Murdermedia

Винсент складывал дорожную сумку Аластора в багажник, аккуратно задвигая её поглубже, чтобы освободить место, затем туда же отправились несколько банок с соленьями, которые тихо звякнули друг о друга, наполняя тишину двора коротким стеклянным звоном, и длинный, вытянутый ящик с маргаритками — тот самый, что обычно стоял на подоконнике, — он бережно уложил его сбоку, стараясь не задеть хрупкие стебли, на секунду задержав взгляд на белых лепестках, чуть колыхнувшихся от движения воздуха, после чего с глухим звуком захлопнул багажник и замер, прислушиваясь к собственному телу: плечо тянуло, синяки нылo под тканью рубашки, неприятно напоминая о себе при каждом вдохе, но, несмотря на это, в его мыслях мелькнула довольная, почти лениво-самодовольная усмешка — Аластор стал мягче, податливее, и эта перемена, стоила такой боли. Он вошёл обратно в дом, где его сразу встретил полумрак зала, в котором тяжёлый табачный дым уже успел повиснуть в воздухе, медленно расползаясь под потолком, у стола, стоял Аластор, напряжённый, с чуть сгорбленной спиной, затягиваясь сигаретой глубже, чем обычно, будто пытался задушить внутри себя беспокойство, его взгляд был прикован к подносу, оставленному на столе, как к чему-то раздражающему и неуместному. — Ал, всё в порядке? — тихо произнёс он, медленно приближаясь, уже протягивая руку, чтобы привычно обнять его. Но не успел. Аластор резко развернулся и с силой ударил его по щеке, так, что голову Винсента резко повело в сторону, удар отдался в виске глухим звоном, а кожа моментально загорелась болью, горячей, жгучей, словно под ней вспыхнул огонь; он на секунду замер, с лёгким, почти искренним удивлением на лице. — Ты похотливый болван, Винсент, — зло, сквозь зубы прорычал он, — мистер Берн видел нас! Ты хотя бы понимаешь, что наделал? Винсент медленно повернул голову обратно, языком коротко провёл по внутренней стороне щеки, ощущая привкус крови, и только после этого поднял на него взгляд — холодный, ровный, почти безэмоциональный. — Нет, — спокойно ответил он, — я не понимаю. Будь любезен, объясни мне. Аластор тяжело вздохнул, потер переносицу и зажмурился, словно пытался хоть на секунду отгородиться от происходящего. — Моя карьера полетит к чёртям из-за тебя, идиот, — выдохнул он, и его руки начали мелко дрожать, выдавая напряжение, которое он уже не мог полностью контролировать. — Что мы будем делать, когда он начнёт говорить? Винсент смотрел на него и видел, как тот нервничает, как в его движениях появляется эта редкая, непривычная слабость, и от этого внутри поднимался глухой, тяжёлый гнев; вечно этот убогий сосед лезет не в своё дело, мешает им, отвлекает, создаёт проблемы. Он больше не хотел это терпеть. — Его слово против нашего — никто не поверит чёрному безграмотному рыбаку из Нового Орлеана, — произнёс он чётко и холодно, будто уже всё решил, — но есть вероятность, что от него могут быть проблемы. Он сделал короткую паузу. — Убьём его. — Нет, — резко ответил радиозвезда, отступая на шаг назад, — мы не будем этого делать. — Подстроим как суицид, — продолжал Винсент, — мол, он не выдержал смерти матери и отправился за ней на тот свет. Он ухмыльнулся, уголок губ дёрнулся, растягиваясь в хищный оскал. — Очень правдоподобно, не так ли? Радиозвезда бросил на него недовольный, тяжёлый взгляд. — Ты оглох? Я сказал тебе: нет. Ты и пальцем его не тронешь. Телеведущий недовольно цокнул и сделал шаг ближе к Аластору, притягивая того к себе за талию, пальцы сжались сильнее, чем нужно, будто он не столько обнимал, сколько удерживал. — И что же делает этого идиота таким особенным… — медленно протянул он, не отводя взгляда, — он знает о нашей связи, а ты всё ещё хочешь оставить его в живых. Ты убивал людей просто потому, что был голоден… но когда дело коснулось его — ты дал заднюю. Он чуть склонил голову набок, продолжая смотреть на Аластора, и в его глазах читался холодный, сдержанный гнев. — У меня точно нет причин ревновать? Аластор вырвался из чужой хватки, с трудом сдерживая в себе желание придушить телеведущего прямо здесь и сейчас. — Я проклинаю тот день, когда мы пожали с тобой руки, — зло, почти с ненавистью бросил он. Ауч. Это ударило сильнее, чем пощёчина. В груди Винсента что-то неприятно сжалось, оставляя после себя глухую, тягучую горечь. — Я проклинаю тот день, когда услышал твой голос, — тихо, с явной болью ответил он, но