You are the Heart

Тень отпускает его в нескольких шагах от хижины Рифрижера Рика. Уилл тяжело приземляется и, пошатываясь, пробирается по ковру из мёртвых листьев, захлёбываясь серым, насыщенным спорами воздухом и жаром обугленных разломов. Тень тут же отступает, резко, без прощания. От этой внезапности у Уилла сжимается желудок: не слишком ли он часто пользуется ею?  Может, стоило быть мягче, как-то поблагодарить? Теперь уже поздно. Вздохнув, Уилл приводит в порядок одежду и проводит пальцами по волосам, приглаживая их (хотя это никогда не помогает), после чего поворачивается к лодочному сараю. Дверь закрыта, цепь наброшена и покрыта грязью, словно сюда не заходили целую вечность. Уилл медлит, впервые задаваясь вопросом: а будет ли здесь вообще Адам? Прошло три недели со смерти Эдди, ещё больше с его исчезновения. А вдруг он сдался и ушёл в убежища? А вдруг… — Эй, незнакомец. Адам выходит из-за дерева и мир словно падает с плеч Уилла. — Ты здесь! — А где мне ещё быть? Благодаря одному человеку этому озеру нужен постоянный спасатель, — поддразнивает Адам, широко улыбаясь. — Как ты держишься? — Нормально, — автоматически отвечает Уилл, а потом добавляет: — Ну… бывало и лучше. — Настолько плохо? — Адам хмурится. — Хочешь поговорить? — Да, — выдыхает Уилл. — Да, очень. — Прогуляемся и поговорим? — Адам кивает большим пальцем в сторону тропинки, огибающей берег озера. Уилл на мгновение задумывается, затем кивает. Он смертельно устал, но немного движения пойдёт на пользу. Адам идёт первым и какое-то время они молчат. Тропа неровная, усыпанная корнями и листьями, так что почти всё внимание уходит на то, чтобы не споткнуться в тусклом, древесном свете. Над головой небо темнеет, переходя в ночь, лишь одна-две звезды пробивают дымчатую черноту. Уилл позволяет Адаму вести, почти не замечая, как озеро исчезает справа, а путь начинает подниматься вверх. — Куда мы идём? Адам подмигивает через плечо. — Увидишь. Ещё минут десять и из темноты вырастает знакомый силуэт, пустые глазницы которого зловеще уставились в небо. — Это… Скуль-Рок(Череп-Скала)? — Уилл не знает, как реагировать, разве не здесь, по словам Стива, тусовались все «крутые», чтобы целоваться? Адам замечает его выражение лица и смеётся: — Расслабься, я не собираюсь творить с тобой свои злодейские дела. Мне просто нравится это место. И потом, я подумал, будет приятно посидеть там, где не пахнет так, будто я здесь жил последний месяц. Уилл морщится: — Фу. Адам корчит дразнящую гримасу. — Ты был бы не лучше. Сядем здесь? — Он указывает на низкий плоский участок камня, как раз на двоих. Уилл кивает и они устраиваются плечом к плечу. Вид не особенно впечатляющий, в основном деревья и редкие клочки ночного неба, но здесь… уютно, словно они внизу огромного гнезда, защищённые от худшего, что может принести ночь. Сейчас его очередь говорить,  Уилл это знает. Именно он пришёл к Адаму и Адам всё это время вёл их сюда ради этого. Но теперь… слова не идут. Уилл ёрзает, сжимаясь от смущения и нарастающего напряжения. Ну же, Уилл. Используй слова. Проходит ещё несколько минут. Наконец Адам вздыхает. Уилл тут же напрягается, опасаясь, что тот раздражён и хочет уйти, но когда Адам говорит, в его голосе нет ни тени нетерпения. — Слушай, — говорит он. — Я знаю, что мы пришли поговорить, но хочу, чтобы ты знал: ты не обязан мне ничего рассказывать. Вообще ничего. Я не против просидеть здесь всю ночь в тишине или болтать о какой-нибудь ерунде из телевизора. Никакого давления. Но… — он запинается, проводит рукой по волосам и трёт шею, — если ты захочешь быть настоящим, на это тоже нет давления. Эм… я понятно говорю? Уилл смотрит на него в замешательстве.  