Focus

Я резко проснулась — не от звука, а от того, что рядом со мной что‑то изменилось. Я мгновенно насторожилась, и выдержка взяла верх над глубоким сном, которого мне наконец удалось достичь. Холли ворочалась в постели, её движения были резкими и беспокойными. Она тяжело и прерывисто дышала, с губ срывался тихий бессвязный шёпот. Меня окатила волна холодного узнавания. Я не видела её такой уже несколько месяцев. С тех пор как мы стали спать в одной постели, у неё не было по‑настоящему плохих ночей. Раньше я знала, что она делает: если не могла уснуть или её одолевали воспоминания о жизни с братом, она тихо вставала и шла на крышу — опасное одинокое существование, которое я иногда прерывала. Я была так уверена, что безопасность нашего пространства, моих объятий поможет ей избавиться от ночных кошмаров. Даже после нападения, даже в течение недели, пока она была отстранена от школы, она спала крепко. Но вызов в Министерство, этот холодный пергамент, призывающий её вернуться, чтобы встретиться с Марком, разрушил иллюзию безопасности. Её снова мучили кошмары. Я пошевелилась, нежно, но крепко прижала её к себе, пытаясь успокоить своим присутствием. — Холли, — прошептала я низким и ровным голосом, намеренно противопоставляя себя охватившему её страху. — Проснись, любовь моя. Ты здесь. Ты в безопасности. На мгновение она напряглась, мышцы затвердели, но потом издала сдавленный звук — тихий крик ужаса — и очнулась. — Холли, — снова прошептала я низким и ровным голосом. Её дыхание было прерывистым, её миниатюрное тело неконтролируемо дрожало. На какой‑то пугающий момент она потеряла ориентацию и не узнала меня. Взгляд был широко раскрыт, в нём читались паника и какой‑то внутренний ужас. Она попыталась отстраниться, упёршись локтями мне в рёбра. — Остановись, — тихо скомандовала я, слегка усилив хватку, чтобы прижать её к себе. — Это я. Ты здесь. Ты в моей постели, в моих покоях. Ты в безопасности. Я подождала, пока её обезумевший взгляд наконец не встретится с моим. В тот момент, когда она меня узнала, ужас на её лице сменился выражением отчаянной, мучительной уязвимости. Она перестала сопротивляться, прижалась ко мне и уткнулась лицом в мою шею. — Это было… Я была там, — сдавленно прошептала она. — В комнате. Он был там, дверь была заперта, и ты не… ты не пришла. Я успокаивающе провела руками по её спине, сосредоточившись на простом, мгновенном ощущении комфорта от того, что я рядом. — Я здесь, — повторила я тихим, властным обещанием. — Я всегда прихожу, Холли. Я никогда не уйду. Он в камере. Он не может прикоснуться к тебе. Замок на его двери, не на нашей. Я обнимала её несколько долгих минут, пока дрожь не утихла и её дыхание не стало ровным — как всегда, когда она чувствовала себя в безопасности. Я осторожно отстранила её, чтобы посмотреть на неё, и обхватила её лицо ладонями. — Это все из-за повестки, любовь моя, — тихо сказала я, обращаясь к тому, из‑за чего прервался наш сон. — Это вернуло воспоминания на поверхность. Это ужасно — заставлять человека заново переживать свою боль, даже если исход гарантирован. — Я думала, что пережила это, — стыдливо прошептала Холли, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — После нападения я спала нормально. Почему сейчас? — Потому что тогда угроза была внешней и физической, — объяснила я, прислонившись лбом к её лбу. — Теперь угроза внутренняя и юридическая. Это предвестие. Это ожидание. Это новый вид страха, и твой разум реагирует на него. Ты не слабая, ты просто