Murdermedia

Винсент шёл по улицам Ада, почти не разбирая дороги, растворяясь в плотном потоке демонов, которые толкали его, задевали плечами, проходили слишком близко, но он не реагировал — только вздрагивал и продолжал идти дальше, стараясь не смотреть по сторонам. На противоположной стороне улицы двое демонов, похожих на ящериц, сцепились в драке, шипели, рвали друг друга, скользили по мокрому покрытию, и он всё же бросил на них взгляд — короткий, полный страха и отвращения — и сразу отвернулся, ускоряя шаг. Он свернул в узкий тёмный проулок рядом с рестораном, откуда тянуло тяжёлым запахом еды и теплом, но здесь, в стороне, было тише и темнее. Дойдя до стены, он остановился, на мгновение просто опёрся о неё спиной, а затем медленно сполз вниз, пока не оказался на земле, подтянув колени к себе. Он сгорбился, обхватил их руками и опустил экран к ним, утыкаясь в колени, прячась в тени, почти исчезая в ней. Винсента терзало разочарование, тяжёлое, липкое, не отпускающее. Он считал, что всё так хорошо продумал — эпично, красиво и безопасно для себя. Он думал, что вернёт своего любимого домой, сделает предложение, и они начнут жить заново, вместе. Но он в очередной раз всё проебал. И что теперь? Что ему делать здесь? Как найти Аластора? Да и что тот скажет, когда увидит его? Телеведущий чувствовал себя ещё более уродливым, чем прежде. Эта огромная телевизионная голова раздражала его, тянула вниз, делала движения неловкими, чужими. Руки — слишком большие, синие, с длинными когтями — не слушались до конца, казались чужими. Он сжал пальцы, разглядывая их. Какого чёрта вообще они синие? Винсент был уверен, что Аластору это не понравится. Он сидел в тёмном проулке, прижавшись к холодной сырой стене, где штукатурка местами облезла, оставляя под пальцами шершавую поверхность. С улицы тянуло тусклым светом и шумом — далёкие голоса, редкий смех, звон посуды, — но сюда он доходил глухо, как через воду. Рядом был вход в ресторан, откуда тянуло жаром и тяжёлым запахом еды, смешанным с чем-то испорченным. Под ногами стояла тонкая плёнка воды, она тихо двигалась от каждого движения, отражая слабый свет и делая всё вокруг ещё более неровным и грязным. И в эту узкую тень, спотыкаясь, ввалился новый грешник — мелкий, с вытянутой мордой и кожей, напоминающей чешую, как у ящерицы. Он хватался за себя, трогал лицо, руки, грудь, как будто не верил, что всё это теперь принадлежит ему, тяжело дышал, почти задыхаясь, и срывался на короткие, испуганные звуки. Он осматривал себя с тем же ужасом, с каким сам Винсент смотрел на своё тело всего несколько часов назад. Телеведущий наблюдал за ним из тени, не двигаясь, и на мгновение внутри поднялось что-то похожее на жалость, тихое и бесполезное, но его почти сразу перебило другое ощущение — резкое, тянущее, скручивающее. Голод. Живот свело так, что дыхание на секунду сбилось, тело стало слабым, тяжёлым, и мысль стала простой и ясной: у него нет ничего, а перед ним — добыча, подходящая, живая, растерянная. Он медленно поднялся, стараясь не издать лишнего звука, экран на его голове чуть ярче засветился, отражая слабый свет проулка. Он наклонился, нащупал на полу разбитую бутылку, сжал её в руке и, не давая себе времени подумать, резко двинулся вперёд, выходя из тени. Удар пришёлся сразу — в лицо. Стекло впилось в кожу, разорвав её, кровь брызнула, и крик сорвался у демона, но Винсент уже навалился на него, сбивая с ног и прижимая к мокрому полу. Он бил снова и снова, коротко, тяжело, не останавливаясь, бутылка скользила в крови, хрустела в руке, но он продолжал, пока крики не начали ломаться, превращаясь в хрип. Потом он наклонился ниже, почти уткнувшись в него, и вцепился зубами, резко, грубо, отрывая куски плоти, не думая, не останавливаясь. Тело под ним дёргалось, пыталось вырваться, но быстро слабело, движения становились всё медленнее, беспорядочнее, пока совсем не прекратились. В проулке снова стало тихо, только тяжёлое дыхание Винсента и влажные, липкие звуки нарушали эту тишину. Телеведущий сидел в тени проулка, склонившись над телом, и ел, откусывая кусок за куском, жадно, не останавливаясь. Кровь стекала по пальцам, вязко тянулась между ними и капала в тонкую плёнку воды под ним, смешиваясь с грязью и отражениями тусклого света с улицы. Где-то рядом звенела посуда, кто-то смеялся, ругался, проходил мимо, но все эти звуки были глухими, будто доносились через стену — он почти их не замечал, сосредоточенный только на этом тупом, скручивающем голоде и на том, как быстрее