You are the Heart

Успокоить Одиннадцать удаётся не сразу. Её возвращают в спальню и Уилл идёт за остальными. Последним приходит Джонатан, приводя с собой доктора Оуэнса, который суетится с кардиомониторами и новой версией «аквариумной» шапочки для отслеживания мозговой активности. Одиннадцать вяло подчиняется, уставившись в пустоту. Глаза покрасневшие с тёмными кругами. Оуэнс заставляет её съесть немного конфет, чтобы поднять уровень сахара и снова уходит, строго наказав всей компании присматривать за ней и немедленно звать его при любых изменениях. Майк не отходит от её кровати. Он опирается плечом на Уилла, позволяя тому поддерживать себя. Уилл готов поспорить, что Майк даже не осознаёт, что делает это, но всё равно слегка подаётся навстречу прикосновению. Они возвращают её к реальности медленно, по очереди. Стив, Нэнси и Робин перебрасываются шуточками о том, можно ли считать «Аэроплан!» шедевром кинематографа и цитируют реплики так, будто смотрели его десятки раз. — Ты ведь не можешь быть серьёзным! — Я совершенно серьёзен… и не называйте меня Ширли! — кричит Стив. Джонатан тем временем тихо возится с радио в углу, пока не находит станцию с мягкой, успокаивающей музыкой и аккуратно настраивает громкость так, чтобы она ненавязчиво заполняла комнату. Проходит несколько минут, прежде чем все осознают, что именно он сделал, но напряжение словно растворяется в воздухе. Первой это замечает Нэнси, смеющаяся над очередной репликой Стива. Она подходит к Джонатану, каблуки звонко стучат по полу и обнимает его за талию. Стив наблюдает за этим с непроницаемым выражением лица, пока Робин не толкает его локтем и не отпускает новую шутку. К тому моменту, как она заканчивает (и Стив окончательно проигрывает битву киноцитат), на щеках Оди появляется лёгкий румянец. Майк ненадолго уходит, чтобы заварить для Одиннадцать её любимый чай (Уилл подсказывает, где стоит нужная коробка, и следит, чтобы Майк не полез в шкаф с вафлями Eggo). Пока его нет, Уилл садится рядом с Оди. Осторожно он снимает со стены с наклейками сосновые иголки и вкладывает их ей в ладонь. Одиннадцать подносит их к носу и глубоко вдыхает, снова и снова. Когда она смотрит на него, её глаза блестят от слёз, но взгляд уже сосредоточенный, ясный. — Спасибо, — говорит она и тянется к его руке. Её пальцы тёплые. Как Уилл может винить Майка за то, что тот любит её? Как он может желать чего-то, что разбило бы сердце этой невероятно смелой, израненной девочки? Часы Casio на его запястье издают сигнал, пугая их обоих. У него внутри всё обрывается: уже шесть вечера? Дневного света осталось меньше часа. Если поторопиться, Уилл и Дастин ещё успеют добраться домой до темноты. — Иди, — с сонной улыбкой говорит Одиннадцать. — Иди. Со мной всё будет хорошо. Майк, вернувшись, ни за что не соглашается оставить Оди, он решает устроиться на раскладушке в соседнем кабинете, в той самой комнате, где ему уже доводилось ночевать пару раз за последние две недели. Нэнси и Джонатан едут обратно к Уилерам одни, а Стив и Робин подсаживаются к ним до тех пор, пока не выезжают из леса. Все предлагают подвезти Дастина и Уилла, но это не по пути, да и в машине и без того тесно. Мама Дастина гостит у подруги в одном из домов на окраине Хокинса. Адрес недалеко от дома Байерсов, так что решают: сначала Уилл проводит Дастина, а последние десять минут пути пройдёт один. — Значит, вдвоём, мучачо, — Дастин закидывает руку Уиллу на плечи и Уилл подаётся к нему, чувствуя, как из груди вырывается искренний смех. Они уходят от комплекса пешком, листья хрустят под ногами. Лес вокруг будто поёт — шелест листвы, лёгкое покачивание ветвей. Дневная жара спала, а недавний дождь немного вымыл из воздуха запах серы. Дастин без умолку болтает, поддевая носком камешек и перекатывая его по тропинке лёгкими, подпрыгивающими шагами. До адреса с записки мамы Дастина они добираются без всяких приключений. Домик оказывается милым — аккуратным, небольшим, с огоньком