You are the Heart

Уилл добирается до Замка Байерсов как раз в тот момент, когда ноги окончательно подкашиваются. Где-то между полуночью и рассветом, точнее он сказать не может. Его «Casio» всё ещё мёртв и с толстым навесом над головой у него есть только обрывки неба, по которым трудно ориентироваться. Замок Байерсов всё ещё стоит едва-едва. Старая вывеска («Всем друзьям — добро пожаловать») лежит рядом с перекошенной тканевой дверью, вперемешку с обломками балок и креплений. Он никогда уже не станет как новым, но пока этого достаточно, чтобы укрыться, пока у Уилла не хватит сил дойти домой. Или в лабораторию. Он ещё не решил. Уилл подходит чуть ближе: в крыше и стенах столько дыр, что это уже скорее руины, чем замок, не защита ни от непогоды, ни от чьего-то взгляда. Именно поэтому он так поражается, когда отдёргивает дверь и видит внутри Майка. Уилл издаёт совершенно неэлегантный вскрик и чуть не падает. Майк успевает схватить его за руку. Он выглядит ужасно: растрёпанные волосы, бледное, осунувшееся лицо, явный след бессонных ночей. Но его улыбка при виде Уилла, яркая, как солнечный луч. — Вот ты где! Я знал, что ты рано или поздно сюда вернёшься. Где ты был? — Просто… бродил, — Уилл отдёргивает руку и отводит взгляд.  Это не совсем ложь. — Довольно долгие блуждания, — замечает Майк, но не настаивает. Вместо этого он проводит Уилла внутрь и освобождает место рядом с собой на помятой кровати с поддонами. Уилл старается устроиться поудобнее, но невозможно не заметить, что они теперь оба слишком большие для этого пространства: сидеть, не задевая друг друга коленями и локтями, просто невозможно. В холодном ночном воздухе переплетаются облачка их дыхания. Лунного света хватает лишь на силуэт Майка, все остальные детали размыты. Уилл благодарен за это, даже сейчас очертания тела Майка рядом заставляют его пульс сбиваться. — Как долго ты здесь? — спрашивает Уилл. — Уже какое-то время, — Майк нервно крутит застёжку куртки. Они оба держатся напряжённее обычного. Между ними напряжение, как осколок стекла: тонкое, переливающееся, с острыми, скрытыми краями. — Я… волновался, знаешь? — Не нужно. Со мной всё в порядке. — Я знаю, но… куда ты ушёл? Ты был с этой теневой штукой? — Да, какое-то время. Я просто хотел побыть один. Подумать. — Прости, если остальные тебя спугнули. Они просто переживают. Все хотят, чтобы ты был в безопасности. — Конечно, — Уилл ковыряет дырку на колене джинсов. Безопасность. Всегда эта чёртова безопасность. Его от неё тошнит. Он собирается сказать что-то ещё, но его перебивает огромный зевок. Майк слышит его и тихо фыркает со смехом, потом зевает сам и смотрит на свои часы. — Чёрт, поздно. И холодно. Нам надо вернуть тебя в лабораторию, накормить чем-нибудь горячим, а потом… Уилл качает головой. — Я не хочу туда возвращаться. — Почему? Слишком много людей? Уилл кивает. — Я разберусь, — Майк кивает в ответ. — Как только мы будем в зоне связи, я через рацию сообщу остальным, что с тобой всё в порядке, и что завтра всё объясним. Уилл видит этот блеск в его глазах: паладин получил задание и намерен выполнить его любой ценой. — Я не уверен… Он думает о своей тихой, знакомой комнате дома, о заднем окне, через которое умеет незаметно пробираться. — Мы не сможем вернуться к тебе домой, не разбудив твою семью, — говорит Майк, снова читая его мысли. — И у меня больше шансов уговорить Партию оставить тебя в покое, чем Хоппера или твою маму. Уилл не удерживается и тихо смеётся. Это так похоже на прежние времена, они понимают друг друга с полуслова, половина фраз так и остаётся несказанной. — Наверное, ты прав. Они выбираются из Замка Байерсов. Уилл случайно задевает один из листов бумаги, всё ещё приколотых к стене, от фотографий