заглушить его. И вдруг по всему району одновременно зашипели радиоприёмники. Звук был искажён помехами, рваный, неприятный, но до боли знакомый. Антенны на его голове резко дёрнулись, улавливая сигнал, и это ощущение оказалось странным — непривычным, чужим, но одновременно притягательным, будто звук проходил не через слух, а прямо сквозь него, цеплялся где-то внутри и не отпускал. Винсент замер, перестав двигаться, медленно поднимая голову, и на секунду даже забыл о том, что делал. — Вам, жалким сошкам, нужно знать своё место, — прорезался голос сквозь треск, — и никогда его не забывать. В следующую секунду эфир наполнился громким мужским криком, полным боли и просьб остановиться. Крик захлёбывался, ломался, переходил в хрип, и сквозь него был слышен сухой, неприятный хруст костей, чужие всхлипы, а между ними — довольный смех, спокойный, уверенный, время от времени прорывающийся сквозь помехи. Этот смех пробрал его сильнее всего. Винсент медленно выпрямился, словно в трансе, ощущая, как внутри что-то резко меняется, как напряжение, страх и пустота смещаются, уступая место другому чувству. Он машинально вытер чужую кровь рукавом рубашки, размазывая её по ткани, и поднялся на ноги, выходя из тени на улицу. Свет здесь был ярче, но резкий, неприятный, и люди вокруг реагировали иначе — грешники морщились, закрывали уши руками, кто-то кричал на радиоприёмники, закреплённые на столбах, кто-то спешил уйти, не желая это слушать. А Винсент стоял среди них и смотрел на это, почти не мигая, и медленно улыбался, сначала неуверенно, будто проверяя эту мысль, а потом всё шире, уже не сомневаясь. Это был он. Его голос. Его смех. Аластор. Внутри стало легче и тяжелее одновременно, дыхание сбилось, но теперь уже по другой причине. Винсент сосредоточился на сигнале, пытаясь уловить направление, понять, откуда он идёт, и, поймав его, двинулся вперёд, держась ближе к краям улицы, обходя более сильных демонов, стараясь не привлекать внимания, но не отрываясь от этого звука ни на секунду. Сигнал вёл его всё дальше, уводя с шумных улиц в сторону, где становилось тише и темнее. Дома здесь были ниже, теснее прижаты друг к другу, краска на стенах облезала, обнажая старое дерево, а в окнах вместо света мерцали тусклые, зеленоватые огни. На дверях, на стенах, прямо на земле были выведены символы — неровные, светящиеся тусклым зелёным, будто кто-то наносил их впопыхах, но при этом с какой-то странной точностью. Воздух изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Винсент замедлил шаг, оглядываясь, и вдруг наступил на что-то мягкое. Он опустил взгляд и увидел маленькую вуду-куколку, брошенную прямо в грязь. Она была сшита грубо, нитки торчали, в неё были воткнуты иглы, а ткань потемнела от времени и влаги. Винсент брезгливо наклонился, поддел её носком обуви, осмотрел, задержав взгляд на символах, и хмыкнул про себя. Он шёл правильно. — Уф, — он брезгливо осматривал грязные улицы, — воняет как в чёрном районе, — недовольно сказал он. Он сделал ещё несколько шагов, и в этот момент всё изменилось. Голоса исчезли. Шорохи стихли. Дома вокруг как будто осели, потемнели, их тени вытянулись, искажаясь, расползаясь по земле и стенам, словно жили своей жизнью. Стало слишком тихо. Винсент остановился. — Аластор? — спросил он в пустоту. — Возможно, — голос раздался сразу со всех сторон, заставляя его резко обернуться, затем ещё раз, но нигде никого не было. — Как я могу обращаться к тебе, дружище? Телеведущий сглотнул, ощущая, как напряжение сковывает тело. Он нервно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук. Где он. Где он стоит. Мысли путались. Он боялся, что Аластор не узнает его — или, что ещё хуже, узнает, но отвернётся, когда поймёт, во что он превратился. — Моё имя — Винсент, — сказал он с опаской, затем сжал кулаки и сделал шаг вперёд. — Винсент Уиттмен. Телезвезда. Всё вокруг на секунду замерло. — И что ты делаешь здесь? — голос стал другим, без радиопомех, более живым, более эмоциональным. Винсент вдохнул глубже, чем нужно. — Я ищу своего любимого… — в его голосе всё ещё слышалась неуверенность, — и предполагаю, что это ты? Тень вытянулась по стене одного из покосившихся, заброшенных зданий, растекаясь по треснувшей штукатурке, заползая в выбоины и окна, будто искала форму. — И почему ты думаешь, что я тот, кого ты ищешь? — насмешливо спросила тень. Винсент улыбнулся, услышав знакомые язвительные нотки. Улыбка вышла нервной, почти болезненной — слишком многое в этом голосе было родным. Но сам силуэт… он был