человек. Я нежно поцеловала её, ощутив на губах солёный вкус её слёз. — Мы не позволим этому испытанию испортить нам жизнь. В эти выходные мы поедем в коттедж. Мы не будем говорить о Марке. Будем говорить только о книгах, красках и солнце. Ты понимаешь? Холли закрыла глаза и сделала долгий прерывистый вдох. — Да, — пробормотала она. — Коттедж. Солнце. Я прижала её к себе так, чтобы её голова удобно лежала на моём плече, а тело — под моей рукой. Я чувствовала, как замедляется её сердцебиение, подстраиваясь под моё. — Спи, — тихо скомандовала я, снова медленно и мягко поглаживая её по спине. — Я буду здесь, когда взойдёт солнце. Я не уйду. Я крепко прижала Холли к груди, ощущая, как последние отголоски её кошмара растворяются в тепле моего тела. Её дыхание стало глубже, ровнее, приобрело мягкий, спокойный ритм сна. Я не смела пошевелиться, застыв в неподвижности, словно якорь, в котором она так отчаянно нуждалась. Моё сердце пронзила глубокая, жгучая боль. Он был там, дверь была заперта, и ты не… ты не пришла. Эти слова эхом отдавались в моей голове — ужасное обвинение, которое ранило меня сильнее, чем любое расследование Министерства. Я знала, что её рациональный ум понимал: я сверну горы, чтобы добраться до неё, что я уже рисковала карьерой, чтобы спасти её. Но её подсознание, травмированная часть её разума, всё ещё рисовало сценарий — абсолютное предательство, — в котором я не пришла бы ей на помощь. Это стало суровым напоминанием о том, что раны, нанесённые её братом, были глубже, чем синяки или нарушенный протокол. Это были эмоциональные пропасти страха и чувства покинутости, которые я всё ещё пыталась преодолеть. Я чуть крепче прижала её к себе, безмолвно обещая спящей девочке, что никогда её не брошу. Я не спала, прислушиваясь к тихим звукам в квартире, ощущая тяжесть её головы у себя на плече и мягкое, ровное дыхание, которое успокаивало. Я буду оберегать её сон до тех пор, пока не наступит суровая реальность утра.

***

Внезапные и кардинальные перемены в школьной жизни ощущались очень остро. С началом экзаменационной недели привычный распорядок дня полетел к чертям. У большинства учеников в расписании значились один или два изнурительных экзамена, а остальное время отводилось на подготовку к ним. У учителей был похожий, хотя и менее напряжённый, распорядок: они наблюдали за экзаменами, а в свободное время проверяли работы. Чтобы сменить обстановку, я решила выйти из класса. Я выбрала учительскую — помещение, в котором обычно стоял гул, но сейчас было тихо и сосредоточенно. Я сидела за большим, видавшим виды столом из красного дерева в окружении коллег, которые тихо поскрипывали перьями и шуршали пергаментом. Я тщательно просматривала стопку работ по зельеварению за третий курс. Логика тринадцатилетнего подростка, пытающегося обосновать практическое применение корня мандрагоры в простом зелье правды, была именно той предсказуемой неточностью, на которой мне сейчас нужно было сосредоточиться. Это была скучная, муторная работа, в которой, к счастью, не было места эмоциям. Я продолжала тихо скрипеть пером по пергаменту, и мелкие ошибки третьекурсников были желанным, хоть и бесполезным отвлечением. Я уже успела погрузиться в предсказуемые неточности магического образования, когда на стол упала тень. Элеонора села напротив меня, аккуратно положив стопку работ по гербологии рядом с собой. Она не стала сразу ничего говорить, оказав мне профессиональную любезность и проигнорировав моё присутствие, но в то же время