку так сильно, что каждый вдох давался с усилием, с болью, словно лёгкие отказывались работать, а сердце билось слишком быстро, слишком громко, отдаваясь в висках, в горле, в ушах, заглушая всё остальное. Рука отца поднималась и снова опускалась, и с каждым этим движением внутри Аластора что-то болезненно сжималось. Почему он не останавливается? Почему продолжает изрезать её тело? Он попытался вдохнуть глубже, но воздух застрял где-то в горле, превращаясь в рваный, беспомощный звук, и именно в этот момент его накрыло окончательно — паникой, густой, удушающей, лишающей способности мыслить, двигаться, реагировать, оставляя его лишь свидетелем, беспомощным, застывшим, абсолютно бесполезным. Отец вдруг резко остановился, словно его движение просто оборвали на середине, рука с ножом замерла в воздухе, а затем медленно опустилась, и в следующую секунду из его груди вырвался крик — резкий, надрывный, полный боли, переходящий в истеричные, захлёбывающиеся рыдания, от которых его плечи начали судорожно дёргаться, пока он всё ещё сидел сверху, не в силах сразу подняться. Он плакал. Громко. Отчаянно. Слёзы стекали по его лицу, капая вниз, смешиваясь с кровью на его руках, а дыхание сбивалось, становилось рваным, тяжёлым, и только спустя несколько мучительно долгих секунд он, пошатываясь, начал подниматься, медленно, с усилием, словно каждое движение давалось ему через сопротивление, и, выпрямившись, так же медленно повернулся к Аластору. Его глаза были красными. Не просто заплаканными — они словно горели изнутри, этот цвет казался неправильным, живым, и при этом в этом взгляде читалась жалость, почти искренняя, почти человеческая, если бы не было в ней чего-то чужого, неестественного. Он сделал шаг. Затем ещё один. Ноги его двигались тяжело, он шоркал ими по полу, будто с трудом заставлял себя идти, перебирая их медленно, неуверенно, и при каждом шаге его тело слегка покачивалось. — Аластор, мальчик мой, не плачь, — произнёс он, и голос его звучал странно, будто сразу двумя голосами, слившимися в один, накладывающимися друг на друга. — Твоя мать в лучшем мире. Она в раю. Ей там будет хорошо. Лучше, чем здесь. Он приближался всё ближе. Но Аластор не смотрел на него. Его взгляд оставался прикован к телу матери, к её неподвижной руке, к этой луже крови, в которой она лежала, и он не мог заставить себя оторваться, даже когда слышал приближающиеся шаги. Отец нахмурился. Его лицо исказилось, словно в нём на мгновение проступило раздражение. — Мне очень жаль… — продолжил он, и слёзы всё ещё текли по его щекам. — Я пытался его остановить, но трудно контролировать, когда он сопротивляется… мой сын, не плачь. Смерть — это не конец, душа не умирает, только тело… Аластор всхлипнул, и только тогда, будто через силу, оторвал взгляд от пола и поднял его на отца, но, встретившись с этим взглядом, тут же вздрогнул всем телом, резко отпрянув назад, и начал отползать, неуклюже, судорожно, пока спиной не врезался в стену, не чувствуя боли, только страх, который сжимал его изнутри всё сильнее. — Не бойся меня, Аластор… Раздался выстрел. Резкий. Оглушающий. Тело его отца дёрнулось и рухнуло на пол. Миссис Браун подбежала к нему в тот же момент, прижимая Аластора к себе, обнимая его крепко, почти до боли, закрывая его собой, её руки дрожали, голос срывался, когда она пыталась что-то говорить, успокаивать, шептать, но слова тонули в шуме крови в его ушах. Аластор резко открыл глаза. Дыхание сбилось, грудь тяжело поднималась и опускалась, будто он только что вынырнул из глубины, где не было воздуха, сердце билось слишком быстро, отдаваясь в висках, а тело всё ещё помнило этот страх, эту скованность, эту невозможность двинуться. Кошмар ускользал из памяти, распадаясь на обрывки, не давая ухватить себя полностью, оставляя после себя только тяжёлое, липкое чувство тревоги и слабое, почти неуловимое воспоминание о чём-то ужасном, что он видел… но уже не мог вспомнить. Аластор недовольно простонал и потёр виски, чувствуя, как голова раскалывается после кошмара, который он даже не мог вспомнить. Он медленно поднялся с кровати, накинул халат и направился