Murdermedia

Аластор уже потянулся к двери, собираясь открыть её, когда Винсент резко шагнул вперёд, практически врезаясь в неё спиной и закрывая собой проход, раскинув руки в стороны так, будто собирался удержать её любой ценой. — Нет-нет-нет, — быстро зашептал он, глядя на него с мольбой, — у нас нет времени на это дерьмо, надо собираться, давай просто не будем открывать… нахуй этот Берн нужен, только мозги выносить будет. — В отличие от тебя, Винсент, у меня есть манеры! — холодно отрезал Аластор, отталкивая его в сторону и без колебаний открывая дверь. На пороге стоял его сосед. В руках он держал большое блюдо, на котором лежала запечённая рыба — аккуратно уложенная, с золотистой, слегка хрустящей корочкой, по которой стекал тонкий блеск масла, украшенная свежей зеленью и ломтиками лимона, выложенными с заметной старательностью, словно он потратил на это много времени и сил. Он старался держаться уверенно, но по тому, как его руки едва заметно дрожали и с какой силой он сжимал поднос, было очевидно, что это даётся ему с трудом. — Мистер Берн, — удивлённо произнёс Аластор, переводя взгляд с него на блюдо, — доброе утро. — Доброе утро, мистер Аластор, — ответил он, а затем заметно тише добавил: — и вам доброго утра, мистер Уиттмен. Винсент за спиной радиозвезды недовольно фыркнул. — Какое невероятное блюдо, это для меня? — восхищённо произнёс Аластор тем самым тоном, от которого по коже телеведущего невольно пробегали мурашки. — Винсент, будь душкой, отнеси блюдо на кухню. Телеведущий смерил мистера Берна пренебрежительным взглядом, медленно закатал рукава рубашки, намеренно оголяя предплечья — сильные, хорошо очерченные, с заметной игрой мышц под кожей, — словно демонстрируя разницу между ними без единого слова, после чего без особых усилий забрал у него поднос с рыбой. — Вам бы заняться своим здоровьем, мистер Берн, — наигранно заботливо произнёс он, легко удерживая блюдо в руках, — этот поднос почти ничего не весит. Лицо мистера Берна заметно налилось краской, и он недовольно, почти с упрёком, посмотрел в удаляющуюся спину Винсента. — Прошу, мистер Берн, входите. Мужчина на мгновение замялся, и по его взгляду было видно, что предложение ему приятно — проводить время с мистером Аластором было для него почти честью, редким спокойным моментом среди повседневной суеты, — но затем он едва заметно покачал головой; мысль о его коллеге явно омрачала это желание, да и работа не ждала. — Я всего лишь хотел сказать вам спасибо ещё раз, — он снял перед ним шляпу, с заметной искренностью в голосе. — Вы очень помогли мне. Не думаю, что когда-нибудь смогу вам отплатить. — Не стоит, мистер Берн, — мягко ответил радиозвезда, облокачиваясь о дверной проём, его голос звучал спокойно и уверенно, почти успокаивающе, — я уже говорил, что сделал это в память о вашей матери; мне не нужны никакого рода благодарности. Мистер Берн на мгновение замер, внимательно глядя на него, и в его взгляде отразилось глубокое уважением. Перед ним стоял человек, который пережил слишком многое, добился славы и богатства, но при этом не утратил в себе ни мягкости, ни веры, ни способности помогать другим, и это казалось ему чем-то невероятным, почти невозможным в их мире. — Благослови вас Бог, мистер Аластор, — произнёс он тише, с настоящим теплом в голосе. Винсент, оказавшись на кухне, не задержался ни на секунду: он молча подошёл к раковине, открыл дверцу под ней и без колебаний опрокинул рыбу в мусорное ведро, где та с глухим, неприятным звуком упала на дно, смешавшись с остальными отходами. Затем спокойно, почти лениво начал насвистывать какую-то незатейливую мелодию, открывая кран и принимаясь мыть поднос. Это заняла у него несколько секунд. Закончив, он стряхнул с подноса воду и, всё так же насвистывая, направился обратно. Когда он вышел в коридор, перед его глазами предстала почти идиллическая сцена: оба мужчины стояли у двери и разговаривали, голос Аластора звучал мягко, почти мурлыкающе, с тем самым лёгким флиртом, от которого