Подождите… Адам нервничает? Из-за него? Не в смысле — боится. По-другому. Странно. С тем самым покалыванием, переворачивающим всё внутри, которое Уилл определённо чувствовал раньше, но никогда, насколько знал, не вызывал в ком-то другом. — Да, — говорит он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Понятно. Адам снова улыбается, смущённо, и часть напряжения рассеивается. Но всё равно Уилл не знает, с чего начать. Тишина между ними снова растёт. Становится холодно. Начинается лёгкий дождь. Нога Уилла начинает дёргаться, отбивая нервный, ускоряющийся ритм. — Давай я немного поговорю? — предлагает Адам. — Пожалуйста, — хрипло выдыхает Уилл, благодарный, как утопающий, которому бросили верёвку. Улыбка Адама медленная и тёплая. — О чём угодно? — О чём угодно. — Как пожелаешь. Адам устраивается поудобнее, его широкие плечи поворачиваются к Уиллу, как бы притягивая его ближе. — Я когда-нибудь много рассказывал тебе о своей семье? Они у меня колоритные, хватит на пару часов. Он не ждёт ответа и сразу начинает, свободно жестикулируя, легко и открыто. Адам рисует портрет своей семьи яркими, меткими историями: младшая сестра — хрупкая мечтательница, уехавшая из Хокинса задолго до остальных. Отец — ветеран войны, которого он никогда не любил. Мать — домохозяйка, упорно твердящая, что жизнь идеальна, сколько бы трещин в ней ни было. Он рассказывает, как переехал в трейлер к тёте, едва став подростком, слишком злым, нескладным и диким для такого тесного мира. Делится воспоминаниями о долгих ночных прогулках по лесу и о том, как до поздней ночи крутил радио, ловя далёкие, потрескивающие станции, жадно вслушиваясь в голоса из других городов, где всё было иначе, где люди были больше похожи на него. В его историях много тьмы, но то, как он их рассказывает, наполняет их светом, юмором и надеждой. Уилл слушает, успокаиваясь от этой честности, от отсутствия страха показаться не лучшим, признаться в ошибках. Так иногда говорил Майк или раньше говорил: длинные, сбивчивые монологи обо всём подряд, предназначенные для редких моментов, когда они оставались вдвоём. Уилл вспоминает тёплые летние вечера, когда он просто слушал, ведомый за руку по холмам и долинам яркого, красноречивого ума своего лучшего друга. Это знакомое чувство расслабляет его, и постепенно он тоже начинает говорить. Он рассказывает Адаму о своей семье: о неловкой, но искренней заботе Джонатана; о своей маленькой матери-фейерверке с безумными планами и яростной любовью. Он говорит о Нэнси и о том, как она оттачивает Джонатана в самом лучшем смысле, вытягивая из его мягкости амбиции, пока он, в свою очередь, успокаивает её тревоги. Он даже рассказывает о ворчливом старом Хоппере — о резких словах и добрых поступках, о его привычке чинить по дому все мелочи, до которых у Джойс годами не доходили руки, не требуя благодарностей и похвал. Он говорит о доме своего детства, о лесах и Замке Байерсов. О Мирквуде, утренних поездках на велосипеде и о том, что он собирает в диких местах. Адам с лёгкой радостью дополняет его картины: скрытыми птичьими гнёздами, редкими следами зверей, стрекотом насекомых и тайными полянами. Их разговор течёт дальше, о прошлом, об общем, о новом. Морось усиливается, и они забираются в углубление под Скулл-Рок, стряхивая землю с рук и влагу с волос. Наконец Уилл делает глубокий вдох и собирается с духом. — Можно… я скажу тебе кое-что? Сейчас? — Конечно, — мягко отвечает Адам. — Всё, что захочешь. Столько, сколько захочешь. Никакого давления — только присутствие. — Ладно. Уилл снова вдыхает и слова обжигающим потоком подступают к языку. Может ли он? Осмелится ли? Почему нет? Он ничего не обещал. И что ему, в сущности, терять? — Не говори ничего, пока я не закончу, — предупреждает он. — И никому не рассказывай. Клянёшься? Дождавшись уверений, Уилл расправляет плечи и… просто отпускает всё. Единым, обжигающим порывом он рассказывает Адаму всё, с