присоединившись к моей молчаливой работе. Она открыла толстый учебник и принялась за проверку. Знакомый запах земли и сушёной лаванды — аромат, который всегда слегка витал в её мантии, — смешивался с запахом чернил. Через несколько минут, когда в комнате снова воцарилась тишина, Элеонора понизила голос, стараясь не беспокоить других сотрудников. — Как там Холли? — спросила она, не отрываясь от бумаг. Вопрос был прямым, профессиональным, но в нём слышалась искренняя забота. — Как она восприняла новость о повестке? Я отложила перо и посмотрела на знакомый изящный профиль. Ей не нужно было спрашивать, она и так знала, что ответ будет неутешительным. — Первоначальный шок сменился часом решимости, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и тихо. — Но вскоре вернулись кошмары. Я подпёрла подбородок рукой, и знакомая боль от страданий Холли сдавила мне грудь. — Ей приснилось ситуация, в которой Марк загнал её в угол, а я не пришла её спасать. Нам удалось всё уладить, но она очень ранимая, Элеонора. Это испытание в суде дорого ей обойдётся. Я снова посмотрела на студенческую работу. Абсурдность ошибки третьекурсника теперь казалась совершенно незначительной. — Мы должны сделать так, чтобы наши показания были краткими, убедительными и исчерпывающими. Я не позволю им затягивать с этим. Элеонора медленно кивнула, выражая глубокое сочувствие. Она понимала, что творится в душе человека, охваченного тревогой, лучше многих других. — Я знаю это чувство, Геката, — тихо сказала Элеонора. — Во сне наш разум рисует наихудшие сценарии, гораздо более коварные, чем всё, что Марк мог бы провернуть в реальности. С ними не поспоришь, даже когда ты бодрствуешь, не говоря уже о том, когда ты спишь. Она аккуратно отложила бумаги в сторону, полностью сосредоточившись на надвигающемся кризисе. — Вы правы. Судебное разбирательство — это последний элемент юридической головоломки, и мы займёмся логистикой. Мы сделаем так, чтобы в тот день для них — для нас — всё закончилось и чтобы восстановление началось сразу после этого. — А Хетти? — спросила я, не сводя глаз с Элеоноры. — Она всегда была стойкой, но это публичная конфронтация, а она всего лишь студентка. Как она держится? Элеонора замолчала, её лицо стало серьёзнее, а взгляд потемнел от беспокойства. — Она напугана. Я увидела это, когда Ада вошла в комнату. Я видела, как изменились её глаза, когда она увидела восковую печать Министерства, — в них был неподдельный ужас. Я знаю Хетти. Она справляется с трудностями, с головой погружаясь в работу. Она ещё больше понизила голос, в котором зазвучала особая, личная тревога. — Это значит, что она будет держать всё в себе, сосредоточившись на экзаменах и вечеринке, пока в конце концов не сломается под тяжестью эмоций. Я делаю всё, что могу, чтобы поддержать её и быть рядом, но при этом стараюсь не переступать черту. Она мне очень дорога, Геката, но мы не... мы не такие, как вы с Холли. До всего этого у нас не было серьёзных отношений. И... и даже сейчас их нет.   Элеонора взяла перо — этот едва заметный жест говорил о том, что она готова вернуться к привычному занятию, но в воздухе всё ещё витала интимность признания. — Девятнадцатого мы обе должны будем сохранять спокойствие. Я разберусь с Хетти, а ты — с Холли. Мы их прикроем, дадим показания, а потом все пойдём домой. Я кивнула — план был ясен. Эмоциональная составляющая была не менее важна, чем юридическая, а личная уязвимость Элеоноры только повышала ставки. Мы не подведём их на этот раз.