на крыльце, который мерцает, словно звезда в чистом вечернем небе. Дастин как раз заканчивает уморительный монолог о том, как Сьюзи использует теории Павлова, чтобы заставить своих братьев и сестёр приносить ей перекусы, он так хихикает сам над собой, что едва не портит кульминацию. Сердце Уилла переполняется тёплой нежностью к этому умному, нелепо-смешному и удивительно открытому мальчишке , их собственному Пиппину Туку(Перегрин Тук из «Властелин колец»), всегда готовому поделиться едой, смехом или песней, чтобы сделать день светлее. — Спасибо, — вдруг говорит он, немного смущаясь. — За что? — Дастин останавливается и широко улыбается ему, продолжая перекатывать камешек с ноги на ногу. — За то, что проводил меня. И что остался со мной. Ты ведь мог и не делать этого. — Ну конечно, должен, — говорит Дастин на ходу, вприпрыжку. — Мы теперь все как бы по парам, но я могу взять это на себя, потому что Сьюзи сейчас в другом штате, и… потому что без меня у тебя никого бы не было. Слова обрушиваются на Уилла, словно удар кувалды в грудь. Повисает тягостная пауза, и глаза Дастина расширяются от ужаса. — Нет! Эм… я не это имел в виду! Не так! У тебя не «никого», я просто неправильно сказал! Чёрт, чёрт, чёрт, Уилл — ты в порядке? Уилл? Я не хотел так сказать. — Всё нормально, — отвечает Уилл. Это не так. — Ты… ты прав. Спасибо. — Чёрт, Уилл, тебе не за что благодарить меня за то, что я твой друг! — Ладно. Прости. — Уилл, я… — Дастин выглядит совершенно раздавленным. Он неловко тянет руку к Уиллу, будто хочет обнять или хотя бы коснуться его плеча, но в этот момент их резко вырывает из тишины голос из дома. — Да-а-аасти! Дасти, это ты? На пороге стоит его мама в своих самых кричащих легинсах с леопардовым принтом. Заметив их, она дружелюбно машет рукой. Дастин кривится. — Это моя мама, — говорит он, хотя и так всё ясно. — Уилл, я правда хотел ска-… — Дасти, давай скорее! Джанет приготовила нам отличный мясной рулет! — Иду! — кричит Дастин в ответ, в голосе звенит раздражение. Он снова смотрит на Уилла. — Я… давай поговорим завтра, ладно? В школе. Я не это имел в виду, Уилл, правда, совсем не это. — Я знаю. — Ладно. — Дастин не глуп и знает Уилла слишком хорошо, чтобы полностью ему поверить, но выбора у него нет. — Завтра. Я всё исправлю, обещаю. Он срывается с места и бежит по дорожке, так часто оглядываясь, что мама снова кричит ему поторопиться. Она почти силой заводит его в дом, всё ещё рассуждая о мясном рулете, и дверь захлопывается за ними. Уилл заставляет себя выждать ещё несколько секунд и только потом позволяет маске соскользнуть с лица. Глаза жгут ,ну конечно, как же иначе; он по-прежнему слишком легко плачет. По-прежнему слишком остро всё чувствует. «Чувствительный», — говорит мама. Отец подбирал слова куда менее мягкие. Уилл идёт по дороге в сторону дома. Над головой небо из персикового становится серым, солнце давно исчезло за деревьями. Усталость накрывает его, словно грозовая туча. Он спотыкается и останавливается, взгляд цепляется за тёмный зелёный разрез между двумя домами. Позади привычный пригород: знакомые улицы, освещённые тротуары, множество дверей, в которые можно постучать, если что-то случится. Впереди же, в узком проходе между домами, начинается тропа обратно в лес. Точнее — обратно в Лихолесье. Тонкие сосны тянутся к небу, как сломанные спицы велосипедных колёс, как царапины от ногтей в фильмах ужасов на внутренней стороне крышки гроба. Ниже, одна сплошная тень, мягкая, густая, чёрная и манящая. Уилл делает шаг в её сторону  и замирает. Не после темноты. Он обещал маме. Уилл покачивается на месте, разрываясь между решениями. Он поворачивает к дому, но в голове снова звучит голос Дастина — острый, как лезвие: Ну конечно должен… потому что без меня у тебя бы никого не было. Если он вернётся сейчас, эти слова пойдут за ним следом. Они будут преследовать его всю ночь, оседая под кожей, как ядовитые споры Изнанки. Уилл расправляет плечи и шагает в лес.