и рисунков остались лишь бледные, выцветшие пятна. Он отгоняет внезапную боль в груди. — До лаборатории же очень далеко, — вспоминает он, когда они отходят от развалин. — Мы будем идти всю ночь. — Хорошо, что идти не придётся, — Майк ведёт его туда, где в листьях лежит велосипед. Он легко ставит его на колёса, перекидывает ногу через раму и кивает на место позади себя. — Запрыгивай. — Не-е-ет! — Уилл отчаянно мотает головой. — Я слишком тяжёлый. — Для меня — нет, — обещает Майк. Сладкий, нескладный Майк, который не выигрывал в армрестлинге с четвёртого класса. — Особенно если это ты. Ком подкатывает к горлу Уилла. — Ладно. Он забирается, находит упоры для ног по обе стороны заднего колеса, тело помнит само. Кладёт руки на плечи Майка, одну ногу оставляя на земле. — Готов? — спрашивает Майк, оборачиваясь. Лунный свет серебром очерчивает его лицо. — Готов, — срывающимся голосом отвечает Уилл и они трогаются в ночь. Они едут сквозь темноту — сначала неуверенно (как Уилл и боялся), но быстро находят ритм. На главной дороге путь ровный, скорость растёт. Асфальт проносится под колёсами, свистящий ветер треплет щёки, волосы, рукава. Ехать так трудно, особенно на поворотах, велосипед легко теряет равновесие, если двое не чувствуют друг друга, не компенсируют общий вес и движения. Но не Майк и Уилл. Они плавно входят в поворот за поворотом, словно это ничего не стоит, и ладони Уилла ложатся на плечи Майка так естественно, будто были созданы именно для этого. Они всегда были настроены друг на друга. У Уилла может быть тихая, мысленная близость с Оди, но его тело и тело Майка всегда звучали в унисон, ещё тогда, когда они были слишком малы, чтобы всё это можно было списать на влечение.  Майк и Уилл. Уилл и Майк. Вопрос и отклик. Зов и ответ. Дорога идёт вниз и Майк перестаёт крутить педали, позволяя им катиться, освещённым лишь маленькой фарой и ночным небом над головой. Ночь долго была для Уилла страшным местом, настолько, что он забыл, какой красивой она может быть. Эта ночь — напоминание. Воздух чистый, звёзды яркие. А может, всё дело в Майке. В этом страстном, безрассудном, преданном Майке. В Майке, который всегда умеет выкрутить регулятор яркости в сером мире Уилла до предела и залить его цветом. Уилл запрокидывает голову, чувствуя ветер в волосах и тепло плеч Майка под ладонями, и улыбается так широко, что у него ноет лицо. Они сбавляют скорость на равнине и Майк останавливается, чтобы воспользоваться рацией. Как и обещал, он связывается с остальными, говорит, что Уилл найден и с ним всё хорошо. Уилл не знает, как ему это удаётся, но Майк делает так, что встречать их никто не выходит, их возвращение в лабораторию отмечает лишь охранник, молча проверяющий лица и пропускающий их дальше. Уилл ждёт, пока Майк убирает велосипед, и они идут внутрь вместе, плечом к плечу. Коридоры стерильные и мрачные, и какая-то инстинктивная часть Уилла снова тянется к тени. Ничего не отвечает и он подавляет очередную дрожь. Они доходят до второго этажа, до коридора, ведущего мимо квартиры Оди к комнате Уилла. У двери Оди Уилл по привычке поворачивает к себе, но Майк задерживается рядом. — Хочешь… переночевать у меня? — говорит он, шаркая носком. — Ну, типа ночёвки? Уилл колеблется. С одной стороны, прошедший день вымотал его до костей, и ему хочется остаться в тёплом притяжении Майка. С другой… — Мы можем разбудить Оди. — Она уже не спит, — пожимает плечами Майк. — Она хотела знать, что ты вернулся живым и целым. Но она тоже устала, так что много говорить не придётся. — Ты уверен? — Абсолютно, — Майк старается выглядеть непринуждённым. — Ну… как? — Может быть, — говорит Уилл и улыбается.  — А у тебя есть M&M’s? Майк смеётся. — Даа! Я же не животное.