каждое слово звучало чётко, — проклинаю тот день, когда ты начал отвечать на мои письма в эфире, проклинаю тот день, когда твой чёртов голос спас меня от смерти! — слова превратились в крик. Они замерли, уставившись друг на друга. — Я не оставлю ему ни шанса открыть свой поганый рот и пускать о нас слухи, — холодно продолжил Винсент, — Он должен сдохнуть. — Тронь его — и между нами всё кончено, — отрезал Аластор, не колеблясь ни секунды. Винсент замер. На лице его отразилось неверие. — Ты бросишь меня… из-за него?! — Я брошу тебя, потому что ты слишком осмелел, — раздражённо сказал он, отходя от него, — мне не нужна непослушная псина. — Я человек! — резко выкрикнул Винсент, почти захлёбываясь в эмоциях. — Не твой пёс! Человек, который просто любит тебя… Слова прозвучали громче, чем он хотел, и тут же сорвались на более тихий, надломленный тон; он почувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, предательские. — Какого хрена, Аластор? Почему ты говоришь мне всё это дерьмо? Почему мы не можем просто убить эту суку и поехать домой? — выдохнул он, устало, сжимая голову руками, будто она трещала изнутри. — Нам не обязательно его убивать, чтобы заставить замолчать, — ответил Аластор мягче, подходя ближе; его пальцы коснулись щеки Винсента, и он аккуратно стёр выступившую слезу большим пальцем. Он бы солгал, если бы сказал, что чужие слёзы не тронули его. Телеведущий тут же жадно прильнул к его ладони, и посмотрел на него с надеждой, смешанной с остатками злости. — Ты его заколдуешь? — всхлипнув, спросил он. Аластор притянул его лицо ближе и поймал губами одну из его слезинок, и от этого по лицу Винсента тут же разлилась довольная улыбка. — Я попробую, mon cheri, — тихо сказал он, отстраняясь и направляясь к комоду, стоящему рядом с книжным шкафом, — и если у меня не получится… тогда можешь убить его. Лицо Винсента медленно расплылось в довольной улыбке. Аластор выдвинул ящик, и дерево тихо скрипнуло в тишине комнаты, нарушаемой лишь редкими, тяжёлыми вдохами Винсента; внутри, среди аккуратно разложенных вещей, его пальцы без колебаний нашли нужный предмет — куклу вуду, грубо сшитую, но пугающе похожую на мистера Берна, с тем же силуэтом, тем же намёком на лицо. Стоило ему взять её в руки, как воздух в комнате словно потяжелел.Тени вокруг начали сгущаться и неестественно тянутся вперед направляясь к нему, вытягиваясь по полу и стенам, словно живые, скользя ближе, собираясь у его ног, поднимаясь выше, к его плечам, обвивая его фигуру мягкими, но тревожными движениями. Винсент невольно оглянулся по сторонам, напряжённо следя за тем, как тени вокруг начали жить своей жизнью. — Всё в порядке, Ал? — обеспокоенно спросил он. — Более чем, — ответил Аластор, и по комнате разнёсся его довольный, тихий смех, в котором было что-то холодное, чужое. Кукла в его руках дрогнула. И медленно поднялась в воздух. Тени тут же рванулись к ней, вытягиваясь в тонкие, вытянутые руки, и одна за другой начали удерживать её, фиксируя на месте, пока другие, более тонкие и острые, не потянулись к её лицу. Зелёные нити возникли будто из самой тьмы. Они двигались сами. Быстро. Резко. Сшивая рот куклы грубыми, неровными стежками, затягивая их всё плотнее, пока последний стежок не сомкнул её губы окончательно. Кукла дёрнулась. И замерла. Тени отпустили её так же резко, как схватили, и она плавно опустилась обратно в ладони Аластора. За его спиной вспыхнули искаженные символы. Они медленно проступили на стене, словно выжженные в самой тьме, мерцая и пульсируя в такт его силе. Винсент замер, не сводя с него восхищенного взгляда. Телеведущий выгнул бровь и посмотрел на него с наглым, понимающим выражением. — И после этого теневого шоу ты продолжишь говорить, что пирог не волшебный? Аластор недовольно цокнул и с силой сжал мягкую куклу, срывая на ней свой гнев. — Хватит думать о пирогах, Винсент, — холодно отрезал он, после чего выдвинул ящик комода и достал оттуда револьвер, без лишних церемоний всунув его ему в руки. Металл оказался тяжёлым, холодным. Винсент удивлённо покрутил оружие в пальцах. — Откуда у тебя оружие? — Я взял его у отца мистера Берна, — спокойно ответил Аластор, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Он был охотником. У него было больше оружия, чем ему было нужно… Винсент тихо хмыкнул, проводя пальцем вдоль барабана и привычно проверяя механизм, уже собираясь внимательнее