***

Наконец‑то этот долгий и утомительный день подошёл к концу. Последние ученики вышли из Большого зала, и я, к счастью, освободилась от всех профессиональных обязанностей. Я вошла в свою комнату, и как только за мной закрылась дверь, с моих плеч свалился груз экзаменов, проверки работ и страха перед Министерством. Холли уже была там, свернувшись калачиком на диване. Для максимального комфорта она сменила рубашку и брюки на свою обычную просторную футболку и шорты. Она была полностью погружена в книгу, которую держала в руках, и свет от камина мягко освещал её лицо. Это зрелище мгновенно взбодрило меня. Я подошла к камину и бросила верхнюю мантию на стул. — Как прошёл экзамен? — спросила я уже более мягким тоном, без той строгости, с которой вела занятия весь день. Холли опустила книгу и улыбнулась — искренней, непринуждённой улыбкой, в которой не было ни страха, ни боли. — Кажется, всё прошло хорошо, — сказала она, сладко потягиваясь. — Я просто рада, что с первым экзаменом покончено. Честно говоря, самое приятное во всём этом дне — осознание, что мне не придётся сталкиваться с ними ещё сорок восемь часов. Она похлопала по подушке рядом с собой, приглашая меня присоединиться к ней и согреться. Второго приглашения мне не потребовалось. Я подошла к дивану, сбросив с себя груз профессиональных забот. Какое‑то время я просто стояла и наслаждалась видом Холли, которая расслабленно читала. Я едва заметно взмахнула рукой, и строгие чёрные одежды, в которых я провела весь день, исчезли, сменившись прохладной, приятной на ощупь шёлковой ночной рубашкой. Я села рядом с ней, и Холли тут же отложила книгу. Она ухмыльнулась, явно довольная тем, как быстро всё изменилось. Я закатила глаза, этот жест позволяла себе только тогда, когда она заставляла меня забыть о требованиях, связанных с моим положением. — Не начинай, Холли, — сказала я. Она просто усмехнулась и наклонилась ближе. — Но я серьёзно, — шептала она с нежностью и искренностью в глазах. — Ты такая красивая. Даже когда выглядишь так, будто замышляешь свержение всего Министерства магии. Знакомое тепло разлилось по груди, легко прогоняя дневную усталость. Я взяла её за руку и переплела наши пальцы. — Лесть вам везде поможет, мисс Дрейвен, — пошутила я низким голосом. — А теперь расскажите, что вам нужно выучить к следующему экзамену, иначе этот вечер обернётся совсем другим наказанием. Её взгляд, всё ещё затуманенный после близости, внезапно заблестел. Она легонько подтолкнула меня. — Кстати, о наказаниях, — начала она с лукавой ноткой в голосе. — Разве кто‑то не говорил, что я должна понести наказание? То самое, которое ты мне обещала, когда я приду в себя? Я позволила себе медленно ухмыльнуться. Сжала её руку, признавая, что она в долгу передо мной, и восхищаясь её дерзостью. — Ах да, — пробормотала я, понизив голос. — Это наказание. Серьёзное, строгое дисциплинарное взыскание за неподчинение и игнорирование медицинских предписаний. Я скользнула взглядом по её свободной футболке и снова посмотрела на неё, задержавшись на её лице. — Не волнуйтесь, мисс Дрейвен, — подтвердила я, не сводя с неё глаз. — Этот долг не забыт. Просто его погашение отложено до окончания ваших экзаменов — и, возможно, до тех пор, пока мы не переедем в коттедж. В конце концов, для надлежащего наказания нужны уединение, достаточно времени и полная гарантия, что вас не прервут недовольные чиновники Министерства или третьекурсники, запускающие фейерверки в коридоре. Холли встретилась со мной взглядом, в котором читались вызов и нежность. — Как жаль, — прошептала она, и в её голосе прозвучал недвусмысленный намёк. Я прекрасно понимала, что она имеет в виду. Мы не были близки уже несколько недель. После нападения я отстранилась, охваченная страхом причинить ей ещё больше боли, физической или эмоциональной. Этот период интенсивного восстановления, хоть и был необходим, закончился. Она поправилась, она была здесь и смотрела на меня так, что по коже под шелковым халатом