You are the Heart

Уилл простудился из-за дождя — конечно же, именно так и произошло. Когда он возвращается домой, на часах уже одиннадцать ночи, он промок до нитки, а мама была в ярости. Она набрасывается на него ещё до того, как он успевает дойти до крыльца, волосы растрёпаны, глаза сверкают. Она то прижимает его к себе, то отталкивает. В углу на стуле сидит Хоппер, молчаливый и напряжённый. Он тоже очень переживал, но знает, что с этим разберётся Джойс. Джойс кричит на него без передышки полчаса. Он был невнимателен. Он был безрассуден. Он предал её доверие. Ему никогда больше не разрешат выходить без присмотра, пока ему не исполнится тридцать. При всём, что происходит, Уилл не уверен, что доживёт до тридцати. Он говорит об этом вслух и это только делает всё ещё хуже. Его выгоняют в комнату  и скидывая одежду за закрытой дверью, он слышит, как гнев матери трескается, превращаясь в слёзы.  Голос Хоппера — глубокий и спокойный, и Уилл понимает, что он держит её, удерживает на земле, помогает вернуться в их кровать. Живот сжимается от вины, но к тому времени жар уже поднимается и вскоре бред поглощает всё. Теперь это следующий день и он лежит под тремя одеялами, всё ещё дрожа. Потолок над головой пятнистый и будто движется, будто пульсирует. Солнце пронзает комнату, отбрасывает яркие брызги на стену, стекающие по обоям, как свежий желток. В доме больше никого нет. Все на работе, а их номера аккуратно записаны на листочках у телефона, если он понадобится. Всё, что ему нужно — позвонить. Уилл стонет и вытаскивает руку из-под одеял, откидывая липкие, влажные пряди волос с лба. Вдруг ему становится жарко. Очень жарко, словно в разгаре лета. В последний раз, когда было так жарко, Компания отправилась на озеро купаться, таща с собой сумки с размятыми бутербродами, кремом от солнца и тёплой водой, пахнущей пластиком из бутылок. Они нашли тенистое местечко, разложили полотенца и ринулись в воду. Уилл, возившийся с обувью, задержался достаточно, чтобы увидеть, как Майк врывается в воду головой вперёд и тут же выныривает за глотком воздуха. На солнце его кожа казалась прозрачной, тело — стройным и угловатым. Он выглядел словно эфирное существо, эльф или принц из сказочного мира. Когда он встряхнул волосы, капли разлетелись, как осколки алмаза и Уилл почувствовал, что сам тоже хочет рассыпаться на части. В последний раз, когда было так жарко, Уилл ехал домой на велосипеде в хвосте, стараясь смотреть куда угодно, только не на Майка, всё ещё без футболки, и на то, как мышцы его спины напрягались при подъёме в горку. В последний раз, когда было так жарко, Уилл возвращался в пустой дом, точно такой же, как сейчас. В голове всплывали образы, жаркие и тревожные, точно так же. Он залез в эту же постель, бросил одежду на пол, лёг точно так же, руки горели под одеялами, и… и… Уилл сжимает глаза и хватает подушку, зажимая её на лице.  «Прекрати…» — стонет он. «Прекрати, прекрати, прекрати». Но бесполезно.  Конечности кажутся свинцовыми и он всё же бросает подушку через комнату и спотыкаясь выходит в коридор. Он добирается до кухни, немного шатаясь, проводя пальцами по знакомым узорам обоев. Внутри черепа катится комок раскалённого угля, с каждым шагом обжигая изнутри. Льда нет, но он открывает кран на самой холодной струе и наполняет стакан. Он недооценивает глоток и стакан звонко ударяет по зубам. Он морщится и проглатывает всё, задерживая болезненный пузырь воздуха в лёгких. Когда он заканчивает, задыхается, как умирающий, пальцы дрожат, уцепившись за край кухонной стойки. В свою комнату он не может вернуться, поэтому идёт в гостиную и падает на диван. Диван новый и качественный, гораздо дороже, чем им следовало бы найти в Гудвил. Всё, что понадобилось — сгоревшая наполовину часть города, чтобы такая мебель появилась в продаже. Кто бы мог подумать. Уилл развалился на подушках, застыв так на несколько минут, пот прилипал к его футболке, обтягивая тело. Воздух стоял удушающе неподвижный, тягучий, словно сироп, когда он делал вдох. Он задумался о телевизоре, просто чтобы отвлечься, но мысль о том, чтобы добавить шум к этой атаке на чувства, казалась сущим адом. Он безнадежно оглядывал комнату, в поисках окна, которое можно было бы открыть, или кондиционера, о существовании которого он почему-то не подозревал, чтобы наконец включить его. Что-то привлекло его взгляд в дальнем углу: сосновый книжный шкаф, а на предпоследней полке бутылка с алкоголем. Он прищурился, пытаясь разглядеть этикетку: Old Grand-Dad.  