You are the Heart

Как и прежде, Майк замирает в дверном проёме и на его лице — тень смятения. Как и прежде, Уилл натягивает улыбку и готовится к удару. — О, привет, — говорит он. — Поймал. Я как раз собирался переодеться и потом выйти к вам, ре… Майк преодолевает расстояние между ними тремя быстрыми шагами и притягивает Уилла к себе для объятия. Уилл не может сопротивляться — он просто тает. Прижимается лицом к плечу Майка, вдыхает знакомый запах его кожи, волос, одежды. Наслаждается тем, как идеально сходятся их тела так, как могут сходиться только они, словно две половины, наконец ставшие целым. Они вместе неловко заходят внутрь, дверь захлопывается за их спинами. Майк не отпускает его и Уилл обнимает в ответ так же крепко. Ему это нужно, как дождь после долгого, бесплодного лета, как спасательный круг в штормящем море. Никогда не будет человека, которого он хотел бы так, как Майка, и любил бы так, как любит Майка. Боже… как же он любит Майка. Дыхание Уилла срывается и вдруг он снова плачет, слёзы пропитывают плечо куртки Майка. Он пытается отстраниться, всего на миг, чтобы вытереть глаза, чтобы увидеть лицо Майка, но Майк лишь крепче сжимает его. — Нет, — говорит он. — Нет, ещё рано. — Майк… — Пожалуйста, Уилл. Живот Уилла сводит, когда Майк вздрагивает от рыдания и прижимает его ещё сильнее, уткнувшись губами в его волосы. — Ты жив, — выдыхает он. — Я так счастлив, что ты жив. Ты в безопасности. Ты здесь. Уилл обнимает его мягче, одной рукой медленно поглаживая спину. — Я здесь, — тихо говорит он. — Со мной всё хорошо. Майк, я в порядке. — Чёрт… Я думал, что потерял тебя. Правда думал, что потерял. На этот раз — навсегда. — Ты никогда меня не потеряешь, Майк. Обещаю. — Нет. — Майк резко качает головой, как ребёнок. — Ты не можешь обещать. Ты не знаешь. Он буквально наваливается на Уилла, будто забывая, как стоять. — Мы можем поговорить? Пожалуйста. Я не выдержу, если мы не поговорим. Уилл подводит их к ближайшему мягкому месту — это оказывается его кровать. Они садятся рядом, слегка касаясь плечами. Майк проводит рукавом по лицу. Уилл пытается унять головокружение. Тишина окутывает их. И наконец она кажется достаточно безопасной. — Остальные ещё не спят? — спрашивает Уилл. Майк кивает. — Да. Смотрят фильм. Дастин устроил марафон, а Стив принёс пиццу. Думаю, у нас есть час, прежде чем они заметят, что я пропал. Он замолкает. — Можно я… побуду здесь? Немного? — Эм… конечно? Уилл выпрямляется, думая, не придвинуть ли стул, но… Майк хватает его за руку. — Не надо, — говорит он. — Просто… оставайся здесь. Прямо здесь. Со мной. Ладно? Как раньше. Уилл сдаётся. — Ладно. Майк укладывает его рядом. Его прикосновения почти невесомы, он разглаживает рукава Уилла, тянет за манжеты, осторожно поправляет их позы, чтобы они лежали близко, но не слишком.  Он смотрит на Уилла с такой сосредоточенностью, словно уговаривает пугливую лошадь не сорваться с места, словно не понимает, как сильно Уилл ждал этого мгновения и на что был бы готов, лишь бы оно длилось вечно. Наконец они замирают — их тела, как зеркальные скобки, головы на одной подушке. Кровать стоит у стены, Майк лежит с краю, словно щит между Уиллом и дверью. Уилл невольно сворачивается в этом ощущении защищённости, одновременно знакомом и новом. — Эй, Уилл? — спустя время говорит Майк. — Мм? — Вафли или панкейки? — Майк поднимает руку: пальцы вместе — панкейки, врозь — вафли. Уилл смеётся. — Ты серьёзно? Мы не делали так со второго класса. — Смертельно серьёзно, — глаза Майка блестят в полумраке. — Вафли, Уилл Байерс, или панкейки? — Вафли. — Уилл слегка задевает пальцы Майка и от этого прикосновения по телу пробегает ток до самых кончиков пальцев ног. — Всегда вафли. В глазах Майка появляется невозможная мягкость, когда он переплетает их пальцы — свою правую руку с левой рукой Уилла.  