Murdermedia

Аластор стоял у кухонного стола, аккуратно, почти с педантичной точностью, посыпая бенье густым слоем сахарной пудры; белый порошок мягко оседал на золотистой корочке. В этот момент дверь распахнулась, и в кухню, насвистывая какую-то лёгкую, почти игривую мелодию, вошёл Винсент; он только что отнёс в трапезную блюдо с лазаньей и тарелки, и теперь его внимание сразу притянуло к себе сладкое. Его глаза медленно скользнули по бенье, щедро укрытым пудрой, задержались на них дольше, чем нужно, прежде чем подняться выше. На Аластора. И улыбка на его лице чуть дрогнула. Радиозвезда выглядел напряжённым, его взгляд был затуманен мыслями, тяжёлыми, вязкими, и в нём не было привычного огня — только усталость и раздражение. Винсент невольно прикусил губу, и что-то неприятное кольнуло внутри, словно дурное предчувствие. Он медленно подошёл ближе и осторожно обнял его со спины, уткнувшись носом в его загривок и глубоко вдохнув — жадно, чуть дольше, чем следовало, будто пытался зацепиться за этот знакомый, любимый запах, удержать его, не дать ему ускользнуть. — Ты так вкусно пахнешь, Ал… — тихо, почти нежно сказал он, оставляя короткий поцелуй у линии волос. Реакция была мгновенной. Аластор резко повернулся, вырываясь из его объятий, отталкивая его назад так, будто само прикосновение было ему противно. — Отнеси в трапезную, Винсент, — холодно сказал он. — И можешь начинать есть. Я присоединюсь к тебе через минуту. Телеведущий замер на секунду, растерянно глядя на него, будто не до конца понимая, что именно сейчас произошло, но спорить не стал. Он лишь кивнул и направился в трапезную. Между ними будто возникла стена — холодная, тяжёлая, давящая, и Винсент не понимал, как её разрушить. Последние несколько дней после смерти мистера Берна были странными. Напряжёнными. Они почти не говорили, кроме как о работе. По вечерам Аластор всё чаще задерживался после радиоэфиров, возвращался позже обычного, уставший и раздражённый, отворачивался к стене и засыпал почти сразу, не оставляя места ни для разговоров, ни для привычной близости. Их отношения словно дали трещину. И Винсент чувствовал — если он не сделает что-то сейчас, не исправит это, не вернёт всё на свои места… Он его потеряет. Они ели молча. Трапезная была наполнена тёплым запахом свежей лазаньи — густым, насыщенным, с нотками расплавленного сыра и томатов, но даже этот уютный, домашний аромат не мог разрядить напряжение, повисшее между ними. — Лазанья сегодня очень вкусная, — наконец сказал Винсент, не поднимая взгляда, медленно проводя вилкой по мягким слоям пасты. Аластор саркастично выгнул бровь, лениво поднимая на него взгляд. — А прошлая была невкусная? — Н-нет, конечно, вкусная, я просто хотел… — Мхм, — перебил его Аластор, — я понял. Молчание снова накрыло комнату, тяжёлое и вязкое. Винсент больше не мог его выносить — он резко отложил вилку, и та тихо звякнула о фарфор, и поднял взгляд на Аластора, уже не скрывая тревоги. — Ты злишься на меня? — спросил он. Аластор даже не посмотрел на него. — Я могу злиться только на себя. Твоей вины тут нет, — холодно ответил он, продолжая есть. Телеведущий нахмурился, пальцы его сжались на краю стола. — Это из-за Берна? Только не говори, что страдаешь по нему, Ал, — он раздражённо махнул рукой, — я же знаю, что ты не такой. Аластор медленно поднял на него взгляд из-под лба — холодный, тяжёлый. — А какой же я? Сумасшедший убийца? Каннибал? Ублюдок? Чёрный выродок? Психопат? — Нет, я не это имел в виду… — Тогда что ты имел в виду? — он резко кинул вилку на стол, и звук разрезал тишину. — Ты ведь у нас такой хороший «сталкер», знаешь меня лучше всех остальных — так расскажи мне, какой я? Ведь это я тот, кто слушает, что мне нужно чувствовать, что делать и чему радоваться, а ты тот, кто шепчет мне на ухо и играет в манипулятора, так? Винсент нахмурился, напряжение в его плечах стало заметнее. — Это неправда… — Ох, прекрати, Винсент, — радиозвезда медленно встал со стула, отодвигая его назад с тихим скрипом, — Ты изначально невзлюбил мистера Берна, ты с самого начала настраивал меня против него, устраивал сцену за сценой, не давая спокойно уехать в Новый Орлеан… а потом мы внезапно оказываемся в ситуации, когда человек, которого ты ненавидишь, застаёт нас за нашим маленьким секретом… и у нас не остаётся выбора, кроме как убить его. Он обошёл стол и остановился перед Винсентом, облокотившись бедром о край стола, скрестив руки на груди; голова его слегка склонилась набок, а взгляд стал внимательнее, острее. — Мне интересно… всё вокруг так удачно совпало, или ты это подстроил? Винсент резко встал, стул за ним скрипнул по полу, и он навис над ним, напряжённый, раздражённый. — Как бы я мог подстроить это дерьмо? Откуда я знал, что он придёт? Откуда знал, что этот чудила будет следить за нами? — он тяжело выдохнул, плечи его опустились, и он медленно опустил лоб на плечо Аластора. — У нас всё было так хорошо… ты думаешь, я бы рисковал этой идиллией из-за какого-то безграмотного отброса? — Это