***

Они заходят в апартаменты Одиннадцатой, к которым примыкает комната Майка. В центральной зоне в кухне и гостиной никого нет, но Оди оставила включёнными пару боковых ламп, чтобы им было видно дорогу. Дверь комнаты Майка в крайней левой стене, дверь Оди в крайней правой. Оди определённо ещё не спит, из-под двери льётся золотистая полоска света. Майк жестом показывает Уиллу идти дальше, к себе, а сам тихо подходит к двери Оди и заглядывает внутрь. Они быстро переговариваются вполголоса и Уилл намеренно не вслушивается, и вскоре Майк возвращается, впуская их обоих в комнату, в которой живёт, когда остаётся в лаборатории. Уилл замирает на пороге, глядя внутрь. Он никогда раньше не был в комнате Майка и она совсем не такая, как он ожидал. Да, размер и форма примерно такие же, как у него и у Оди, но комната Майка до странного… аскетична(простая). Комната Майка в доме Уилеров всегда была взрывом подросткового хаоса: Майк никогда не умел расставаться с вещами, его ящики и шкафы трещали от старых билетов, одежды, из которой он вырос, сувениров из поездок и, конечно, каракуль и набросков из любимых кампаний Партии. Подвал такой же, особенно из-за рисунков. Вот в чём дело, понимает Уилл. В рисунках. Это первая комната Майка, в которой нет ни одной его работы. Ну… почти. Картина висит напротив кровати Майка, аккуратно размещённая так, чтобы её было видно из любой точки комнаты. Акрилы кажутся выцветшими и слишком глянцевыми под резким потолочным светом, но Майк переключает его на мягкую прикроватную лампу, и в золотистом сиянии фигуры проступают отчётливо. Вот они: трёхголовый дракон, вздыбленный рыцарь на коне, бард с боевым топором, мудрый волшебник… и паладин — сияющий в доспехах, с алым сердцем и золотой короной в центре. Уилл работал над этой картиной месяцами, час за часом, вкладывая в каждый мазок все свои безрассудные надежды и мечты. Когда он закончил, ему казалось, что в краске слишком много его сердца, что чувства просачиваются сквозь неё, как солнечный свет. Это было признание, говорил он себе. Явное, недвусмысленное признание в любви. И, наверное, так оно и было. Просто не для него. Воспоминание о том дне в фургоне вонзается ножом между рёбер. Уилл стоит неподвижно и осторожно дышит, стараясь не дать боли захлестнуть себя. — Нашёл! — Майк возвращается из кухни с двумя пакетами M&M’s. Он плюхается на кровать и высыпает оба пакета на тумбочку, а потом начинает раскладывать конфеты на две кучки по их любимым цветам: оранжевые и жёлтые — себе, зелёные и коричневые — Уиллу (бежевые, как всегда, лежат отдельно, потому что они странные и их всегда едят последними). Уилл садится рядом и наблюдает, как Майк работает, как кончик языка высовывается у него между губ от сосредоточенности, точно так же, как с тех пор, как ему было шесть. И от этого наблюдения больно, как же сильно Уиллу хочется в этот момент обнять его, вдохнуть мягкий, знакомый запах Майка, смешанный с запахом сладостей, фон всех его лучших воспоминаний. — Помнишь, как ты однажды нашёл красный M&M? — спрашивает Уилл. — Тогда, в больнице, когда… Он не договаривает. Они оба знают, какое «когда» он имеет в виду. — Да, — смеётся Майк, продолжая двигать конфеты. — Интересно, сколько лет был тому пакету? Мы с Оди долго пытались вычислить. Нам поделом за еду из автомата. — Точно, — криво улыбается Уилл. — Представь, если бы мы так