Уилл не уверен, кто сжимает первым, но они держатся крепко. Он думает, собирается ли Майк уснуть так, как они засыпали раньше на ночёвках, когда ещё помещались на одной кровати. Если Майк уснёт, Уилл не будет против. Но он знает, что сам не уснёт. Происходит нечто драгоценное и он не собирается терять ни секунды. Но Майк не засыпает. Он придвигается ближе и его большой палец медленно описывает круги по костяшкам пальцев Уилла. По рукам Уилла бегут мурашки. Он…? Они…? Их лбы соприкасаются и мир сжимается до пространства между ними. Уилл может пересчитать каждую длинную тёмную ресницу Майка. Чувствует его дыхание у своих губ. Закрывает глаза, загадывая желание. — Помнишь тот Новый год? — говорит Майк. — Что? — Новый год. Года четыре назад, наверное. — Майк улыбается, глаза закрыты. — Мы решили встретить его в моём старом домике на дереве, который папа снес через три месяца, потому что он был «опасен для здоровья». Мы перетащили туда все одеяла из дома, набрали снеков, поменяли батарейки в фонарях и рациях, чтобы слать сигналы Лукасу, и потом вот так вот прижались друг к другу, полностью готовые… Уилл широко улыбается. — И просидели там всего час, потому что ты испугался. Глаза Майка распахиваются в притворном возмущении. — Я не испугался! Это потому что тебе было холодно! Я за тебя переживал! — Да ладно! Ты думал, что у миссис Роджерс во дворе зомби! — Это было из‑за той партии D&D, которую ты провёл! Она была офигенной, но травмировала меня на всю жизнь! — Значит, признаёшь? Ты боялся. — Только если ты признаешь, что это была твоя вина! — Майк тыкает Уилла в грудь. — Ты первый. — Уилл тыкает в ответ, смеясь. — Нет, ты! Они переходят в возню, пока не задыхаются от смеха, с красными лицами. Правая рука Майка всё ещё переплетена с левой рукой Уилла, а свободные руки вцепились друг в друга, где-то между нападением и защитой. Они останавливаются, переводя дыхание, и между ними вырастает маленький пузырёк тишины. Палец Майка рассеянно ведёт по полоскам на футболке Уилла. Уилл смачивает пересохшие губы. Взгляд Майка следует за этим движением. — Ты всегда был смелее меня, — тихо говорит Майк. — Все думали наоборот, потому что я громче, но… именно ты всегда первым называл ложь ложью, или лез на дерево, или стоял до конца, когда Трой вёл себя как мудак. — Это неправда. — Уилл качает головой. — Может, я и делал что‑то из этого, но… никогда без тебя. Это ты научил меня быть смелым. Всё, что я делал, потому что ты был рядом. Я знал, что ты меня защищаешь. — Но сейчас я не могу защитить тебя так. — признаётся Майк, голос у него густой. — Наверное, я идиот, раз мне понадобилось столько времени, чтобы это понять, но… та ночь всё прояснила. — Его рука сжимает свитер Уилла. — Мне было до ужаса страшно, Уилл. Правда. Когда я увидел, как Истязатель разума забирает тебя, я… никогда в жизни не чувствовал себя таким бесполезным. Я не мог дышать. — Но я вернулся, Майк. И со мной всё хорошо. — Я знаю. То есть да, знаю, но… — Майк всхлипывает. — Ты снова остался с этим один. Мы — Партия, мы должны делать это вместе. — Ты говоришь, как будто это партия D&D. Щёки Майка слегка розовеют. — Я подумал, тебе понравится. Уилл улыбается — той маленькой, тайной улыбкой, которую бережёт только для Майка. — Мне нравится. И ты прав: Партия защищает друг друга, но у каждого своя роль. Может, на этот раз я тот, кто делает броски атаки, раз уж я теперь настоящий герой. Он хотел пошутить, но выходит слишком больно. Майк отпускает его свитер и накрывает их сцепленные пальцы обеими руками. — Ты был героем ещё до всего этого, Уилл, — говорит он. — Даже если бы ты никогда не узнал об Изнанке и не видел демогоргона, ты всё равно был бы героем. Это не значит, что ты не крутой сейчас, — торопливо добавляет он, будто Уилл мог бы расстроиться или неверно понять его слова. — Ты был невероятным. Ты даже не колебался. Это было… это было… — он качает головой, взгляд рассеянный, полный восхищения. Плечи Уилла сжимаются — ему неловко. — Это не только я, — признаётся он. — Это Разум… тень. Я просто говорю ему, что делать. Уилл надеется, что Майк не заметит дрожи в его голосе, но тот замечает. — Ты знаешь, что это не так, — говорит Майк. — Ты мог убежать, но ты пошёл в лабораторию, нашёл нас и встретил опасность лицом к лицу. Как тогда, когда Мудрый