You are the Heart

Уилл просыпается с тяжёлым похмельем, весь в холодном поту, окружённый снежными заносами из бумаги. Он лежит на полу своей спальни, неестественно раскинув руки и ноги, болит буквально всё тело. Он моргает, переворачивается на колени, дрожа от холода, пробирающего до костей и от ослепляющей, жгучей боли за глазами. Сама комната — в полном разгроме.  Полки опустели, их содержимое разбросано повсюду. Постеры наполовину содраны со стен, ящики выдвинуты и переполнены неаккуратно скомканной одеждой. Всё это напоминает кадр из криминального сериала, после того, как в доме подозреваемого провели обыск. Как…? Уилл оседает на пятки, растирая лицо, пытаясь вернуть себе хоть какое-то ощущение жизни. Кожа стянутая и сухая, а пение птиц за окном ощущается почти как личное оскорбление. Он моргает и хмурится — даже ковёр содрали, да что за… Он приподнимает край и тут же отдёргивает руку. Под выцветшей, истёртой тканью скрученная паутина следов от ожогов. Они пересекаются повсюду, выжженные в дереве, уходящие гораздо дальше под ковёр, чем он физически мог бы дотянуться. Уилл осторожно проводит пальцем по ближайшей линии, кончик пальца остаётся чёрным. Значит, свежие. Его мутит. …Нет, его правда тошнит. Он почти броском добирается до ванной и исторгает в унитаз всё, что когда-либо ел. Цепляясь за холодный фарфор, он чувствует, как возвращаются воспоминания о прошлой ночи: бесконечная тьма, запах гниения, маслянистая вода, плескавшаяся между пальцами ног… И венец рыжих волос. Слепые глаза. Кричащий рот. ПРОСНИСЬ, УИЛЛ! — Уилл? — мама стучит в дверь, и он вздрагивает. — Уилл, милый, ты в порядке? — Нормально! — огрызается он. — Всё нормально, мам! Иди обратно спать. — Дорогой, сейчас семь утра. Джонатан спрашивает, нужно ли тебя сегодня подбросить в школу. Если тебе нужно остаться дома — это ничего, у меня выходной, я буду рядом, если вдруг понадоблюсь… — Я поеду! — Уилл вскакивает на ноги и плещет водой в лицо, яростно растирая его полотенцем. Мысль провести целый день, изображая нормальность перед мамой, кажется хуже всего, чем может предложить школа, с похмельем или без.   — Буду через десять минут! Он ждёт, пока её шаги не стихнут, затем на ощупь роется в их (довольно пустом) шкафчике с лекарствами, выискивая хоть что-нибудь, похожее на обезболивающее. Глотает три таблетки, приглаживает волосы пальцами и словно зомби, механически умывается и одевается. Привести комнату в приличный вид, безнадёжное дело, так что он просто сгребает самый жуткий хаос за дверь и прижимает ковёр тумбочкой. Бутылку он прячет под кроватью, сам не зная зачем, запихивает стопку рисунков в школьный рюкзак. Мама никогда особо не уважала личное пространство, но другого выхода нет. Он хватает тост, запихивает его в рот. На вкус пыль и пенопласт. Запивает мутным кофе. Во рту ощущение, будто там что-то сдохло, но сейчас не до этого. Когда он садится в машину, Джонатан улыбается ему. Его пальцы отбивают невидимый ритм по рулю. Улыбнуться в ответ легко, в машине Джонатан будто становится более самим собой, чем где-либо ещё. Так же, как в фотолаборатории или в тех будках в музыкальном магазине, где можно надеть наушники и просто раствориться. Он всегда был существом маленьких пространств, углов и тишины. Это не делает его слабым, просто людям нужно чуть больше стараний, чтобы найти те места, где он может опустить защитные стены. Джонатан заводит машину, настраивает радио, ждёт утвердительного кивка Уилла и плавно выруливает с подъездной дорожки.  У поста охраны они обмениваются вежливыми кивками, сегодня там женщина — коренастая, с кислым выражением лица. На ней бейдж, но Уилл слишком рассеян, чтобы прочесть имя. Он смотрит в окно, когда они выезжают на главную дорогу, а в голове теснится всё произошедшее прошлой ночью. Рисунок. Тьма. Макс. Ох, Макс. Ему нужно рассказать Майку. Или Оди. Или кому-нибудь из них.  