рассмотреть оружие, когда Аластор накрыл его руку своей; Винсент сразу отвлёкся и поднял на него взгляд своих больших разноцветных глаз. — Ты пойдёшь к мистеру Берну, отнесёшь ему запасные ключи от моего дома и спросишь его прямо, видел ли он нас, — радиозвезда говорил медленно, чётко, будто вбивая каждое слово в его голову. — И если Бог защищает его от моей магии — только тогда ты убьёшь его. Ты меня понял? — Ты думаешь, Бог защищает этого идиота? — насмешливо протянул телеведущий, притягивая Аластора к себе за талию и, не давая ему отстраниться, оставляя на его губах быстрый, почти вызывающий поцелуй. — Хотя… я бы на это рассчитывал. С удовольствием убью этого урода. Взгляд Аластора потемнел, он зло сощурил глаза. — Очень рад за тебя, Винсент. Он резко вырвался из чужих объятий и брезгливо вытер губы рукавом. Винсент замер на мгновение, раздражение отразилось на его лице, он закатил глаза, тяжело выдохнул и спрятал револьвер. — Мне жаль, что мы оказались в этой ситуации, — холодно сказал он, уже без прежней насмешки, — но твой сосед-неудачник не стоит всей этой жалости. Он снова подошёл ближе и положил руки ему на плечи, обнимая его со спины. — Только подумай, как много мы добились вместе… — его голос стал мягче. — Мы телезвёзды, Ал, а он — всего лишь мусор под нашими ногами. Он уткнулся носом в его загривок и жадно втянул воздух, закрывая глаза на мгновение, словно этот запах действовал на него сильнее любого наркотика. — Я найду нового человека, который будет присматривать за твоим домом — более профессионального, более надёжного. Берна похороним рядом с его матерью, так же красиво, как и её… Всё будет отлично, Ал. Доверься мне. — Уходи, Винсент, — тихо, но жёстко сказал он, делая шаг вперёд и выскальзывая из его рук. В комнате на мгновение повисла тяжёлая тишина. Телеведущий с досадой посмотрел на его напряжённую спину, губы его сжались, и, тихо цокнув, он развернулся и ушёл. Аластор сидел в кресле и медленно покачивал стакан в руке, наблюдая, как янтарная жидкость лениво скользит по стеклу, отражая приглушённый свет лампы; взгляд его был устремлён в стену, где висела одна из картин его матери, и в этом взгляде было куда больше, чем простая задумчивость. Мысли его возвращались к мистеру Берну — человеку, который, по всем меркам, был добрым христианином, ходил в церковь почти каждый день и жил честной, правильной жизнью, и потому вероятность того, что заклинание подействует на такого человека, казалась почти нулевой; а значит, Винсент, скорее всего, убьет его. И от этого становилось досадно. Неужели именно так он отплатит миссис Берн за её доброту и помощь — отправив убийцу в дом её сына? Эта мысль вызывала почти физическое отвращение. Тишину комнаты разрезал резкий, настойчивый стук в дверь, и Аластор недовольно выдохнул, уже решив, что это Винсент вернулся по какой-то глупой причине — забыл шляпу или просто не захотел уходить, пока они не помирятся. Он поднялся и открыл дверь резко, с явным раздражением, но стоило ему увидеть, кто стоит на пороге, как это раздражение сменилось тяжёлой, холодной досадой. Мистер Берн. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять: перед ним уже не тот спокойный, сдержанный человек, которого он привык видеть. Они сидели друг напротив друга, разделённые небольшим столом с остывающим чаем; мистер Берн держал чашку обеими руками, но она всё равно заметно дрожала, предательски выдавая его состояние, тогда как Аластор наблюдал за ним спокойно, почти лениво откинувшись в кресле, будто происходящее его нисколько не трогало. Наконец мистер Берн резко поставил чашку на стол — фарфор глухо стукнул о поверхность — и, не поднимая взгляда, выдохнул: — Я всё видел. Аластор едва заметно приподнял бровь, отпивая глоток чая, и только после этого перевёл на него взгляд. — Что именно вы видели, старый приятель? Мистер Берн поднял глаза, и в них уже не было сомнений — только напряжённая, почти болезненная решимость. — Я видел вас… и мистера Уиттмена. Я всё знаю. Он сглотнул, сжимая пальцы в кулаки, и голос его стал жёстче: — Это противоестественно. Это грех. Вы должны остановиться, пока не стало слишком поздно. Вам нужно оставить его, мистер Аластор, обратиться в церковь, пока ещё можно всё исправить… такие вещи лечат, вы понимаете? Это болезнь, страшная, разъедающая душу… Аластор медленно поставил чашку обратно и посмотрел на него с