пробежали мурашки. Нас разделяли только мои собственные страхи. Я повернулась к ней всем телом, откинулась на спинку дивана и отбросила все попытки притворяться, что ничего не происходит. Я протянула руку и нежно обхватила её щёку, большим пальцем коснувшись нежной кожи под глазом. Я наклонилась и впилась в её губы с отчаянной жадностью. Поцелуй не был нежным — это было решительно и всепоглощающе. Холли мгновенно ответила, её руки взметнулись вверх и схватили меня за шелковый халат на плечах, притягивая к себе. Первоначальное напряжение сменилось необходимостью. Я прервала поцелуй ровно настолько, чтобы сделать шаг вперёд. Холли легко подалась вперёд, позволив мне уложить её на мягкие подушки дивана. Я навалилась на неё всем весом, прижимаясь своим телом, словно якорь. Тонкая ткань её свободной футболки и шорт была почти незаметной преградой. Я почувствовала, как её игривость сменилась искренним желанием. Я просунула руку под край её шорт и сразу же нащупала нежную, тёплую кожу обнажённого бедра. Крепко обхватила её рукой, притянула к себе и прижала так, что между нами не осталось ни сантиметра свободного пространства. Поцелуй стал более страстным, медленным и настойчивым. Я почувствовала, как её мышцы, которые вчера были напряжены из-за пережитого кошмара, расслабились от удовольствия и облегчения. Моё тело начало действовать само по себе. Рука скользнула по её спине, обхватила затылок, чтобы она ещё больше запрокинула голову, требуя большего. Дыхание Холли участилось, стало прерывистым и быстрым. По мере того как поцелуй становился всё более страстным, из её груди вырывались тихие, полные желания стоны, и эти звуки — такие откровенные, такие настоящие — заглушали все отголоски Министерства и суда. Здесь не было места страху, была только осязаемая, неоспоримая реальность нашей любви. Тихий, сдавленный стон Холли стал для меня облегчением, но по-настоящему я потеряла контроль, когда она прошептала, едва дыша: — Геката... Моё имя, произнесённое у моих губ, было подобно электрическому разряду — внезапному, яростному всплеску возбуждения, который пронзил всё моё тело, прогоняя остатки усталости и страха. Это была не студентка, а моё будущее, моя партнёрша, требующая моего полного внимания. Я прервала страстный поцелуй и стала нежно и торопливо целовать Холли в подбородок и нежную кожу на шее. От перемены в моём поведении она снова вздохнула, и я почувствовала, как её пальцы крепко сжали мои волосы на затылке. Я прошептала ей на ухо, ощущая тепло её кожи. — Ты моя, Холли. Ты здесь о мной. Мы в безопасности. Я хотела, чтобы эти слова успокоили её, убедили ту часть её сознания, которая всё ещё боялась, что её бросят, даже несмотря на то, что моё тело было полностью поглощено настоящим моментом. Я снова прильнула к её губам, уже не требуя, а просто нуждаясь в этом — в последнем, окончательном заверении, что мир за пределами этой комнаты может подождать. Мои руки скользнули под свободную ткань её футболки в поисках тепла её обнажённой кожи. Все мои чувства были сосредоточены на ней. Нежный звук её прерывистого дыхания, то, как её тело инстинктивно прижималось ко мне, и сильный аромат её кожи — смесь запаха дыма и чистого, свежего запаха её волос — затмили все остальные мысли. Я углубила поцелуй, наслаждаясь медленной, неторопливой близостью, которой нам так не хватало в последние недели. Мои пальцы нашли край её шорт и потянули, желая большего контакта. Она помогла мне, её движения были нетерпеливыми и неуклюжими. Я прервала поцелуй и прижалась лбом к её лбу, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Они были тёмными, в них плескалось удовольствие и абсолютное доверие, которое пронзило меня насквозь. — Ты моя, любовь моя, — прошептала я, и в моём голосе слышалось обещание. Потребность избавиться от последних преград была взаимной и безотлагательной. Мы прервали поцелуй только для того, чтобы снять с себя остатки одежды, действуя с одинаковой отчаянной решимостью. Мои пальцы слегка путались