чужим. Неправильным. Совсем не таким, каким он помнил Аластора. Впрочем, и он сам теперь выглядел не лучше. — Голос, манера речи, и… это будет звучать странно, — неуверенно сказал он, — но твой сигнал притянул меня. Тень с интересом склонила голову, будто разглядывала его. — Ха! — воскликнул радиодемон, и в голосе прозвучало живое, искреннее веселье. — Это что-то новенькое! — В Аду от нас не остаётся ничего прежнего, мой дорогой, — тень дрогнула и сжалась, собираясь в фигуру, — и голос, и манера речи — недостаточные приметы, чтобы узнать кого-то. Он вышел из тени. Движение было плавным, почти ленивым, будто он не шагнул, а просто появился ближе. Невысокий, изящный, с лёгкой, почти игривой осанкой. На голове — маленькие, аккуратные оленьи рожки и такие же мягкие, чуть подвижные ушки, которые едва заметно дёрнулись, реагируя на Винсента. Красный плащ спадал с плеч, края его были порваны, словно его тянули или рвали, ткань местами потемнела, но всё равно сохраняла свою яркость. В руке он держал посох — тонкий, вытянутый, с навершием в виде старого микрофона. И лицо — абсолютно чужое, но притягательное. Винсент замер, глядя на него, и в груди что-то резко сжалось — узнавание, облегчение, страх, всё сразу. И в этот момент между его антеннами пробежал разряд. Тонкий, резкий. Он щёлкнул в воздухе, соединяя их на долю секунды, и между ними вспыхнула кривая, нестабильная фигура — что-то похожее на сердце, собранное из света и искр. Винсент даже не сразу понял, что задержал дыхание. Аластор медленно двинулся к нему, не спеша, будто растягивая момент, и начал обходить Винсента по кругу, внимательно, с явным интересом разглядывая его с разных сторон. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, плащ мягко скользил следом, цепляясь рваными краями за воздух. Он наклонял голову, чуть прищурив глаза, изучал его так, словно перед ним стояло что-то редкое, необычное, требующее внимания. Винсент невольно поворачивался вслед за ним, крутил головой, стараясь не упустить его из вида, следил за каждым движением, напряжённый, неуверенный, боясь даже на секунду потерять его из поля зрения. — Мои карманные часы… ты сохранил их? — вдруг спросил тот. — Конечно! — Винсент сразу зашевелился, начал судорожно искать по карманам, шаря руками, но уже через секунду замер и с ужасом посмотрел на него. — О господи… я, кажется, потерял их… Радиодемон недовольно сморщился, его уши чуть дёрнулись. — Хватит упоминать бога, Винсент, — сказал он холоднее, делая шаг ближе и внимательно вглядываясь в него. — Внутри часов что-то было? Винсент сглотнул. До него наконец дошло. Это правда он. Его Аластор. И сейчас он его проверяет. Сердце сжалось, мысли спутались, но ответ вырвался сразу. — Фотография! — быстро сказал он, делая шаг вперёд и хватая его за плащ своими слишком большими, неловкими руками. — Там была фотография твоей матери, Ал! Он резко притянул его к себе за талию, почти врезаясь экраном в его грудь, и не сдержался — всхлип вырвался громко, надломленно. Винсент до ужаса боялся, что Аластор ему не поверит, оттолкнёт, или, что хуже, просто побрезгует им. — Ты жил в Новом Орлеане, а потом со мной в Чикаго, мы были телезвёздами на TrueChannel, жили вместе… ты готовил мне чертовски вкусную, и чертовски острую джамбалайю и охренительный пирог, и… Аластор обнял его в ответ, прижимая ближе, легко, почти лениво, но не отпуская. — Тише, тише, mon amour, — мягко сказал он, наклоняясь ближе и касаясь губами его антенн, от которых едва заметно пробегали искры. — Ты всегда был у меня слишком драматичным. Убавь тон, это слишком много информации для улиц Ада. Винсент поднял к нему заплаканный экран. Изображение на экране сбивалось, рябило, искажалось, как будто не выдерживало эмоций, которые он пытался сдержать. — Прости меня, Ал… не нужно было отпускать тебя тогда… мне так жаль… это всё моя вина… — сбивчиво, почти не разбирая слов, выдохнул он. Аластор склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то довольное, почти хищное. То, что Винсент всё это время винил себя и страдал по нему, отзывалось внутри тёплым, удовлетворяющим ощущением. — Не плачь, mon amour, — он наклонился ближе, на мгновение прищурившись от яркого света экрана, и провёл языком по влажной дорожке, слизывая наэлектризованные слёзы. — Теперь я позабочусь о тебе… так же хорошо, как и ты обо мне когда-то. По коже Винсента прошлась волна страха, смешанного с возбуждением. Он тихо выдохнул, сильнее сжимая чужую талию. Чёрт… Винсент пиздец как соскучился по этим чувствам.