холодным, усталым разочарованием. — Моя личная жизнь — не ваше дело, мистер Берн, — тихо сказал он. — Занимайтесь своими делами и не суйте нос в чужие. Лицо мистера Берна налилось краской, он резко подался вперёд. — Он портит вас! — почти выкрикнул он. — Этот человек делает вашу душу грязной, тянет вас вниз, и если вы сами не способны остановиться, то, клянусь, я сделаю это за вас! Он сжал край стола, пальцы побелели. — Я буду говорить об этом. На каждом углу. Я пойду на телевидение, расскажу всё, что видел. Их наверняка заинтересует интервью от вашего, скажем… «друга детства». Аластор даже не дрогнул. — У вас нет никаких доказательств. — Мне и не нужны доказательства, — зло прошипел он. — Простых слухов будет достаточно. Поймите, мистер Аластор… я пытаюсь помочь вам. На этот раз в голосе радиозвезды прозвучало нечто иное — холодное, опасное. — Вы сейчас сидите передо мной и угрожаете мне, мистер Берн, — медленно произнёс он, — это не попытка оказать мне помощь. Это шантаж. Мистер Берн резко вскочил со стула, тот с глухим скрежетом отъехал назад, едва не опрокинувшись, и в следующую секунду он уже оказался рядом, нависая над Аластором и крепко хватая его за плечи. — Это не шантаж! — голос его сорвался. — Я пытаюсь спасти вас! Он встряхнул его, пальцы впились в ткань. — Вы не понимаете, во что превращаетесь! Это грех, это зараза, она разъедает вас изнутри! Аластор даже не шелохнулся, продолжая смотреть на него с холодным презрением. — Не судите, да не судимы будете, — тихо произнёс он. — Прекратите! — Берн снова встряхнул его за плечи. — Дайте помочь вам! Он дёрнул его слишком резко, почти наваливаясь всем весом, и стул под Аластором жалобно скрипнул, отъехал назад и в следующий момент с глухим стуком опрокинулся вместе с ним; спинка больно ударилась о пол, а сам он оказался прижат чужим телом, на мгновение потеряв контроль над ситуацией. В следующую секунду за его спиной что-то резко двинулось. Рука, сильная, грубая, вцепилась ему в ворот, сдёргивая назад так резко, что ткань жалобно затрещала, и прежде чем он успел понять, что происходит, его уже оторвали от Аластора и с силой отбросили в сторону; он тяжело рухнул на пол, больно ударившись плечом, воздух выбило из груди, а перед глазами на мгновение потемнело. Винсент даже не посмотрел на него. Он уже стоял рядом с Аластором и протягивал ему руку. — Я же говорил, что он будет проблемой. Аластор принял её без колебаний, позволяя поднять себя, и, выпрямившись, машинально стряхнул с плеча несуществующую пылинку, словно пытался вернуть себе привычное самообладание, после чего перевёл взгляд на мистера Берна, который медленно поднимался с пола, опираясь рукой о стол и одновременно прижимая другую к груди; лицо его заметно побледнело. Винсент уже закатывал рукава, в его движениях читалась готовность — быстрая, злая, почти нетерпеливая — избить этого наглого рыбака до смерти, но рука радиозвезды легла на его запястье, останавливая. — Не бей его. На нём не должно быть следов драки, когда приедет полиция, — холодно произнёс он. — Что? — в унисон вырвалось у них обоих. Мистер Берн ещё пытался что-то сказать, сделал шаг вперёд, но вдруг резко замер; лицо его побледнело ещё сильнее, дыхание сбилось, стало рваным, и вместе с этим на него навалилась паника, тяжёлая, удушающая. Он бросил взгляд на стол, где стояла его полупустая чашка чая. Затем — на Аластора. Глаза его наполнились слезами. Осознание пришло мгновенно. — Н-нет… — выдохнул он, глядя прямо на него. Ноги его подкосились, и он опустился на колени, продолжая цепляться взглядом за радиозвезду; в этих глазах уже не было злости — только страх, непонимание и отчаянная, почти детская мольба. Губы его дрогнули, но слова уже не складывались, только хриплый, прерывистый вдох сорвался с них. Аластор на секунду замер, встретившись с этим взглядом, и что-то внутри болезненно сжалось, словно его собственное сердце отозвалось на этот немой крик. Он резко отвёл взгляд. Он не мог на это смотреть. Тело мистера Берна дёрнулось ещё раз — и обмякло. В комнате повисла тяжёлая тишина. Винсент с искренним удивлением наблюдал за умирающим, чуть склонив голову, будто оценивая происходящее, а затем медленно перевёл взгляд на Аластора, и на его лице начала расползаться довольная, почти сияющая улыбка. — Положи его в кресло и вызови скорую, — тяжело выдохнул Аластор, не глядя на тело. — Мне нужно выпить.