Murdermedia

Помещение было огромным, тёмным, свет в нём давали только большие и маленькие экраны за спиной телеведущего. С потолка на длинных проводах свисали десятки телевизоров — старые, новые, треснувшие, с дрожащим изображением и полосами помех. Они медленно покачивались, иногда сталкиваясь друг с другом, издавая глухой стук и тонкий, раздражающий скрип. Провода тянулись вниз, переплетались, уходили в темноту, вся конструкция казалась нестабильной, как будто могла рухнуть в любой момент. Пол был мокрым. Не залит полностью, но достаточно, чтобы вода собиралась в неровные лужи и тонкой плёнкой растекалась по плитке. Свет экранов отражался в ней, дробился, делал поверхность неровной и живой. Под ногами тихо плескалось, когда люди заходили внутрь, не останавливаясь, не оглядываясь. Они шли к нему, словно к Богу. Наступали прямо на выведенные на полу пентаграммы, едва заметные под водой. Их взгляды были прикованы только к Винсенту, никто не рассматривал странные зеленые символы на полу. Он стоял в центре. Всё ещё молодой — но уже изменившийся. Седина пробивалась сквозь тёмные волосы, выбивалась неровными прядями, лицо осунулось, кожа стала бледной, почти болезненной. Под глазами залегли глубокие тени, как у человека, который давно перестал нормально спать. Он похудел, движения стали резче, но в них появилась странная уверенность. И глаза. Эти безумные глаза… Люди смотрели на него с верой. С обожанием. Никто из них не замечал, насколько он сломлен, насколько агрессивен, насколько глубоко утонул в собственных иллюзиях, пропитанных горем. Винсент провёл рукой по волосам, зачесывая их назад, выпрямился и шагнул вперёд. — Другие телестудии кормят вас одним и тем же дерьмом! Его голос легко заполнил пространство, прошёлся по стенам, смешался с треском экранов. — И только я даю вам то, что вы хотите! Развлечение! Драму! Ничем не скрытую правду! — Мы верим только тебе, Винсент! — выкрикнул кто-то из толпы. Он широко улыбнулся. — И правильно делаете! Он резко поставил ногу на стул, поднимаясь выше, и посмотрел вверх, будто чего-то ожидая. — Только мне вы можете доверять! Над их головами телевизоры начали двигаться. Сначала едва заметно — лёгкое натяжение проводов, тихий скрип, потом один экран дёрнулся сильнее, за ним второй. Крепления начали срываться. — Я поведу вас в новую эру развлечений! Первый телевизор сорвался и рухнул вниз, с глухим ударом разбившись о мокрый пол. Вода всплеснулась, искры вспыхнули ярко. За ним — ещё один. И ещё. Люди закричали, начали отступать, но провода уже падали вместе с экранами, тянулись по полу, шипели, и там, где они касались воды, проходил ток. Кто-то оступился, кто-то упал, и разряд прошёл через них, заставляя тела дёргаться, выгибаться, кричать. Запах горелого человеческого мяса быстро заполнил помещение. Крики смешались в один сплошной шум. И в этот момент один из телевизоров сорвался не полностью. Он соскользнул, повис на проводе, дёрнулся в воздухе и, вместо того чтобы упасть вниз, резко качнулся в сторону. Прямо в Винсента. Удар пришёлся в голову. Резко, тяжело. Он не удержался, слетел со стула вместе с экраном, провода натянулись, искры вспыхнули сильнее. Ток пошёл через воду, через него, и его тело резко выгнулось. Крик вырвался из него сразу — надломленный, рваный, болезненный. Он попытался вдохнуть, но воздух застрял, грудь сжалась, руки дёрнулись, пальцы сжались до боли. Вода вокруг него зашипела. Тело Винсента ещё раз резко дёрнулось, будто в нём что-то в последний раз сжалось и отпустило. Пальцы судорожно сжались, плечи дрогнули, голова безвольно склонилась в сторону под тяжестью разбитого экрана, и лицо застыло перекошенным — рот приоткрыт, мышцы напряжены, глаза мутные, уже не видящие. И потом всё оборвалось. Крики стихли почти одновременно. В помещении повисла тишина, тяжёлая и плотная, и в ней остался только рваный треск электричества, проходящего по воде, редкие вспышки искр и тихое шипение перегоревших проводов. Где-то ещё подёргивались тела — коротко, рефлекторно, почти незаметно, вода медленно стекала, капала с краёв разбитых экранов, растекалась по полу, смешиваясь с тёмными пятнами крови. Через несколько секунд после этого, по стене вытянулась тень. Она медленно перетекла с пола на поверхность, потянулась вверх, скользнула по стенам, будто осматриваясь, двигаясь легко, время от времени тихо посмеивалась, но чем дальше, тем осторожнее она двигалась. Она обошла помещение, задерживаясь на разрушенных экранах, на разбросанных телах, на проводах, уходящих в воду, пока не остановилась в центре. Тень вытянулась вперёд и двинулась к Винсенту уже без прежней лёгкости, сдержанно, почти напряжённо, остановилась рядом и наклонилась, протягивая руку, пытаясь коснуться, но пальцы прошли сквозь него, не зацепившись ни за ткань, ни за кожу. Тень замерла. Аластор смотрел на него долго, не отрываясь, на его осунувшееся лицо, на похудевшее тело, на застывшее выражение, в котором всё ещё читался страх и напряжение. Затем его взгляд стал внимательнее, глубже — он медленно обвёл глазами помещение, эти лужи воды, провода, разбитые экраны, тела, лежащие неровно, как их бросило в последнюю секунду. Он тяжело вздохнул и снова посмотрел на Винсента. — Какой же ты у меня дурачок, Винсент, — тихо сказал он, и в голосе была усталая, почти мягкая грусть. Его тело начало медленно рассеиваться, края тени становились тоньше, расплывались, будто их размывало, и становилось ясно — он не может здесь остаться. Тот, кто призвал его, был мёртв, и больше ничто не удерживало его в этом мире. Но он всё равно продолжал смотреть на его искажённое смертью лицо, думая, что ему льстит то, что тот не забыл его за столько лет и даже смог призвать. Ему было любопытно, что он использовал, для этого? Его взгляд зацепился за золотые карманные часы, свисающие из чужого кармана. Аластор замер, затем приблизился и, не веря, потянулся к ним, но теневая рука лишь прошла насквозь. Радиодемон тихо хмыкнул, с неожиданной нежностью глядя на часы — подарок его матери. Винсент хранил их всё это время… — Ну что за идиот.