у Винсента в штанах становилось тесно. — Я настаиваю, мистер Берн, хотя бы одна чашечка чая… Мистер Берн, явно польщённый, чуть подался вперёд и, осмелев, потянулся рукой к плечу Аластора. У Винсента дёрнулся глаз. В следующую секунду он уже двигался — быстро, резко. Сделав несколько шагов, встал прямо между ними, не давая чужой руке коснуться того, что он считал своим, и с силой сунул мокрый поднос в руки мистеру Берну. Тот рефлекторно схватил его, и от неожиданности его шляпа выскользнула из пальцев и упала вниз. — Спасибо за вашу смердящую рыбу, мистер Берн, — зло процедил Винсент сквозь зубы, его голос звучал тихо, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Но нам с Аластором предстоит долгая поездка домой. Вы же понимаете? И прежде чем тот успел что-либо ответить, дверь перед ним резко захлопнулась. Мистер Берн с силой сжал поднос в руках, пальцы его побелели от напряжения, и он зло уставился на закрытую дверь, слушая, как за ней раздаётся голос Аластора, отчитывающего своего коллегу за его дурной тон. В груди у него поднялась волна гнева. Он искренне не понимал, как такой святой человек, как Аластор, может терпеть рядом с собой этого дьявола — Винсента Уиттмена. Винсент стоял, скрестив руки на груди, с явным недовольством на лице, пока Аластор, не сдерживаясь, отчитывал его за манеры, за поведение, за тон, которым он только что разговаривал с мистером Берном, и каждое его слово звучало чётко, холодно и выверенно, словно тщательно выстроенная лекция. Он слушал молча, лишь изредка цокая языком и закатывая глаза. Его челюсть всё сильнее сжималась, линия скул становилась жёстче, а пальцы, прижатые к предплечьям, нервно подрагивали, выдавая, что терпение у него на исходе. — …и я ожидаю, что впредь ты будешь вести себя достойно, Винсент. Тишина повисла между ними на долю секунды. Винсент глухо рыкнул, больше не собираясь это терпеть, и в следующую секунду резко подался вперёд, сокращая расстояние между ними, хватая Аластора за талию и впиваясь в его губы грубым, почти агрессивным поцелуем, в котором было больше упрямства и раздражения, чем нежности. Он не отступал сразу, удерживая его и углубляя поцелуй, пока не почувствовал, как напряжение внутри него начинает медленно спадать. Винсент протолкнул язык между его зубами и тут же начал настойчиво ласкать его, не давая возможности отстраниться. Комната наполнилась влажными, сбивчивыми звуками поцелуя. Аластор попытался оттолкнуть его, упираясь ладонями в плечи, но тот лишь сильнее притянул его к себе, одной рукой удерживая за лопатки, а другой опускаясь ниже, к округлым ягодицам, чтобы с силой, почти на грани боли, сжать одну из них. Радиозвезда глухо застонал прямо в поцелуй, нахмурился и с силой сжал его плечо, впиваясь ногтями в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Винсент терзал его рот своим языком, прикусывал губы, не давая ему ни секунды передышки, пока не почувствовал, как тот постепенно начинает расслабляться в его объятиях, пусть и неохотно. Он опустил обе руки на его ягодицы, с силой сжимая их, раздвигая в стороны, проводя по ним ногтями, оставляя после себя ощутимое напряжение. Очередной стон радиозвезды Винсент поймал губами, ухмыляясь сквозь поцелуй, а затем медленно отстранился, с явным удовлетворением рассматривая его припухшие от поцелуя губы. Сердце у него билось слишком быстро, глухо отдаваясь в ушах. — Ал, я хочу тебя. Радиозвезда недовольно нахмурился. — Нам нужно выезжать в Чикаго, Винсент. Я ещё не собрал вещи, не убрал на кухне и даже не оставил мистеру Берну ключи, — он бросил на него раздражённый взгляд. — Последнее — по твоей милости. Телеведущий закатил глаза. — Я помогу тебе со всем этим, ключи занесу ему сам, — он снова притянул его ближе к себе, прижимаясь своим возбуждением к его ширинке, — давай, Ал. Один раз, просто… Он медленно облизнул губы. — Сожми свои бёдра для меня. Аластор саркастично выгнул бровь. — О нет, я не поведусь на эту хрень снова… Аластор грубо оттолкнул его и повернулся