того первого дня 1983 года, с нахождения Оди, до того, что на самом деле случилось в торговом центре «Старкорт». Он описывает, как его преследовал Истязатель Разума, а потом — как способность чувствовать его присутствие превратилась в странное, почти родственное сосуществование. Он говорит о Калифорнии, о Бреннере и NINA. Шёпотом, почти неслышно, о Векне, а затем, запинаясь, о Макс. Наконец он доходит до последнего унизительного разговора на кухне квартиры Оди. Уилл никогда раньше не рассказывал эту историю, ни целиком, ни так, чтобы он сам был в центре. Это странное, головокружительное и почти освобождающее чувство, выложить всё перед кем-то, а тот просто слушает, от начала до конца. Слова текут всё быстрее и легче, и между ключевыми событиями Уилл вдруг начинает добавлять мелкие признания то, что никогда не считал достаточно важным, чтобы произнести вслух. Обрывками, между главными моментами, он находит собственные истины. Он говорит Адаму, как он одинок, всегда был одинок, и что отдаление друзей сейчас стало воплощением его главного страха: что он не такой хороший, как они. Что он испорчен, тёмен, сломан, что они все это видят и втайне хотят, чтобы он исчез. Уилл глотает слёзы и клянётся, что хочет лишь всё исправить, что готов на всё ради этого. В какой-то момент Адам берёт его за руку — мягко, но уверенно, заземляя. К концу Уилл сжимает её в ответ, а большой палец Адама медленно, успокаивающе движется туда-сюда. Последние слова срываются, и Уилл обессиленно оседает. Глаза жжёт от слёз, голос хриплый от потока слов. Он смотрит себе на колени, не решаясь поднять взгляд. Некоторое время слышны лишь далёкие потрескивания разломов и шорох ветвей над головой. — Я закончил, — говорит он почти шёпотом, на ветру. Адам всё ещё молчит. Уилл уже начинает волноваться, думать, не стоит ли уйти, когда тот наконец говорит: — Так… дай-ка я проверю, правильно ли понял. — Он чуть сдвигается, но руки не отпускает. — Последние три года ты живёшь в реальной версии D&D, с монстрами и всем прочим, и я слышу об этом впервые? — Я серьёзно, — настаивает Уилл. — Это не шутка. Ты должен мне верить, я… — О, я верю. — Ты… подожди, правда? Веришь? Адам кивает в сторону горизонта с его зловещим отблеском огня. — После всего этого там внизу ты правда думаешь, что я не поверю? — Просто… это всё звучит безумно. — Ещё как, — Адам делает паузу, потом морщит нос и напяливает ужасный «староанглийский» акцент: — «Но это давний мой принцип: когда исключено невозможное, всё, что остаётся, каким бы невероятным оно ни было, и есть истина». Будь то от нервов или истерики он так и не узнает, — но Уилл разражается смехом. — Ты только что процитировал мне Шерлока Холмса, странный ты человек. — Эй! Прости парня за то, что его слегка шатает, я только что узнал, что странный мальчишка, которого я недавно вытащил из озера, на самом деле супергерой. Улыбка Уилла гаснет. — Нет. Нет, я не супергерой. Не называй меня так. — А что плохого в супергероях? — Ничего, просто… это неправильно. У супергероев есть тайные базы, напарники, космические корабли и… не знаю, костюмы?! Они всегда знают, что делают. Они не ездят на слишком маленьких велосипедах, у них нет аллергии на орехи и им не нужен ночник, чтобы уснуть. Если у них есть шрамы, то потому, что они отбили вторжение пришельцев, а не потому, что упали с бордюра в третьем классе. Они не настоящие. Они не… как я. Я… просто человек. Обычный. — Простите, но ни черта ты не обычный, — раздражённо машет рукой Адам. — У тебя есть способности! Ты вообще понимаешь, насколько это… насколько ты особенный? — Хватит, — Уилл пытается высвободить руку. — Я не особенный. — Ладно, ладно, никаких супергероев и никакой «особенности». Тогда скажи мне, Уилл Байерс: кем ты хочешь быть? — К… клириком. Наверное. Как