и не победили Одержимых, потому что ты и Оди отравились просроченными M&M’s. Шутка так себе, но Майк всё равно улыбается и пододвигает к Уиллу его кучку. Уилл начинает медленно есть. Его взгляд снова возвращается к картине. — Классно она тут смотрится, правда? — Майк прослеживает его взгляд. — Я имею в виду, она бы где угодно смотрелась классно, но всё же. Я сразу понял, что должен взять её с собой, раз буду здесь часто. Перетаскивать было той ещё занозой, но оно того стоило. — Он слегка толкает Уилла плечом. — Это самая потрясающая вещь, которая у меня когда-либо была. Серьёзно. Спасибо тебе. — Не за что. Я… я много над ней работал, — выдавливает Уилл. — Над масштабом, цветами и всем остальным… — И ты попал в точку. Фактуры, детали… и боже, крылья у этого Дзальмуса — это же из моей кампании ’82 года, да? Они невероятные. — Майк замолкает, глядя на картину мягким, потерянным взглядом. — И она для меня ещё важнее из-за… из-за смысла. — Угу, — Уилл закидывает в рот горсть M&M’s и жуёт с излишним усердием. Майк не поднимает глаз. — Она даёт мне силы, понимаешь? — продолжает он. — В последние пару лет столько раз было, что я просто сидел здесь и думал: а в чём вообще мой смысл? У меня нет способностей, ничего полезного, и в бою я примерно так же эффективен, как коробка чёртовых «Eggos»… и это тяжело, правда? Продолжать появляться. Продолжать верить. — Он пожимает плечами, но Уилл замечает, как они дрожат. — А потом я смотрю на картину и всё становится легче. Потому что я… — он морщится, щёки заливает румянец, взгляд упирается в пол, — потому что я… любим. И это доказательство. Он один раз шумно втягивает носом воздух, глаза блестят. — Я знаю, что Оди правда меня любит. Только тот, кто любит, может увидеть тебя настолько глубоко, верно? Уилл кивает. Нож снова в боку, проталкиваясь сквозь рёбра в лёгкие. — Я, наверное, устал, — говорит он и встаёт прежде, чем лицо его выдаст. — Где тут ванная? Майк показывает направление, потом ловит его за рукав. — Эй, ты в порядке? — Конечно, — Уилл мягко тянет руку, но Майк не отпускает. — Я говорил тебе всё это не просто так, — говорит он, удерживая взгляд Уилла. — Потому что эта картина не только про меня или про Оди. Она и про тебя тоже. Ты её создал. Ты помог ей сказать то, для чего у неё не было слов. И если бы ты не напомнил мне о ней тогда, в пиццерии… она, может быть, вообще бы не была сейчас здесь. Все говорят, что я спас ей жизнь, но… я бы никогда этого не сделал, если бы не ты. Если бы тебя не было рядом со мной, всё это время… Он качает головой. — Наверное, я пытаюсь сказать вот что. То, что случилось раньше, когда остальные говорили, что ты должен остаться позади… это было не потому, что ты не важен или не часть команды. Я понимаю, если ты так думаешь и почему, поэтому я и хотел сказать, что я сам часто чувствую себя так же. Может, все иногда так чувствуют. Ну… кроме Оди, наверное, но… — Он ловит взгляд Уилла и улыбается, пока у того тоже не дрогают губы. — Но дело не только в этом. Помнишь, ты говорил, что без сердца мы все развалимся? Ты прав. И мне кажется, что все тогда паниковали и не хотели подвергать тебя риску, потому что, возможно, именно ты и есть тот самый… и без тебя мы бы… Чёрт, я сам не понимаю, что говорю. Он отпускает рукав Уилла. — Я слишком устал, чтобы выражаться нормально. Скажи, когда закончишь в ванной? — Да, — кивает