You are the Heart

— Уилл? — говорит Одиннадцать, касаясь ладонью поверхности воды. — Уилл. Время вышло. Уилл открывает глаза и тьма исчезает, но это не та тьма. Это тьма бессонницы, тревоги и реальности, а не потусторонняя пустота. Он позволяет Оди помочь ему выбраться из бассейна. Его тело и разум ослаблены долгими часами изолированного, подвешенного существования. Это уже четвёртый сеанс в камере, по меньшей мере восьмой час попыток и он не почувствовал даже намёка. Оди не нужно спрашивать, получилось ли, она чувствует это. Своими настоящими, реальными силами. Теми, что действительно существуют. — Мы можем попробовать снова завтра, — говорит она, но Уилл уже качает головой. — Прошло два дня. Если бы что-то должно было случиться, оно бы уже случилось. — Не обязательно. У меня это заняло много времени. — Но ты задолго до этого могла поднимать вещи силой мысли и валить людей с ног. Уилл вытирается полотенцем, стараясь, чтобы в голосе не прорвалась резкость.  Да, он разочарован, но не в ней. Оди добрая и внимательная, красивая и смелая.  Это он всё портит. По дороге из лаборатории они встречают доктора Оуэнса. В руках у него планшет, он явно снова куда-то спешит. После третьей неудачной попытки Уилла он перестал наблюдать за сеансами. — Есть успехи? — спрашивает он, хотя по их лицам уже всё понимает. — Ничего, — отвечает Уилл, потому что не может вынести, если это скажет Оди. — Я перепробовал всё, что советовала Оди и вы тоже. Ничего не работает. Я думаю… думаю, мне стоит остановиться. Оуэнс кивает. То, что он даже не пытается возразить, оставляет в Уилле ещё большую пустоту. — Боюсь, у меня есть ещё плохие новости от мистера Баумана, — говорит он. — Он тоже исчерпал все возможности анализа узоров и топографии ваших рисунков. В них нет ничего, что указывало бы, где может находиться мисс Мэйфилд. — Хорошо. Уилл кивает, впиваясь зубами в губу, чтобы удержать фокус. — Хорошо. Спасибо, что пытались. Вы все. Он смотрит на Оди и, чёрт возьми, зрение начинает плыть. Она так органично смотрится здесь: спокойная, уверенная, с силой, которая буквально струится сквозь неё, настолько явной, что он чувствует её даже через стены. О чём он вообще думал, пытаясь быть как она, идти её путём? Неужели всё это было иллюзией?  Самообманом? — Джейн, — говорит доктор Оуэнс. — Ты не могла бы оставить нас на минуту? Одиннадцать смотрит на Уилла, ища разрешения. Он кивает. Уходя, она мягко касается его руки. — Заглянешь ко мне потом? — Конечно. Уилл ждёт, пока она уйдёт, потом отворачивается от Оуэнса, резко втягивает носом воздух и вытирает лицо. Когда он снова оборачивается, в глазах Оуэнса — сочувствие. И это почти хуже всего. — Боюсь, у нас действительно больше нет путей для дальнейших поисков, Уилл, — говорит он. — Ты поступил правильно, обратившись к нам и рассказав о своём опыте, но… нам придётся допустить, что это было именно тем, чем казалось. Сном. Уилл знает, что он прав. Он сам говорил это Оди всего несколько минут назад. Но слова всё равно бьют больно. Значит, правда проста: Уилл Байерс решил, что он особенный, напился, словил галлюцинации и впустую потратил время всех вокруг. Он прощается с Оуэнсом и идёт в свою комнату. Обещание Оди он сдержит позже, когда возьмёт себя в руки. Первым делом он хочет избавиться от лабораторной одежды, чтобы меньше чувствовать себя провалившимся экспериментом. Уилл высыпает вещи из сумки и берёт две рубашки, одну под другую. Надевает первую, затем джинсы. Начинает застёгивать вторую  и замирает, поймав своё отражение в зеркале. Кто это? Уилл