спиной, намереваясь уйти. Лицо Винсента исказил оскал злости. Он притянул его к себе снова, обнимая со спины. — О, прекрати, Ал!.. — он уткнулся носом в его шею, вдыхая полной грудью любимый запах. — Я так возбудился, мой член буквально болит! Помоги же мне… Он потёрся своей ширинкой о его ягодицы, имитируя своими движениями вход. — Ты наглец, Винсент… — недовольно протянул он, — считаешь, что заслуживаешь награду? Винсент потянулся руками к его ремню. — Разве я был не хорошим псом? — он оставил поцелуй на его шее. — Я могу отлизать тебе потом, — прошептал он у его уха, — я знаю, как ты любишь мой язык, Аластор. Руки Винсента опустились к чужому ремню, и в следующую секунду брюки Аластора сползли вниз. — Putain… — тихо выругался он сквозь зубы. Винсент начал покрывать его шею и затылок поцелуями, пока расстёгивал собственную ширинку. — Чёрт, ты такой вкусный, Ал… — он поцеловал родинку на краю его уха. — Мой самый сладкий десерт. Аластор вздрогнул, когда чужой член протиснулся между его бёдер, соприкасаясь с его нижним бельём. Член Винсента был достаточно длинным и влажным, чтобы ощущаться через тонкую ткань. Аластор облокотился на него, откинув голову на его плечо, открывая больше пространства для поцелуев. — Сожми свои ножки, мой драгоценный… — прошептал он ему на ухо, прежде чем начать двигаться между его бёдрами грубыми, рваными толчками. Другой рукой он начал массировать его сосок через ткань рубашки, пока вторая мягко придерживала его за талию. Аластор едва ли мог полностью возбудиться от чего-то столь… скучного. Он расслабился, позволяя ему немного поиграть перед их отъездом. Его взгляд скользнул к не полностью задёрнутым шторам, и он недовольно цокнул. Тень Аластора вздрогнула. Сильно. Неестественно. Она дёрнулась, затем вытянулась по полу, молниеносно скользнув к шторам, с резким движением плотно задёргивая их. С другой стороны окна сидел мистер Берн, прижав руку к груди и тяжело дыша. Он не мог поверить, что мистер Аластор — добрейшая душа — опустился до… до такой грязи, как содомия! — Нет, этого не может быть… — в ужасе прошептал он. Он резко вскочил, почти теряя равновесие, даже не думая о подносе, который остался лежать на земле. Мужчина бежал домой, спотыкаясь, толкая дружелюбных соседей, проходящих мимо; он бежал так, будто за ним гналась стая собак, пока наконец не скрылся за дверями собственного дома, и тут же, не удержавшись на ногах, рухнул на колени прямо у порога. Руки его дрожали, дыхание сбивалось, а в голове всё ещё стояла эта картина — навязчивая, живая, не дающая ни секунды покоя, — и он судорожно сложил ладони в молитве и начал молиться быстро, сбивчиво, почти не разбирая слов, словно пытался очиститься от одного лишь факта, что он это увидел, словно само это зрелище уже запятнало его. — Господи, помилуй… — сорвалось с его губ, и он повторял это снова и снова, всё быстрее, всё тише, пока голос не начал дрожать, потому что, как бы он ни пытался вытеснить это из памяти, образ не исчезал, оставался перед глазами, слишком чёткий, слишком настоящий. Руки этого белого ублюдка, блуждающие по бёдрам Аластора, его мерзкие пальцы, ласкающие соски радиозвезды, то, как он прикасался своими грязными губами к его идеальной, чистой коже… Отвратительно. Мистер Берн опустил взгляд вниз, на ширинку своих брюк, натянувшуюся от его возбуждения. — Нет, нет, нет! — в слезах прокричал он, не в силах перестать видеть перед глазами томно вздыхающего Аластора, не мог перестать видеть его припухшие от поцелуев губы, торчащие от возбуждения соски, словно у женщины. Отчего же так больно в его душе? Отчего так обидно и досадно ему было? Почему же самый уважаемый человек Нового Орлеана позволил себе упасть так низко? Он сидел на коленях, тяжело дышал, мысли роем жужжали в его голове, как паразиты, одна хуже и отвратительнее другой, пока вдруг не стихли — и в этой внезапной тишине к нему пришло осознание. — Винсент Уиттмен, — брезгливо произнёс он, — это он обрёк вас на вечный ад, мистер Аластор.