всегда. — Хорошо, ты клирик. Но чертовски крутой клирик, — Адам слегка толкает его, глаза искрятся. — Компромисс? Уилл невольно улыбается. — Да. Компромисс. — Клирик — это тоже логично. Они ведь служат богу, да? Значит… как там его? Истязатель Разума? Это твоё божество. — В каком-то смысле — да. — Но тебе это не нравится, — догадывается Адам, читая его лицо. Уилл качает головой. — Знаешь, в D&D у всех персонажей есть мировоззрение? Нужно выбрать — Добрый, Нейтральный или Злой, а потом ещё — Хаотичный, Нейтральный или Законопослушный. Адам снова хмурится. — Помню, Эдди об этом говорил. Он всегда был каким-то хаотичным и просто менял, злой он или добрый. — Звучит весело, — улыбается Уилл и с лёгкой грустью думает, понравился бы ему Эдди: взъерошенный, открытый парень с такой же фанатичной любовью к D&D.  Думает, что да, очень.  — Многие меняют мировоззрение просто ради интереса. Но не я. Я всегда Законопослушно-Добрый, в любой кампании. Я даже не могу играть другие, не могу мыслить так, не могу их прожить. Это просто… я. Законопослушно-Добрый, всегда следующий правилам. — Звучит не так уж плохо. — Когда это просто игра —  нет, — Уилл морщится. — Но в реальности всё сложнее. Тот же Тень или Истязатель Разума, я пытался убедить остальных, что он хороший, что он просто хочет помочь, но правда в том, что я знаю — это не так. Я знаю, что он делал зло: он убивал, калечил, заражал людей. Я знаю это лучше всех,ведь я единственный, кто выжил после одержимости. Так что я знаю, он не… добрый. — Может, Хаотично-Добрый? — Я не думаю, что он вообще добрый. Это как… тигр не может быть «хорошим». Или акула. Это не значит, что он не способен заботиться или делать добро, но он хищник, у него есть инстинкты. И хотя способности невероятные и мне так нравится, когда мы работаем в унисон, это будто подтверждение того, что я испорчен. Что я никогда не освобожусь от тьмы и зла. Я… наверное, не хочу быть клириком чего-то недоброго, но выбора у меня нет, потому что меня слышит тьма. Это тьма тянется ко мне. — А это так уж плохо? Разве в D&D нет клириков, служащих злым богам? — Есть. Злые клирики. — И что делает их злыми? — Они… убивают людей, наверное? — А разве в D&D этим не занимаются все? — Ну… да, но… — Так, может, все злые? Всё зависит от того, с какой стороны смотреть. Разве важно, что инструмент не совсем чист, если цель правильная? Уилл приподнимает бровь. — Это D&D, а не философия. Адам смеётся. — Ха, похоже, я слишком глубоко копаю. Надо было это выбирать специализацией. Жаль, что я пошёл в зоологию. Брови Уилла взлетают вверх. — Ты изучаешь зоологию? — Да. Ну, почти. Мне дали предложение, я отложил на следующий год. Хочу быть зоологом, может, специализироваться на энтомологии. Уилл морщит нос. — Типа… жуки? Адам толкает его локтем. — Да, сноб. Типа жуки. Они улыбаются друг другу. Уилл осознаёт, что они всё ещё держатся за руки. И это… приятно. — Думаю, у тебя получится, — тихо говорит он. — С животными. Ты… мягкий. — И ты тоже, Уилл Байерс, — отвечает Адам с самой тёплой улыбкой. — И не позволяй никому убедить тебя в обратном. Он смотрит на маленькое, усталое лицо Уилла и тихо фыркает, сердито и заботливо одновременно. Отпускает руку Уилла и обнимает его за спину, притягивая ближе, так что голова Уилла оказывается у него на плече. Сердце Адама бьётся глубоко и ровно у его уха, кожа тёплая. Уилл закрывает глаза и вдыхает запахи дерева, пыли и денима. Безопасно, думает он. Здесь мне безопасно. Пока что. Адам чувствует, как Уилл вздрагивает, и гладит его плечо, пока дрожь не проходит. — С тобой всё будет хорошо, — тихо говорит он. — Всё будет хорошо. — Я должен помочь им, Адам, — голос Уилла густой от слёз. — Я должен доказать, что я могу быть полезным. — Я тебя слышу, — отвечает Адам. — И знаешь что? Кажется, у меня есть план…