Уилл мог наложить защиту и спасти себя, но вместо этого кинул огненный шар, чтобы спасти всех. Помнишь? Но… я не хочу, чтобы ты думал, будто должен делать такое, чтобы быть героем. Ты не обязан снова и снова жертвовать собой ради Партии. Ни сейчас, ни когда‑либо. Ты не должен быть кем‑то большим, чем ты есть. Чем всем тем, кем ты являешься. Майк глубоко, судорожно вдыхает. Он из тех редких людей, которые красивы даже когда плачут, его слёзы падают по одной, каждая — как жемчужина. — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Хотел бы я быть… лучше. Защищать тебя лучше. Уилл поднимает свободную руку и едва касается щеки Майка, стирая слезу. Майк. Его Майк. Храбрый паладин в полном доспехе, скрывающем всё, кроме его прекрасного, уязвимого сердца. — Ты всегда будешь нам нужен, Майк, — обещает он. — Всегда. Не важно, что ты делаешь или не делаешь. Кого можешь или не можешь защитить. Тебе не нужно быть кем‑то, кроме самого себя. — Я так скучал по тебе, Уилл, — голос Майка ломается. — Очень. — Я тоже, — шепчет Уилл. — Я тоже. Он осторожно высвобождает руки и притягивает Майка к себе, укладывая его голову под свой подбородок. Уилл глупый и смелый, целует Майка в лоб, туда, где кожа встречается с мягкой линией чёлки. Майк тихо вздыхает у него на груди, расслабляясь, напряжение покидает его тело под руками Уилла. Это просто Майк, думает Уилл. Всегда был только Майк. Они лежат так долго, не совсем спя, но достаточно расслабленные, чтобы минуты уплывали прочь, как листья по течению. — Помнишь, как ты хотел, чтобы я покрасил тебе волосы в красный? — наконец бормочет Уилл, используя воспоминание как повод потянуть за прядь волос Майка.  — Я до сих пор не знаю, где ты достал краску, но ты был так настроен… — Ага, — Майк тихо смеётся в воротник Уилла. — Если бы Нэнси нас не поймала, день школьных фотографий в пятом классе был бы легендарным. Он немного шевелится и Уилл боится, что он отстранится, но нет, наоборот, он устраивается ближе. — Мы столько глупостей натворили, да? Помнишь, как ты клялся, что можешь разговаривать с тем рыжим одноглазым котом за кинотеатром? — Эй, — Уилл снова дразняще дёргает его за локон. — Никаких наездов на мистера МакЭпплбиса, он был лучшим. А как насчёт той недели, когда ты ел только вишнёвый лаффи-таффи(ириска). — В нём есть все нужные питательные вещества, клянусь! — И это, конечно, совершенно не связано с тем, что через пару дней у тебя выпал первый зуб. Раньше всех нас. — Точно! И как Дастин запаниковал, решив, что я могу отдать ему свой, а ты запаниковал, потому что думал, что они никогда не вырастут обратно! — Хватит! — Уилл толкает его. — Это был тот же год, когда мы  пол лета учили Честера приносить палку. — …а он приносил только носки твоей мамы! Да. И когда моя мама свозила нас на пляж, и ты впервые увидел океан и спросил, останавливаются ли волны, когда пляж закрыт. — Мне было шесть! — И ты был очаровательным. — Заткнись, Уилер, — Уилл морщится и закрывает лицо ладонями. Майк пододвигается выше, снова на подушку и осторожно, по одному, убирает пальцы Уилла от его лица. — Только если ты никогда не будешь, Байерс, — говорит он. В его голосе есть что‑то тёмно‑сладкое и оно растекается по Уиллу, как патока, пробуждая что‑то тёплое и тянущее внизу живота. Уилл немного отодвигается, создавая расстояние, но не слишком большое. К счастью, Майк, кажется, этого не замечает. Он глубже устраивается на подушке и смотрит на Уилла своими бесконечными тёмными глазами. Сердце Уилла колотится, а в груди разливается медленная, сладкая боль. Так всё просто. Так легко. Только он. Только Майк. Никогда в жизни Уилл не был счастливее. Но, как и всё, это длится недолго. — Я, кстати, не злюсь, — говорит Майк. — Злишься? За что? — За то, что ты сказал… что тебе… что тебе не нравятся девочки. — А. — голос Уилла едва слышен, как выдох. Майк сразу заполняет возникшую пустоту: — Мне так жаль за то, что я сказал тогда. И если всё, что я когда‑либо делал или говорил раньше, стало причиной того, что ты… что ты не говорил со мной, я буду лучше. Обещаю. Я больше