Виски, значит. Должно быть, это Хоппера. После Лонни его мама больше не позволяла держать в доме крепкий алкоголь. Уилл моргнул и уже стоит перед полкой. Еще одно моргание и рука обхватила горлышко бутылки. Стекло было прозрачным и теплым. Жидкость внутри напоминала карамель, сладкую и липкую, как ту, что используют для яблок в карамели на Хэллоуин. Как бы это на вкус? Солнечный блик скользнул по изгибам бутылки — острый, соблазнительный. Он отщелкнул пробку и вдохнул. Запах был как кислота для батарей и чистящее средство для духовки. Его стошнило бы от такого. Следовало бы вернуть бутылку на место. Мама как-то говорила, что алкоголь превращал Лонни в другого человека.  Неужели так будет и с ним? Мысль не казалась уж такой уж плохой. Уилл поднёс бутылку ко рту, собрался с духом и сделал глоток. Это было хуже, чем кислота. Он закашлялся, встряхнулся, и снова сделал глоток. Еще один. И еще. И еще. Когда глотать стало невозможно, он шатаясь вернулся на диван и закрыл глаза. Комната закружилась, казалось, что он в лифте, который несется слишком быстро вверх. Уилл отпустился на этой волне, представляя, что мчится сквозь самый фантастический небоскреб, выше и выше, в облака.  Он летит на Олимп. В Облачный город.  Он снова в радужном космическом корабле, который рисовал в детстве, и собирается довести его до Криптона. «Неплохо», — подумал Уилл. Раньше он чувствовал боль и грусть, но сейчас их здесь нет. Он слишком кружится от головокружения, чтобы тревожиться об этом. …Подождите. Что? Он слишком кружится, чтобы тревожиться об этом. Да! Уилл фыркнул, как же это глупо. Сегодня он глупый. Глупый и головокружительный. Глупоздительный. Забавно. Он откидывается на диван, всё ещё посмеиваясь, раскинув конечности. Поднимает руку над головой и наблюдает, как его пальцы играют с солнечным светом. Танцуют. Свободны. Вот что это ощущение, думает он. Свобода. Внезапный порыв ясности пронзает его, подбрасывая на ноги. «Надо это нарисовать», — думает он. «Надо нарисовать это чувство». Уилл кружится, раскинув руки, босиком, запрокинув голову, пока его рука не стукнулась о дверной косяк. С небольшим трудом он добирается до своей комнаты, расставляет карандаши и бумагу. На пути попадались какие-то вещи, теперь, возможно, они лежат на полу, но это не страшно. Может, им там нравится. Всё будет в порядке. На этот раз это не ложь — сказать, что всё будет в порядке. Правда? Мысль заставляет его нахмуриться, и он отбрасывает её. Никаких размышлений. Цвета. Ему нужны цвета. Какие цвета он хочет? Все любимые. Шафран. Ириска. Песчаник. Изумруд. Омела. Мох. Он оживляет лес на странице, добавляя неожиданные брызги лазури, морской пены и лазурита, оттеняя богатство намёками на бордовый, ореховый и можжевеловый. Если это лес, значит, там должны быть и стволы деревьев, верно? Ветви, тянущиеся вверх, корни, закручивающиеся в землю, густота, тишина. Что‑то мелькает на краю его зрения. Он замирает, оборачивается, но там ничего нет. Может, это птица пролетела мимо окна, оставив лишь тень. Какого цвета может быть тень? Более глубокого, да. Жжёная охра. Соболь. Умбра. Эбен. Он берёт карандаши и принимается за работу, вплетая эти оттенки в общий узор, соединяя их, словно притоки реки, словно… словно… И только тогда он понимает, что сделал. Карандаш выпадает из его руки. По шее и предплечьям Уилла пробегают мурашки. Он хочет отпрянуть, но не может: тело застывает, конечности не слушаются, взгляд прикован к чёрному центру рисунка — к спиральным щупальцам, к безглазому, лишённому души лицу. Он нарисовал Истязателя разума.