стоит, глядя на тусклую клетчатую рубашку, криво подстриженные волосы, потёртые, обтрепанные джинсы и тёмные круги под глазами. Он не знает этого человека. Вернее, не знает, когда стал им. Почему он вообще носит две рубашки? Он делает это уже месяцы. Всегда слоями, застёгнутыми почти до горла, прячась от мира по кусочкам. Сегодня утром он думал, что это Джонатан редко высовывается из своей скорлупы. Правда в том, что Уилл хуже. Он живёт в ней постоянно. Утомительно, правда? Шёпот возвращается, шелковистый, у самого уха. Всегда скрываться. Всегда бежать. Всегда пытаться слиться с теми, кто никогда не выходил за пределы Света. Дверь за спиной распахивается и с резким хлопком захлопывается. Уилл вздрагивает и оборачивается. — Вот ты где, — говорит Майк. — О. Привет! — Уилл поспешно натягивает улыбку, но она меркнет, когда он видит, как у Майка сдвинуты брови, как напряжена его поза. — Что случилось? — Что случилось? — повторяет Майк. И он не встревожен. Он в ярости. Он стремительно приближается и хотя между ними ещё остаётся несколько шагов, Уилл чувствует, как его буквально прижимают к стене.  Рот пересыхает, паника пронзает тело. Что он сделал? Что он сделал? — Прости, — начинает он, но Майк уже не слушает. — Я только что говорил с Дастином и Лукасом. Почему, чёрт возьми, ты не сказал мне, что остаёшься здесь и пользуешься камерой? — Что? Я думал, Оди… — Оди даже не сказала, что ты вообще пришёл! И ты ничем не лучше, потому что тоже молчал! Из-за тебя Оди почти три дня не заходила в камеру искать Макс, все уступали место тебе! Почему ты мне не сказал? И почему ты вообще напился до бреда? Это же опасно, Уилл! Ты что, пытался специально вызвать видение? Хотел тоже быть особенным? Понимание обрушивается мгновенно. Кровь в жилах Уилла сначала леденеет, а потом обжигающе вскипает. — Подожди… ты думаешь, я пытаюсь перетянуть внимание с Оди? — А разве нет? — Нет, Майк! Ты вообще слышишь себя? — Это не безумие, когда ты постоянно подвергаешь себя опасности! — Майк хватает его за плечи, трясёт. — У тебя нет её сил, ты не супергерой, ты просто… ты, это ты, и ты можешь пострадать! — Но любой из нас может… — Нет! — Майк снова трясёт его. — Ты не понимаешь! Ты — не Оди! Ты — не она! Тебе нельзя так рисковать, но ты просто не можешь держаться в стороне, да? Не можешь просто остаться дома и быть в безопасности. Найти тебя должно было помочь. Изгнать из тебя Истезателя Разумм должно было помочь. Калифорния должна была помочь, но ты всё равно здесь! Почему? Почему ты не можешь просто где-нибудь остаться и быть в безопасности? Голос Майка срывается. Он замолкает. Мир снова фокусируется и показывает невозможное. Майк всё ещё держит Уилла, сжимая до побелевших костяшек. Он немного выше и Уиллу приходится смотреть на него снизу вверх. Когда они успели так сблизиться? Одна рука Майка лежит на его плече, другая обхватывает основание шеи. Большой палец слегка касается кожи под ухом — почти ласка. Уилл делает ещё один вдох, боясь забыть, как дышать. Верхняя губа Майка чуть полнее нижней, с мучительно знакомым изгибом луком Купидона, который терзал Уилла годами. С такого расстояния невозможно не смотреть на приоткрытые губы, на тёплый воздух между ними. Пульс гремит в ушах. — Майк… — говорит Уилл, беспомощно. Всё его тело дрожит. Кажется, он умирает. Он наклоняется… И в тот же миг Майк резко отдёргивается. Делает шаг назад, потом ещё три, словно его ударили, словно близость к Уиллу причиняет боль. — Чёрт… прости, — говорит Майк, всхлипывая и грубо вытирая глаза рукавом. — Я не хотел всё это. Просто… я