***

Едва добравшись до кромки леса, Уилл срывается на бег, но очень скоро силы начинают его подводить: ноги дрожат, ступни сбиваются, пульс гулко колот показать в ушах. Он никогда не умел бегать, никогда не был спортсменом. Будь он другим — тогда, много лет назад, он бы убежал от демогоргона. Эта мысль вышибает из него остатки воздуха. Уилл останавливается, заваливается боком на ствол дерева и жадно ловит дыхание. Город уже далеко позади, вокруг густая, бархатная темнота. Он вдыхает холод, влагу, землю и тень. Когда он шёл с Дастином, вечер был тёплым и мягким. Теперь же его дыхание клубится перед лицом, словно призрачный спутник. Он продолжает идти, не задумываясь о том, куда несут его ноги. Ночь окончательно вступает в свои права, сначала начинается мелкая морось, затем дождь. Время и пространство словно смазываются, складываются одно в другое и, подняв голову, Уилл с абсурдным удивлением понимает, что находится неподалёку от Озера Влюблённых. Путь должен был занять часы, но Casio показывает, что прошло едва ли тридцать минут. Он постукивает по часам и хмурится: может, они сломались — дождь явно не идёт им на пользу. К озеру ведёт длинный пологий спуск, и Уилл следует по нему, даже не принимая осознанного решения. Сквозь деревья мерцает вода, она кипит чёрным и багровым от грязи и лоз, но очертания всё равно невозможно не узнать. Когда он выходит к берегу, до него доносится шипение дождя, соприкасающегося с раскалённой трещиной, рассекающей озеро надвое. Уилл подходит к самой кромке и вглядывается в бездну. Краски ослепительно ярки. Он точно знает, как изобразил бы их на бумаге: охра, сердолик и янтарь, переходящие в циан, индиго и оловянный серый и дальше, в чёрноту. От разлома идёт жар, он обжигает щёки и сушит широко раскрытые глаза, как в детстве, когда стоишь слишком близко к костру. Уилл вдыхает этот воздух, смешивая дым и пламя с ночной тьмой леса. Он чуть приподнимает руки, разворачивая ладони к огню. Это похоже и на закат, и на взгляд, устремлённый прямо в Ад. Почему здесь так хорошо стоять? Почему боль в груди отступает, утекая, словно грязная вода по течению так, как никогда не произошло бы на тихой, безопасной улочке или рядом с друзьями? Он знает, что должен уйти, но не может заставить себя отвернуться. Вместо этого он идёт вдоль линии озера, сворачивая на узкую оленью тропу, вьющуюся по самому краю берега. Промокшие ботинки хрустят и ломают ковёр из опавших листьев. Их так много, что лес кажется почти осенним. В темноте Уилл не видит того, что знает наверняка: листья чёрные, пепельные, первые жертвы медленного наступления гниения, которое дюйм за дюймом подбирается всё дальше вглубь. Из мрака вырастает ещё один знакомый силуэт — хижина Рифера Рика. Невероятно, но оба строения всё ещё стоят. Они присели у кромки озера, словно две жабы, наполовину нужник, наполовину развалина, на три четверти скрытые слоями дыма, пыли и чуждого миру мусора. Уилл проходит мимо основного здания и спускается к лодочному сараю — тому самому месту, где когда-то прятался от всего мира мальчик по имени Эдди. Толку от этого оказалось немного. Воздух здесь наполнен неснегом из Изнанки. Он собирается в безмолвные сугробы так, должно быть, оседал пепел над руинами Помпей. Он ложится на крышу сарая и дверной косяк, как снег и тем же безвоздушным, зеленоватым образом, что и плесень в старых домах, липнет к горлу и носу. На двери намотана цепь с замком, но стоит подойти ближе и становится ясно, что кто-то перепилил цепь, превратив её в пустую формальность. Уилл подозревает, что это была шайка Джордана тогда, когда они изображали из себя линчевателей и разыскивали Эдди. Он осторожно разматывает цепь и заходит внутрь, не