на кухню, всё ещё немного сонный и раздражённый, но стоило ему переступить порог, как он невольно остановился. Винсент стоял у плиты, в его красном переднике, сосредоточенно жаря яйца и бекон; он слегка наклонился вперёд, одной рукой держа сковороду, другой аккуратно переворачивая бекон, и выглядел в этот момент неожиданно… уютно. Его взгляд скользнул в сторону — и остановился на подносе, который тот видимо готовил для него. Там стояла маленькая ваза. И в ней — одна роза. Все хорошие чувства исчезли так же быстро, как появились. Аластор нахмурился и, не говоря ни слова, подошёл ближе, после чего без предупреждения отвесил Винсенту подзатыльник. Тот дёрнулся от неожиданности, тихо ойкнул и резко обернулся, удивлённо глядя на него. — И тебе доброе утро? — растерянно сказал он, явно не понимая, чем вызвал такую реакцию. — Сорвёшь ещё одну розу из моего сада — поедешь в Чикаго без пальцев. — Оу… — Винсент немного сместился, виновато посмотрев на него. — Прости, их просто так много, и я подумал, ты не будешь возражать, если я сорву одну. Он наклонился ближе, почти касаясь его плеча, и оставил поцелуй на его шее — тёплый, мягкий, задержавшийся на долю секунды дольше, чем был должен. Аластор вздрогнул. По коже пробежала тонкая, предательская дрожь, и он резко втянул воздух, не сразу понимая, что именно его выбило из равновесия — само прикосновение или то, как быстро оно успело отозваться внутри. Винсент уже отстранился, как ни в чём не бывало возвращаясь к готовке. — Я хотел принести тебе завтрак в постель, но это заняло больше времени, чем я думал, — добавил он, оправдываясь. Аластор посмотрел на бекон через его плечо, задержав взгляд на сковородке, где тихо шипел жир, а тонкие полоски уже начинали темнеть по краям и скручиваться, наполняя кухню тёплым запахом жареного мяса, после чего перевёл взгляд на улыбающегося Винсента. — Мой дорогой, я думаю, с бекона достаточно… — Не-не, ещё две минутки, я хочу, чтобы была корочка, — не унимался тот, не отрывая взгляда от сковородки. — Садись за стол, Ал, сегодня завтрак на мне. А затем чихнул прямо на сковородку. Кухня на мгновение погрузилась в напряжённое молчание, нарушаемое только усилившимся шипением жира. Аластор медленно потянулся за полотенцем, его взгляд коротко скользнул по бекону, который уже начинал подозрительно темнеть, затем он скрутил ткань и ударил Винсента прямо по лицу; в этот момент один из кусочков начал подгорать, и в воздухе появился лёгкий запах гари. — Блять! Аластор! — Винсент пытался уворачиваться, обеспокоенно поглядывая на сковородку. — Я пожарю новый! И вообще горячая температура убивает все микробы, мы можем и этот съесть! Полотенце снова ударило его по лицу. — Аластор, я ранен! И болен! Положи чёртово полотенце! — Пошёл вон из моей кухни, Уиттмен! Или, клянусь тебе, я закончу то, что начал той ночью! Винсент медленно отступал к выходу, всё ещё поглядывая на сковородку, где бекон уже начал заметно чернеть, края его скручивались сильнее, а тонкие струйки дыма поднимались вверх. — Ал, сковородка горит! Это опасно, давай сначала потушим огонь, а потом вернёмся к нашей прелюдии, — в его голосе сквозило беспокойство; он потянулся к радиозвезде руками, в попытке обнять, но одну из рук тот перехватил и вывернул под болезненный вскрик телеведущего, после чего вытолкнул того за порог кухни. Аластор раздражённо смотрел на сгорбившегося телеведущего; за его спиной на сковородке уже откровенно горел бекон, жир громко потрескивал, а в воздухе стоял резкий запах гари, а в его руках опасно блестело остриё ножа. Дверь перед Винсентом резко захлопнулась. Он тут же выпрямился, глядя на закрытую дверь с нежностью и любовью, затем прислонился к ней лбом, слушая, как Аластор начинает метаться по кухне, звенеть посудой и что-то быстро делать, пытаясь исправить ситуацию. Радиозвезда мог по-разному издеваться над ним, но никогда не оставлял голодным. — Аластор, давай я тебе помогу… — нежно пропел у двери. — Прости меня… Затем громко закашлялся, чтобы Аластор наверняка услышал. С невероятным усилием воли Винсент сдержал улыбку, когда дверь перед ним отворилась. Чёрт, да!