Слова Дастина, сказанные прошлой ночью, внезапно вспыхивают в памяти острой болью, но он отталкивает их. Да, было больно, но сейчас это не главное.  Главное — Макс. Если только это не был просто сон? Пьяный, глупый сон? У тебя нет никаких способностей. Почему они вообще должны тебе верить? Чужой голос, не совсем его собственный, насмешливо шипит у самого уха. На мгновение ему даже кажется, что он чувствует тёплое дыхание на щеке, но, обернувшись, он видит лишь пустоту. — Ну что ж, первый день школы, — говорит Джонатан, разрывая поток мыслей Уилла. — Нервничаешь?Чувствую себя так, будто снова везу тебя в детский сад, только теперь я за рулём, а не держу тебя за руку на заднем сиденье. — Ты не держал меня за руку, — вяло возражает Уилл. — Продолжай себя в этом убеждать, — Джонатан дарит ему ещё одну из своих тихих улыбок, полных тепла. Он колеблется, затем спрашивает: — Эй… ты правда в порядке? Ну, по-настоящему? — Да, конечно. Всё нормально, — Уилл ненавидит, что слова ничего не значат, что брат всё равно видит его насквозь. Джонатан наклоняется и легонько толкает его кулаком в плечо — жест, полный нежности. — Всё будет хорошо, понял? Это всё тот же Хокинс: те же ребята, та же школа, те же уроки. Будто ты и не уезжал. К тому же Майк, Лукас и Дастин будут рядом, чтобы убедиться, что ты… — Джонатан, — перебивает Уилл и ненавидит себя за резкость, прозвучавшую в голосе. Но она есть. Джонатан останавливается, удивлённый. — Да? — Можно мы просто… сегодня не будем разговаривать? — А. Ну да, конечно. — Ему больно и Уилл это знает. Но минуты идут, Уилл молчит и он чувствует, как брат отстраняется. К тому моменту, когда они подъезжают к школе, Джонатан уже осторожно свернулся обратно в свою раковину. Прощальная улыбка, которой он одаривает Уилла, не доходит до глаз. Уилл захлопывает дверь сильнее, чем хотел бы, но вернуть это назад уже невозможно. С Джонатаном всё стало каким-то странным с той ночи у морозильника с пиццей. Удивительно, как нечто такое искреннее и поддерживающее могло лишь усугубить ситуацию, но… они подошли слишком близко к запретной теме, так и не назвав её вслух и это почему-то сделало Уилла ещё более напряжённым. Мысль о том, что Джонатан что-то знает, но непонятно сколько именно, о ком именно и как вообще он до этого дошёл… пугает. Заставляет задуматься, достаточно ли хорошо он это скрывал. Или скрывал ли вообще. Он опаздывает на классный час на пять минут, но учительнице, похоже, всё равно. Она говорит что-то о том, чтобы освоиться, о том, как много им всем пришлось пережить, о том, что можно выйти или поговорить с ней, если вдруг станет тяжело. Все послушно кивают. Никто не произносит ни слова. В классе слишком много пустых парт — сколько из них осталось после тех, кто уехал из Хокинса, а сколько принадлежали тем, кто погиб, не успев повзрослеть? Уилл зябко передёргивается, теребя край распечатанного расписания. Никого из остальных в этом классе нет, но следующим уроком будет английский с Майком, потом математика с Лукасом и Дастином. К середине утра они все узнают про сон или видение и тогда кто-нибудь придумает план. Следующие двадцать одну с половиной минуту тянутся мучительно медленно. С первым же звонком Уилл буквально вылетает из класса, по пути заглядывая к шкафчику, чтобы оставить пару книг. Когда он открывает дверцу, оттуда выпадает записка. На ней — его имя, написанное характерным почерком Майка. Сердце Уилла подпрыгивает. Он кладёт книги и прислоняется к шкафчикам, чтобы никто не увидел содержимое. Осторожно разворачивает листок.

«Завтра (вторник) не приду — нужно быть с Оди. Сможешь принести мне конспекты по англ.?