Уилл. — Да, хорошо. Он уходит и машинально выполняет все действия перед сном, почти не осознавая их. Потом они меняются местами и когда Майк возвращается, каждый устраивается на своей кровати (Уилл — в спальнике на полу), почти ничего больше не говоря. Майк выключает свет и комната тонет в успокаивающей темноте. Уилл зарывается в подушку, пытаясь устроиться поудобнее. Усталость тянет его вниз, веки тяжелеют. Он почти проваливается в сон, когда Майк вдруг говорит: — Эй, Уилл? — Мм? — Можно задать глупый вопрос? — Тебе никогда не нужно было разрешение. — Грубо! — Майк наклоняется и щёлкает Уилла по плечу и они оба смеются. Уилл ждёт вопроса, но он всё не звучит. Сонный воздух между ними начинает сгущаться новым, тонким напряжением. — Так что? — подсказывает Уилл. Он слышит, как Майк делает выравнивающий дыхание вдох. — Ты… гей, да? Это правильное слово для тебя? — Да. Думаю, да. — То есть ты хочешь… романтических отношений… только с парнями? — В этом и смысл слова «гей». — И если ты влюбишься, то только в парня, верно? — Да, Майк. — Тогда… эм. — Майк ворочается под одеялом. Уилл чувствует, как он смотрит на него сверху, через край кровати. Он нарочно не смотрит в ответ. — Это… ощущается так же? Когда ты любишь парня? Ну… так же, как с девушкой? — Не знаю. Я никогда не любил девушку. Не так. — Но ты любил парня? — Да, — признаётся Уилл. — Да, я любил парня. — Любил? Или любишь? И это тот парень из Калифорнии? Лицо Уилла вспыхивает. — Я не хочу об этом говорить, ладно? Я же сказал. — Ладно, ладно, прости, — Майк снова перекатывается на спину. Тишина. Потом он добавляет, почти шёпотом: — Я просто хотел бы знать его имя. Уилл смотрит на картину. Думает о лице Майка, склонившемся над M&M’s, о том, как осторожно он спросил «ты в порядке?», держа его за рукав, о тёплых, узких плечах под ладонями, когда они мчались сквозь ночь на велосипеде. — Может быть, однажды, — шепчет он. — Однажды скажу. — Хорошо, — тихо отвечает Майк. — Ладно. Они долго лежат в тишине. Уилл, к своему раздражению, теперь чувствует себя совершенно бодрым. Он смотрит в потолок, слова жгут губы, пока он наконец не сдаётся. — Эй, Майк? — Да? — Тебе стоит… расспросить Оди о картине. Шорох — будто Майк приподнимается на локте. — Почему? Уилл не открывает глаз. — Просто… стоит. Он переворачивается и натягивает одеяло, чтобы Майк не стал спрашивать дальше, но всё равно чувствует, как тот смотрит ему в спину. После этого они больше не разговаривают. И очень, очень долго не могут уснуть. *** На следующее утро Уилл просыпается рано. Майк всё ещё растянулся на своей кровати, все конечности вразнобой, одна голая рука свисает вниз, почти касаясь пустого спального мешка Уилла. В груди заиграла лёгкая нежность, но он позволяет другу ещё немного поспать. Тихо Уилл выходит из квартиры Оди. Помимо её комнат, своей и лабораторий с баками, он помнит только одно место, куда может пойти — крыша. Он направляется туда, находит зафиксированный люк в потолке и крючок, с помощью которого его можно открыть. При помощи крючка он опускает лестницу и осторожно взбирается по металлическим ступеням, холодным и твёрдым на ощупь. Крыша невелика (большая часть пространства перекрыта громоздкими вентиляционными шахтами и спутниковыми антеннами, все ржавые по швам и покрытые лишайником), но Уилл однажды нашёл её во время ночной прогулки и с тех пор полюбил. Он садится, скрестив ноги, на один из самых сухих участков и поворачивает лицо к восходящему солнцу. Минуту крыша пуста и вдруг — уже нет.  