в подоле просторной рубашки Холли, а её руки ловко расстёгивали мой шёлковый халат. Мы не позволяли себе отстраняться друг от друга больше чем на мгновение, заменяя каждый сброшенный лоскут ткани новым прикосновением — поцелуем, касанием, прикосновением кожи к коже. Тишину нарушали лишь тихие звуки скользящей ткани и наше учащённое дыхание. Когда с нас слетела последняя одежда и мы наконец остались обнажёнными, я позволила себе окинуть её быстрым взглядом — прекрасную, исцелившуюся реальность её тела, полностью и без остатка. Я перенесла вес тела, плавно оттолкнулась от дивана и придвинулась к ней, нависая над её ногами. Ограниченное пространство дивана внезапно стало препятствием для моих намерений. Взмахом руки я произнесла короткое безмолвное заклинание. Элегантный двухместный бархатный диван тут же расширился и удлинился, превратившись в роскошный просторный шезлонг, на котором нам было достаточно места. Глаза Холли заблестели, и она весело рассмеялась, довольная тем, что мне удалось так легко использовать мощную магию. Я начала покрывать поцелуями с приоткрытыми губами гладкую, тёплую кожу её живота и груди. Моё дыхание, обычно такое сдержанное, было жарким и прерывистым, и я чувствовала, как от этого интимного прикосновения по её телу пробегает лёгкая восхитительная дрожь. Я двигалась медленно, размеренно, заставляя себя наслаждаться текстурой, теплом и абсолютной свободой момента. Я ощущала, как в ответ на прикосновения моего языка по её коже пробегают крошечные мурашки. Я поднималась всё выше, пока не добралась до нежного изгиба её груди. Я не торопилась, нежно исследуя её языком и губами. Нежная кожа была невероятно чувствительной, и то, как затвердели её соски от моего прикосновения, вызвало во мне яростное собственническое желание. Я двигалась медленно, лаская, пробуя на вкус и нежно покусывая, наслаждаясь её прерывистым дыханием — резким, сладостным вздохом, который говорил о нарастающем возбуждении. Моя рука, лежавшая на её бедре, ощущала нарастающее напряжение в её мышцах, контрастировавшее с полным расслаблением её сознания. Я ненадолго подняла голову и увидела, что она откинулась на бархатные подушки, зажмурилась и полностью отдалась моменту. Здесь она была в безопасности. Я оторвалась от её груди и медленно двинулась дальше, прокладывая дорожку из поцелуев с приоткрытыми губами и нежных покусываний вниз по грудине, рёбрам и плоскому животу. Контраст между моим прохладным дыханием и жаром её кожи был очевиден по тому, как она резко вдохнула. Я двигалась с сосредоточенной страстью, оставляя за собой тёплый влажный след, от которого она извивалась подо мной. Я продолжала неторопливо двигаться, целуя и покусывая нежную кожу на внутренней стороне её бедер. Мне нравилось ощущать её гладкую, упругую кожу под своими губами. По мере того как я продвигалась, во мне разгоралась борьба: с одной стороны, мне хотелось оставить свой след, заявить о себе, физически стереть из памяти всех, кто когда-либо причинял ей боль, — с другой — я не хотела этого делать. Я откинулась назад и крепко поцеловала её в нежную внутреннюю поверхность бедра. Я усилила нажим, прижимаясь губами к нежной коже. Холли дернулась и зашипела — резкий непроизвольный звук, в котором слышалась то ли боль, то ли удивление, — но она не пыталась меня остановить. Она поняла, что я задумала. Сильное всасывание должно было оставить глубокий, заметный синяк — личное, осязаемое напоминание, которое только я могла видеть и исцелить. Это было абсолютное, внутреннее доказательство того, что я спасла её и она в безопасности. Спустя долгое мгновение я ослабила хватку, и моё тёплое дыхание коснулось нежной кожи. Засос уже начал темнеть, приобретая лиловый оттенок. Я подняла глаза. Холли смотрела на меня открытыми глазами, в которых светились понимание и готовность сдаться. Я переключила внимание, и мои губы и язык, оставив в покое её бедро, спустились ниже. Я устроилась между её ног, и меня окутал жар и мускусный аромат её