Тем временем в Аду, круг гордыни.

Улица тянулась вперёд неровной линией, зажатая перекошенными зданиями, в окнах которых мерцал тусклый, красный свет. Вывески то вспыхивали, то гасли, где-то трещали провода, искры коротко вспыхивали и тут же исчезали в темноте. Воздух был густым, горячим, пропитанным резким, искусственным запахом — как перегретая техника, как пыль внутри старых приборов и сухой электрический треск. — Ааааааа! — душераздирающий крик разорвал тишину. — Моё лицо! Где моё лицо?! Снимите это с меня! Винсент шатался посреди улицы, цепляясь за голову обеими руками. Он в панике хватался за экран, скользил пальцами по холодному стеклу, пытался зацепиться за края, дёргал, тянул, бил по корпусу, словно мог просто сорвать его. Но тот не поддавался. Он только сильнее впивался, будто врос. — Снимите… снимите это… — голос сорвался, стал хриплым, почти чужим. Он оступился, ударился коленом о землю, но не остановился, снова и снова пытаясь стянуть его, не чувствуя ни боли, ни дыхания, ни себя прежнего. И вдруг замер. Он тяжело вдохнул — и опустил взгляд. Эти руки были не его. Большие. Холодные. Синеватая кожа натянута, пальцы длинные, неестественные, а на концах — тёмные, острые когти. Винсент смотрел на них, не моргая. — Не может быть… — выдохнул он. Он медленно сжал пальцы, затем разжал, наблюдая за движением, как за чем-то чужим. — Это… это не моё… этого не может быть… Голос стал тише, сломался, и Винсент снова поднял руки к лицу — к экрану, но теперь уже не дёргал его, а лишь осторожно касался, изучая своё новое лицо. Пальцы скользнули по холодной поверхности, задержались на краях, но он больше не пытался сорвать его. Экран, корпус — вся эта большая тяжёлая коробка была чувствительной, была частью его тела. Он глубоко вздохнул, пытаясь побороть в себе новую волну паники.