Надеюсь, тебе лучше.

Майк.»

Уилл медленно выдыхает, аккуратно складывает записку и с такой силой засовывает её обратно в шкафчик, что книги с глухим стуком бьются о заднюю стенку.   Чёрт, какой же он жалкий. Английский проходит как в тумане. Что-то про греческую мифологию, что-то про список литературы, который Уилл даже в глаза не видел, не то что начал читать. Он прилежно всё записывает, стараясь не обращать внимания на резкие, навязчивые подёргивания в кончиках пальцев, руку так и тянет начать рисовать что-нибудь другое, что-нибудь более тёмное. После урока он идёт в туалет и выблёвывает тост и кофе. Моя руки, он вдруг понимает, что ведёт себя как полный идиот. У него нет времени на уроки — ему нужна настоящая помощь. Дастин и Лукас заняли для него место между собой в конце класса и все трое приходят рано — это плюс. Они замечают дикое выражение в его глазах ещё до того, как он успевает сесть. — Эй, Уилл, — начинает Дастин, — я правда хотел извиниться за вчерашн… — Это не важно, Дастин. Я понимаю. — Уиллу сейчас не до того, чтобы вскрывать эту рану. — Мне нужно вам кое-что сказать. Вчера ночью я напился и … — Подожди, ты напился? — Лукас хмурится. Он слишком хорошо знает, как в семье Байерсов обстоят дела с алкоголем. — Это не важно. Важно то, что когда я… когда это случилось, я начал рисовать, и… я нарисовал Истезателя разума и каким-то образом он втянул меня в рисунок. Я видел Пустоту, такую же, про какую нам рассказывала Оди. И там была Макс. Она была ранена… сильно. Ей нужна наша помощь. К концу он задыхается, за последние недели он не говорил с ними так много ни разу. Он тревожно переводит взгляд с одного на другого, ожидая, что кто-то вмешается, заполнит тишину. И только потом замечает, как хмурится Лукас. — Тебе приснился пьяный кошмар про Макс, — говорит Лукас. Голос ровный, низкий, опасно спокойный. Уилл смотрит на него. Лукас злится, но почему он злится?  — И ты что, вдруг понял, что она важна? Что ей «очень плохо»? Да неужели, Уилл. — Лукас… — Это не ты был с ней. Каждый день. — Лукас продолжает, не давая ему вставить ни слова. — Я видел гипс, синяки, слышал, что говорят про её глаза и про то, сможет ли она вообще ходить, когда очнётся. Если очнётся. А ты что? напился, а потом пришёл сюда с великим откровением, что с Макс всё плохо? — Он резко отодвигает стул, закидывая сумку на плечо. Класс почти полный, на них смотрят, но никого это по-настоящему не волнует.  — Нехорошо, чувак, — выплёвывает Лукас. — Совсем, мать твою, нехорошо. Он вылетает из класса. Дастин замирает рядом с Уиллом, словно зажатый между ними. Уилл знает, к кому тот на самом деле хочет побежать и понимает, что единственное, что удерживает Дастина на месте, это вчерашние слова, сказанные Уиллу. В каждой четвёрке есть две пары. У них так было с самого начала: Майк и Уилл, Дастин и Лукас. Одна из этих пар всё ещё цела. Без меня у тебя никого не останется. — Иди, — говорит Уилл. — Ему ты сейчас нужнее. — Но… — Дастин. Всё в порядке. — И он правда так считает. — Я, пожалуй, просто поеду домой. — Это… может быть, и к лучшему. — Губы Дастина кривятся. — Увидимся скоро, да? Дай знать по рации, когда будешь дома. — Дам. — Может быть. Уилл ждёт ещё минут десять после того, как Дастин уходит и урок окончательно входит в колею, а потом просит учительницу отпустить его по болезни. Та бросает один взгляд на его пепельное лицо и тёмные круги под глазами и не задаёт вопросов. Уилл получает пропуск в медкабинет, но идёт дальше, прямиком через парадные двери, мимо велосипедов и через спортивные поля. Он игнорирует дорогу обратно в город и сворачивает в другую сторону к лесу и лаборатории Хокинса. Он давно не пересекал Хокинс вот так, особенно