ты открыл шторы, Винсент? — вдруг спокойно спросил он. Телеведущий вздрогнул, это движение было слишком заметным. Он медленно поднял на него взгляд. — Я всего лишь хотел впустить свет в комнату. Аластор тихо усмехнулся. — Погода была облачной. Винсент нахмурился, губы его чуть дрогнули. — Ал, у меня нет третьего глаза на лбу, чтобы видеть будущее… — он тяжело сглотнул, голос его стал тише, напряжённее, — я всего лишь открыл шторы. — И когда ты распускал свои руки, ты не заметил, что за нами следили? — радиозвезда смотрел на него пристально, почти не моргая. — Я стоял к окну спиной всё это время, но ты ведь мог заметить… — Пф, Ал, что за бред… — он бережно взял его лицо в ладони, — я смотрел только на тебя. Я всегда смотрю только на тебя. Он заглянул ему в глаза, искренне, почти уязвимо. — Мне жаль, что тебе так тяжело даётся его смерть, но мы не могли поступить иначе… — он тяжело выдохнул, — мы наговорили друг другу лишнего, очень перенервничали… и я должен сказать, что мне жаль. Я не имел в виду ничего из того, что сказал. — Я имел в виду всё, что сказал, — саркастично ответил Аластор. Винсент посмотрел на него так, будто не верил, что он говорит это всерьёз. Радиозвезда вызывающе выгнул бровь. Телеведущий тяжело вздохнул, медленно покачал головой из стороны в сторону, будто пытался отогнать собственные мысли. «Вещи, на которые мы готовы пойти ради секса…» — с горечью подумал он. Он снова поднял на него взгляд — теперь уже открытый, полный боли и усталости, которую он больше не пытался скрывать. — Я не могу жить, когда ты так зол на меня, Аластор. Я бы никогда не стал врать тебе или строить такие странные, длинные планы за твоей спиной… — голос его дрогнул, но он всё равно продолжил. — Я хороший мальчик. Радиозвезда зло сощурил глаза. — «Ты человек, а не пёс», — с холодной насмешкой повторил он, — разве не твои слова? Винсент бросил на него обиженный взгляд, в котором на мгновение вспыхнуло раздражение. — Я не против поиграть… — тихо сказал он, — но я хочу, чтобы ты тоже не забывал, что я… хочу лучшего к себе отношения. — Ты жив — это лучшее отношение, которое я могу тебе дать, — пожал плечами Аластор, будто это было чем-то очевидным. Винсент замер. — Нет… не лучшее, — Он сделал шаг ближе, не отводя от него взгляда. — Я не прошу у тебя невозможного, Ал. Я не прошу нежности каждую минуту, не прошу… — он запнулся, — я просто хочу, чтобы ты не отталкивал меня так, будто я тебе противен. Тишина между ними снова стала плотной. — Я хочу, чтобы ты доверял мне, хоть немного, Ал. Ты… — он тяжело вздохнул, — я вообще не понимаю, как ты связал меня, шторы и Берна. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким холодным и подозрительным. Я не враг тебе… — его голос стал тише, глаза наполнились слезами, и по телу радиозвезды прошёлся едва заметный рой мурашек, что не укрылось от взгляда Винсента. — Я люблю тебя, Ал. И мне больно, когда ты отталкиваешь меня. — Винсент, ты… — Аластор сделал шаг назад и устало потёр виски, — ты действуешь мне на нервы своим нытьём. — Говоришь, что любишь меня, но при этом не останавливаешься, когда я прошу, распускаешь руки, манипулируешь мной, контролируешь мои передвижения, следишь за мной… — он глубоко вздохнул, бросая взгляд на готового расплакаться Винсента. — Я… сомневаюсь в этих отно— Он не договорил. Винсент резко шагнул вперёд и впился в его губы, грубым отчаянным поцелуем. — Не смей… — прошептал он между поцелуями, почти задыхаясь, — не смей говорить это… Он снова поцеловал его, сильнее, требовательнее, пальцы сжались на его рубашке. — Не бросай меня, Ал… — голос сорвался, — пожалуйста… Он прижался к нему ближе, болезненно вдавливая того в стол, будто боялся, что тот исчезнет, если ослабит хватку. — Я всё исправлю… я буду лучше… только не уходи… Аластор вздохнул в поцелуй, раздражённо нахмурился и всё же так же страстно ответил. Эти отношения были словно яд, медленно отравляющий их души. Аластор чувствовал, что должен закончить это, но не понимал, как. Стоило Винсенту попросить — и он уступал, стоило соврать — и он верил, стоило заплакать — и его собственные мысли уже не казались такими верными. Радиозвезда сам не мог поверить, что был настолько сосредоточен на Винсенте, что упустил момент слежки. Эти отношения… он словно оказался в ловушке, из которой не мог выбраться. Винсент и Аластор ехали в резиденцию графа фон Эшенбаха за городом Чикаго. Аластор с раздражением посмотрел на чек, выписанный на его имя этим самым графом; сумма была внушительная, но радиозвезда всё равно выглядел недовольным. — Поверить не могу, что он договорился с тобой, вместо того чтобы обратиться ко мне напрямую, — раздражённо сказал он. — Да этот граф тот ещё кусок дерьма, — пожал плечами Винсент, — он такой старый… думаешь, из него ещё получится лазанья или он уже, так сказать, просрочился? — Ты только о еде и думаешь? — Аластор саркастично выгнул бровь. — Нет, я ещё думаю о двух аппетитных булочках, — с довольной ухмылкой протянул он. — Ох, заткнись, Винсент!