на нервах из-за Оди, Макс и… всего. Чёрт. Не хотел разреветься тут, как чёртов пидор. — Что? — Я сказал, что не хотел плакать и… — Плакать как кто? — голос Уилла повышается. — Я не… — Ты сказал “как пидор”, Майк. Горячая желчь поднимается в горле. — Как чёртов пидор. — Ну… — Майк запинается. — Это просто… мой отец так говорит. — И Трой Уолш. И Джеймс Данте. И Анджела с Джейсоном в Калифорнии. И Лонни. Уилл сжимает кулаки и смотрит Майку в глаза, не моргая, хотя они жгут, а по щекам катятся горячие слёзы. Тот короткий миг нежности раскрыл его полностью и теперь больше нечем защищаться. — Они говорят эти слова и сотни похожих — мне. Мне. Они говорили их мне снова и снова, ещё до того, как я вообще понял, что это значит. Чтобы сказать, что я неправильный. Сломанный. Ошибка. И знаешь что, Майк? До года назад мне было всё равно. Знаешь почему? Потому что у меня был ты. У меня была вся наша компания, но особенно ты. Помнишь, что я говорил тебе в фургоне? Когда ты другой, ты чувствуешь себя ошибкой. А ты, Майк, заставляешь людей чувствовать, что они вовсе не ошибка. Таких, как я. — Уилл, о чём ты…? — брови Майка приподняты от боли и растерянности, руки смягчаются. Он не понимает. После всего. После стольких лет. Он всё ещё, чёрт возьми, не понимает. Желчь обжигает изнутри, разливаясь по крови, жжёт и жжёт, пока телу больше некуда это вместить. От Уилла расходится жар, клубящиеся волны ярости, чёрный хаос. Свет над головой мигает. Вокруг становится темнее. Уилл не пытается понять почему. Он видит только Майка. — Уилл… — Майк пятится, ударяется о угол и едва не падает. Пальцы скользят по стене. — Уилл, что? Уилл, остановись! Ты же не… — Но я — да! — кричит Уилл, надвигаясь. — Я — пидор, Майк! Я всегда им был и всегда буду и я не могу это изменить, и ты не можешь это остановить! И знаешь почему? Потому что ты — причина, по которой я это понял. Почему я так в этом уверен. Почему я не могу убежать от этого ни на секунду. Я — пидор, и ты даже не представляешь, сколько я… сколько я прожил всю свою чёртову жизнь, просто… Чёрт. А ты стоишь и говоришь это, будто это ничего не значит. Будто я ничего не значу. Тьма пульсирует, обретает клыки и когти. Она обвивает Уилла, удерживает его, насыщается болью, текущей из самых костей. Майк снова тянется к нему, всё ещё пытается говорить, всё ещё пытается быть героем, но Уилла здесь уже почти нет. Он видит Майка, как актёра на экране, как фигурку внизу с огромной высоты. Пальцы Майка касаются его голени, пытаются удержать, вернуть. Он всё ещё пытается вмешаться. Не подходи ко мне. Голос его и не его одновременно. Ярость принадлежит Уиллу, но она больше, сильнее, многорукая и темнее греха. Он — дым и адское пламя, расплавленная, жгучая ярость. Он защищает человеческого Уилла от того, кто причиняет боль. Причиняет так много боли. — Уилл, пожалуйста… Человеческий враг тот, кто ранит, теперь на полу. Он мокрый от слёз, он ползёт. Он напуган. Он слаб. Так слаб, что его можно убить одним быстрым, сладким щелчком. НЕТ. Человеческий воля борется. Он хочет пощадить того, кто причинил ему боль. Тень не понимает, но именно человеческий Уилл был обижен, значит, ему и решать. На этот раз. Тень будет защищать его. Она унесёт его отсюда в безопасное, тёмное место. Домой. Где-то глубоко внутри Уилл чувствует, как его ноги отрываются от пола, а стены комнаты растворяются. Он застывший, но мир несётся вокруг с ослепительной скоростью. Запах хвои, мокрых листьев, свежей земли и старой крови.  Он везде и нигде и затем его нет. Тени поглощают его целиком.