пешком и без велосипеда, поэтому сильно недооценивает, насколько далеко на самом деле находится лаборатория. Он на мгновение подумывает вернуться и одолжить велосипед у кого-нибудь из ребят, но вспоминает, что знает код только от замка Лукаса… а сегодня он и так слишком паршиво обошёлся с Лукасом. Он идёт час. Потом ещё один. На пятке уже набилась мозоль, под привычными двумя слоями рубашек он весь взмок. Он не смеет ни замедлиться, ни даже остановиться, чтобы попить воды. Вдруг потеряет тропу или уснёт и очнётся уже ночью. Какая бы безумная сила ни жила в нём сейчас, он знает: темнота сделает её только сильнее.  Если он доберётся до лаборатории днём, у него ещё может быть шанс. А может, и нет? В памяти всплывает скептическое лицо Лукаса. Может, это и правда был просто пьяный, глупый сон. Но он не ощущался как сон. Кошмары у Уилла бывали и раньше — лихорадочные сны, галлюцинации и, черт возьми, даже жуткие «новременные воспоминания» Истезателя разума. И если уж на то пошло, это было ближе именно к последнему. В том, что он видел, была глубинная неправильность, слишком тёмная, чтобы исходить только от него самого. Вот почему ему нужно было в лабораторию. У них же есть оборудование, правда? Чтобы изучить его. И у них есть Оди — единственная, кто действительно способен отличить видение от вымысла. Что чувствовала Оди, когда впервые вошла в Пустоту? Он поговорит с ней, решает Уилл. Она даст ответы. И Майк будет там. Уилл ускоряет шаг. Ему всё равно, что Майк будет целиком поглощён Оди, что это будет больно и он снова почувствует себя невидимым. Сейчас ему просто необходимо оказаться с Майком в одной комнате. Ему нужно увидеть, как Майк расправляет плечи, сжимает кулаки и готов сражаться за всё, что любит. Ему нужен Майк — худой, взъерошенный, упрямо надёжный, по-настоящему героический Майк, чтобы поверить, однажды всё действительно будет хорошо. К лаборатории он добирается вскоре после полудня — пыльный и потный после долгого пути через лес. Охранники на посту напрягаются, затем узнают его и передают сообщение по рации. В вестибюле его встречает доктор Оуэнс: круглое лицо серьёзно, почти мрачно. — Разве ты не должен быть в школе? — спрашивает он. — У меня было видение. Одно из немногих, что облегчало работу с Оуэнсом, когда Уилл был младше, ни один из них не умел вести светские разговоры. К его облегчению, Оуэнс не выглядит ни ошеломлённым, ни скептичным. Вместо этого он окидывает Уилла внимательным, расчётливым взглядом и кивает. — Нам потребуется провести ряд тестов, — говорит он. — Эти видения… был ли каким-то выходом? Уилл едва не смеётся. Конечно, Оуэнс. Умудриться спросить «ты случайно не сделал по-одинновски и не прорвал дыру между измерениями?» так, будто это вопрос из переписного листа. — Эм… у меня есть рисунки? — он пожимает плечами, стаскивает рюкзак и достаёт их, протягивая Оуэнсу целой стопкой. Тот, однако, не берёт бумаги. — Продолжим внутри, — говорит он. — Идём за мной. Он ведёт Уилла в конференц-зал с низким потолком, пропахший застоявшимся кофе и вчерашними пончиками. В центре стоит большой стол и Уилл раскладывает на нём свои рисунки. Это первый раз, когда он разглядывает их по-настоящему и они… странные. Впрочем, это само по себе не удивляет. Раньше он рисовал чёткие ответвления. Теперь же узоры тоньше — чёрные, извивающиеся. И вдруг его словно бьёт током, они выглядят в точности как паутины под ковром в его комнате. Один лист отличается от остальных. Уилл медленно вынимает его из стопки и поднимает, чтобы Оуэнс тоже увидел. В центре — маленькая фигура в небесно-голубой куртке, с длинными медно-рыжими волосами. — Это Макс, — говорит Уилл. Имя застревает в горле. Оуэнс коротко