никогда не заставлю тебя чувствовать себя так. — Всё в порядке, Майк, — Уилл просто хочет вернуть ту хрупкую близость, что была секунду назад. — Нет, не в порядке, — настаивает Майк. — То, что ты сказал… я знаю, ты был зол, но ты никогда мне не врёшь. Никогда. И ты сказал, что это моя вина, что ты никому не рассказал, да? Ты это имел в виду? Что я был таким же, как Трой и остальные. — Это не… — Поэтому я хочу сказать: прости. Мне так, так жаль. Я ужасный друг. Я не обращал внимания, не видел тебя. Я только и делал, что ныл о своих дурацких проблемах с девчонками, о семье, о своих дурацких комплексах, а ты был рядом и страдал, и я даже не заметил. Как с теми письмами, когда ты был в Калифорнии, я звонил тебе столько раз, а линия всё время была занята, потом я начинал тысячу писем, но они казались такими тупыми, а потом… а потом той ночью, когда ты сказал мне, а это было так чертовски смело, я просто… я… я запаниковал. Это моя вина, что тень снова тебя достала, моя вина, что тебе было больно столько лет и ты мне не сказал. Я был… худшим. Для тебя. Я… Уилл. — Майк, нет. Пожалуйста, просто… Та нежность между ними ускользает, как песок сквозь пальцы. — Я должен тебя защищать. С того дня на качелях. Ты мой лучший друг. Ты чертовски важен для меня. — Просто послушай, — Уилл, не задумываясь, кладёт свободную руку Майку на грудь, прямо на сердце. Майк тут же замирает, его тёмные глаза расширяются. — Я прощаю тебя. Я простил тебя так давно, что это уже не имеет значения. Это не то, что происходит постоянно. Люди вроде меня — это не норма. Откуда ты мог знать? Я и сам долго не знал. Всё стало ясно, по‑настоящему ясно только в последний год. Что‑то изменилось, и… я больше не мог это игнорировать. Майк кивает, слегка хмурясь. — В последний год? Значит, есть кто‑то? Кто тебе нравится. Оди писала об этом в одном из писем. Кто‑то, из‑за кого ты понял, что ты… Он запинается. — Если есть, я просто хочу знать, как его зовут. Холод разливается внутри Уилла. — Я… я не хочу говорить. — Слушай, всё нормально. Наверное, это кто‑то из Калифорнии, я его даже не знаю, но я… я просто хочу знать, ладно? Ты знаешь про Оди, про Макс, про Сьюзи. Мы же должны рассказывать друг другу такие вещи, да? Мы — Партия. Ты раньше рассказывал нам всё. Ты рассказывал мне всё. — Только не это, Майк, — очень тихо говорит Уилл. — Пожалуйста. Между ними что‑то меняется, словно солнце закрывает туча, и что‑то мягкое и уязвимое внутри Уилла умирает. Майк размыкает их пальцы, скатывается с кровати и начинает ходить по комнате, излучая раздражение. — Почему ты всё ещё отталкиваешь меня? — резко бросает он. — Я же сказал, что мне жаль! Все эти воспоминания… ты приходил ко мне. Ты рассказывал мне. Что с нами случилось, Уилл? Куда ты пропал? Ты говорил, что хочешь, чтобы мы были лучшими друзьями. Лучшие друзья — это ты и я против всего мира, разве нет? Только мы. Всегда мы. — Но не всегда мы, Майк, — Уилл тоже встаёт, заставляя Майка остановиться. — Разве ты не видишь? Так было уже много лет. И это был не мой выбор. Это ты отдалился, ты всё время пытался всё изменить. Это ты выбрал девочек вместо Партии. Тебе не нужен я, потому что у тебя есть Оди… — Но я хочу тебя! — слова вырываются у Майка почти криком и мир будто обрывается. Они смотрят друг на друга, оба внезапно осознавая, как это прозвучало. Между ними меньше шага, воздух искрит. — Что ты имеешь в виду? — шепчет Уилл. Майк молчит.  Тишина тянется. — Майк? Губы Майка дрожат. Он смотрит на Уилла отчаянно. Он не отступает, но и не делает шаг навстречу. И в этот момент Уилл видит острую, болезненную правду. Майк не сделает этого. Он не готов. Он не знает как. И в этот момент Уилл думает об Адаме, о его тёплых руках, лёгкой улыбке, абсолютном доверии. И, возможно, в этот момент Уилл устал ждать. Он отступает от Майка и качает головой мягко, но твёрдо. — У меня есть идея, как победить Векну, — говорит он. — Я пойду и расскажу остальным. Возвращайся, когда… когда будешь готов. Он выходит в коридор, онемевший до самой сердцевины и оставляет Майка одного в темноте.