желания. Этот мягкий, мгновенно узнаваемый запах был знакомым, пьянящим сочетанием, и я издала низкий, животный стон — звук глубокого сожаления о тех неделях, когда отказывала себе в этом неповторимом вкусе. Я начала двигаться размеренно, сосредоточенно, нежно и в то же время настойчиво. Мой язык нашёл свою цель, нежно коснувшись её клитора, отчего Холли резко вдохнула. Я не сбавляла темп, не была агрессивна, но действовала уверенно, наращивая давление, пока не почувствовала, как её бедра дёрнулись подо мной. Затем я углубила исследование, ритмично погружая язык в её лоно. Реакция не заставила себя ждать. Холли резко выгнулась, её руки взметнулись к подушкам, а из груди вырвался долгий, прерывистый стон, наполнивший тихую комнату. Она обхватила мою голову ногами, притягивая меня ближе, отчаянно стремясь к разрядке, которую так долго откладывала. Всё моё существо было сосредоточено на этом звуке, на этом движении, на том, чтобы весь её мир сузился до меня одной. Стоны Холли были для меня сигналом к действию. Я снова прильнула языком к её клитору, не сбавляя требовательного, сосредоточенного ритма. Её вкус пьянил — это был глубоко личный аромат желания и облегчения, которого я жаждала неделями. Пока мой рот продолжал свою нежную, сосредоточенную работу, моя рука задвигалась, а пальцы, скользкие и влажные, скользнули внутрь неё. С отточенным мастерством я ввела в неё два пальца. Ощущение было мгновенным и ошеломляющим. Холли резко, сдавленно ахнула, её бёдра инстинктивно приподнялись навстречу давлению. Я чувствовала её внутренний жар и тугое, мгновенное сопротивление её желания. Я начала двигать пальцами — медленно, в глубоком ритме, — а мой язык продолжал оказывать на неё точное, неумолимое давление. Это сочетание оказалось невероятно эффективным. Холли начала по-настоящему стонать, звуки вырывались из её груди, они были грубыми и безудержными. Её тело напряглось, она вжалась в диван, а руками вцепилась в бархатные подушки. Напряжение, которое так тщательно нагнеталось и так яростно отрицалось в течение нескольких недель, достигло предела. Я сразу это почувствовала: едва заметная, отчаянная одышка, внезапное резкое напряжение во всём теле. Мои пальцы, проникшие глубоко в её лоно, нашли нужную точку. В то же время мой рот не сдавался, продолжая свой настойчивый ритм. Она не могла справиться с нахлынувшими ощущениями. Холли громко и прерывисто ахнула, её спина резко выгнулась, и она оторвалась от дивана. Руки, сжимавшие подушки, взметнулись вверх, пальцы сжались в тугие, беспомощные кулаки. Всё её тело охватила быстрая череда интенсивных сокращений — наступила финальная, завершающая разрядка. Звук, вырвавшийся из её груди, был не стоном, а глубоким, гортанным криком полного освобождения. Я продолжала ласкать её, пока не утихли последние спазмы, ощущая жар и чудесную хаотичную дрожь под своими руками и губами. Я медленно отстранилась, вынула пальцы и оторвала голову от её внутренней стороны бедра. Я снова прижалась к ней, уткнувшись лицом в грудь. Я ощущала, как её сердце бешено колотится у моего уха. Я приподнялась на локте и посмотрела на неё. Её тело было покрыто испариной, грудь всё ещё вздымалась от легкой дрожи, но её лицо — её лицо было совершенно, восхитительно пустым, без страха. Она выглядела измученной, полностью удовлетворённой и умиротворённой. Издав глубокий гортанный стон удовлетворения, я подняла пальцы ко рту. На мгновение я замерла, наслаждаясь ощущением, а затем медленно, нарочито облизала пальцы. Вкус был подтверждением: чистый, сладкий и победный. Я позволила себе едва заметную довольную ухмылку, признавая личную победу над мрачными воспоминаниями, которые преследовали её во сне. — Видишь? — прошептала я хриплым от волнения голосом. — Сегодня больше никаких кошмаров. Только это. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Она ничего не сказала, но слабо подняла руку и провела пальцами по моей челюсти — этот жест благодарности был сильнее любого словесного признания.