хмыкает, давая понять, что понял и нахмурившись, перекладывает несколько листов. — А остальное… это ещё одна карта? — Возможно, — Уилл прикусывает губу, пробегая глазами по страницам исписанных каракулей. — Я был… не совсем в себе, когда это рисовал. — Пьян? — уточняет Оуэнс и, когда Уилл уже собирается возразить, добавляет: — Я не вчера родился, сынок. И запах чувствую за милю. — Это был виски, — признаётся Уилл, чувствуя, как горят щёки. — Вы… не скажете моей маме? — Я свяжусь с миссис Байерс и сообщу ей все существенные причины, по которым ты здесь находишься, — твёрдо говорит Оуэнс. — …Но не думаю, что умалчивание этой конкретной детали кому-то навредит. В его глазах мелькает крошечная искорка. Почти отцовская. Уилл понятия не имеет, что сделать со своим лицом. — Эм… спасибо. — Не за что, — Оуэнс уже отворачивается, его рука замирает над лабиринтом рисунков. — Нам нужно их проанализировать, — продолжает он. — Попробовать сопоставить с исходной точкой. Хорошая новость, у меня много данных по топографии Хокинса со времён твоего контакта с Векной. Плохая — Хокинс теперь выглядит немного иначе, чем тогда. Уилл криво усмехается. — Начните с Озера Влюблённых, — говорит он. — Там есть разлом и вода. Мне кажется… это сочетание что-то значит. Оуэнс снова просто кивает. — Мюррей Бауман уже проводит кое-какие исследования в том районе. Ты не возражаешь, если я поделюсь с ним этими рисунками? — Конечно. — И к вечеру мы проведём для тебя сеанс в резервуаре. А ещё подготовим комнаты, где ты сможешь переночевать. Нам просто нужно немного времени на подготовку. — В резервуаре? — Уилл об этом не думал. — В новом NINA? Зачем мне туда? — Если ты действительно получил доступ к Пустоте и столкнулся с мисс Мэйфилд, — отвечает Оуэнс, — значит, ты обращался к тому же источнику силы, что и Одиннадцать. И на данный момент у тебя это выходит даже успешнее. Мысль о том, что его вообще можно сравнивать с Оди, не говоря уже о том, что он якобы «успешнее», пугает до дрожи.  Уилл торопливо сдаёт назад: — Мы не можем знать этого наверняка. Это мог быть просто глупый сон. Я не такой, как Оди , я не… у меня нет способностей. Я могу ошибаться. Скорее всего, я и ошибаюсь. Он обрывает себя на полуслове. Оуэнс кладёт руку ему на плечо, чуть выше локтя. Ладонь большая, тёплая. Когда их взгляды встречаются, взгляд Оуэнса спокоен и твёрд. — Мы пытаемся найти Векну, Уилл, — мягко говорит он. — И будем использовать все возможные пути, потому что, пока Одиннадцать не восстановится, разведка — самое мощное оружие, которое у нас есть для подготовки к решающему удару. — Да, сэр, — Уилл сглатывает. В воображении вспыхивает тошнотворный образ: Векна скрывается прямо под их ногами, а его бесчисленные лозы медленно расползаются сквозь землю. Уилл вздрагивает и Оуэнс убирает руку.  — Можно мне увидеться с Майком и Оди? До того, как меня поместят в резервуар. — Не вижу причин отказывать. Нам понадобится около часа, чтобы всё подготовить. Ты знаешь, где их найти? По затылку Уилла пробегает холодок. Он кивает. — Они в её квартире. Он выходит из кабинета и почти бегом идёт по коридорам лаборатории. Вдруг он чувствует себя совсем маленьким — словно ребёнок, ищущий, в чьи объятия можно броситься. Ты обращаешься к тому же источнику силы, что и Одиннадцать, — сказал Оуэнс. Это не может быть правдой. …Может? У самой двери в комнаты Оди он замедляется, тихо стучит и осторожно заходит. Оди часто любит дремать между сеансами в резервуаре и «работой разумом», и он не хочет её разбудить. В общей комнате пусто, хотя на столе в кухонной зоне остались следы обеда. Две тарелки. Два стакана. Надкусанная вафля «Eggos». Майк. Дверь в спальню Оди приоткрыта на каких-то три дюйма.