забыв прикрыть дверь за собой. Он слишком хорошо осознаёт, что может наблюдать за ним из леса. Хижина словно смыкается вокруг, гася красное пламя разломов, как туча закрывает солнце. Уилл глубоко вдыхает. Он не должен был бы видеть здесь ничего и всё же видит, пусть это скорее ощущение, чем зрительный образ. Он впитывает покатый потолок, старые сети и рыбацкие снасти, забитые пылью паутины давно исчезнувших пауков. Здесь тесно, тихо и захламлено, и всё же — каким-то образом это место сейчас кажется ему более похожим на дом, чем его собственный дом мог бы быть этим вечером. Что бы это ни значило. Уилл на ощупь пробирается через хижину. Он чувствует-видит куртку, переброшенную через заброшенный верстак, подхватывает её по дороге и накидывает на плечи. Тело должно бы радоваться теплу, нуждаться в нём, но вместо этого оно ощущается как жар, как болезнь. Смутно он позволяет куртке соскользнуть на пол. — Какого хрена, чувак?! Свет вырывается будто из ниоткуда, заливая хижину. Уилл вскрикивает и отшатывается, врезаясь в верстак, только он и спасает его от падения. Уилл судорожно шарит за спиной, хватает что‑то похожее на стамеску и тычет ею в темноту.  Он не видит. Он не видит! — Эй-эй-эй-эй-эй! Полегче, чувак! Спокойно! — голос мужской и совсем близко. Уилл снова тычет инструментом в его сторону, воображая всевозможные ужасы, подбирающиеся из мрака. — Не подходи! — визжит он. — Не подходи, у меня оружие! Следует вежливая пауза, а потом голос осторожно спрашивает: — Э-э… ты собираешься убить меня строительным уровнем? — Я… что? — ослепляющие пятна наконец рассеиваются. Уилл моргает, как сова, осознаёт, что держит в руках и жар стыда заливает шею. — Чёрт. Он хватает что-то другое — торцевой ключ, сойдёт и снова выставляет его перед собой. — Держись от меня подальше! — Расслабься, я понял намёк. Обладатель голоса постепенно проступает из темноты. Это парень, точнее, почти мужчина, всего на несколько лет старше Уилла. Он высокий, широкоплечий, и от этого Уиллу на мгновение становится не по себе, слишком уж напоминает качков из шайки Джордана. Но потом он замечает свободную футболку с логотипом группы и боксеры, а также длинные, рыжеватые волосы, собранные в короткий низкий хвост. Куртка, которую Уилл уронил на пол, плотный деним, весь в нашивках ручной работы. Значит, она его. — Я не собираюсь причинять тебе вред. — Тебе стоило бы больше переживать о том, что могу сделать тебе я, — настаивает Уилл. К чести парня, тот не смеётся. Вместо этого, с такой же медлительностью, с какой наездник пытается усмирить дикую кобылу, он протягивает руку. — Я — Адам, — говорит он. Уилл не берёт руку. — Уилл, — отвечает он, а потом внутренне ругает себя. Наверное, ему не стоило называть своё настоящее имя. В Хокинсе все друг друга знают. Но он всегда был ужасным лжецом. Что ещё он мог сказать? «Майк»? Ещё хуже.  — Что ты здесь делаешь? — Сплю, — говорит Адам, указывая на свободную одежду, а затем на груду за спиной. Детали постепенно выныривают из тьмы: спальник, гнездо из брезента, открытая пачка сигарет и зажигалка, пара джинсов, накинутая на стул. — А ты? — Я… я просто гулял, — выболтал Уилл. — Странное место для сна. — А для прогулки оно тоже странное, — прислоняется Адам к стопке ящиков, изучая Уилла. — Хочешь сигарету? Уилл вздрагивает. — Нет. — Пиво? — Мне шестнадцать. — Ага. — Ещё короткая пауза. Адам тянется к куртке, одной рукой делая жест «спокойно», словно Уилл держит оружие, а не разрекламированная открывалку для бутылок. Медленно он достаёт что-то тонкое и белое из кармана. Уилл моргает — это шоколадный батончик Musketeers. — …Конфета? Уилл застыл. Адам ждёт. Несколько секунд тянутся. Да к чёрту. Уилл кивает.