Тень проступает из-под черепицы и обволакивает его, словно пледом, но тепла не даёт. Она извивается, шевелится, словно животное, изучающее новые запахи. В голове Уилла всплывают смутные образы: раскрывающийся цветок, сцепленные руки, стремящийся туманный щупальцеобразный луч.  Приветствие. — Привет, — отвечает он, делясь облегчением и радушием, словно родником свежей воды. Тень колеблется и дарит ему осторожное воспоминание, на мгновение кожа Уилла покрывается дрожью от сырой, мрачной ауры логова Векны, и в ушах проскальзывает отрывок голоса Макс. Образы темнеют: узловатые лианы, лезвие ножа, синеватый оттенок вины. — Я причинил тебе боль? — Нет, — отвечает Уилл, передавая мягкость потёртых свитеров и запах любимого чая Оди. — Нет, это не так. Всё в порядке. Тень успокаивается, но едва-едва. Она ещё немного шевелится вокруг него, неспокойная. Уилл сосредотачивается на линии деревьев, наблюдая, как солнце пробивается сквозь тонкие стволы. Он думает о своих цветных карандашах, почти не тронутых в его комнате дома, и начинает подбирать цвета восхода к каждому из них. Терракота, абрикос, золотисто-коричневый. Лиловый, лаванда, полевой шпат. Кремовый, ирисковый, карамельный. Тень замирает, затем успокаивается, умиротворённая этими новыми дарами. Уилл сидит почти час в молчании, излучая спокойствие и наполняя разум цветами, пока тень не обвилась вокруг него, а солнце полностью не взошло над горизонтом. Наконец, Уилл решает вернуться, солнце ослепляет его, а ягодицы онемели ещё полчаса назад. Он чуть сдвигается, втирая жизнь в ноги. Тень шевелится, часть её беспокойства возвращается. Уилл встаёт и направляется к люку, но тень внезапно вырывается вперёд, перегородив путь. Он замедляется, собираясь возразить, но тень атакует его первой, погружая в темноту. Он спотыкается в бесконечной, без направления черноте.  Где он? Это не Пустота и не Изнанка. Это кажется… знакомым. Возможно, он просто внутри самой тени. — Чего ты хочешь? — спрашивает он темноту, стараясь быть мягким. Несколько мгновений ответа нет. Уилл начинает нервничать, но затем. Стоп. Впереди, чуть ниже, виднеется маленькая пушистая фигурка. Она свернулась клубком, бледная, как облачная вата, дрожит. Это кролик, совсем юный, едва вышедший из норы. Он поворачивает свои безглазые глаза к Уиллу, пищит и растворяется. Внезапно Уилл понимает. Это ещё один образ тени: самая маленькая, слабая жертва, которую она может создать, чтобы показать свои чувства. Желудок сжимается. Это огромное, непобедимое существо из другого мира боится. Нет, не боится — ужасно боится. Он вспоминает образы, которые тень прислала ему в ночь, когда помогла убить демо-созданий: плотные цепи, прутья клетки, обожжённая плоть. Последствия. — Кто причиняет тебе боль? — спрашивает он, отправляя в пустоту золотые пузырьки вопросов, мягко и светло. — Пожалуйста, я хочу помочь. Тень мерцает, словно умирающая свеча, и присылает ещё один образ. Высокая, бледная фигура, покрытая лианами, возникает перед Уиллом. Щупальца ползут по изуродованной плоти и медленная улыбка растягивает мертвое, острое зубастое лицо. Молочные глаза смотрят прямо на него, а ужасная рука с когтями поднимается к горлу. Уилл отступает с зажатым в груди криком, руки летят к лицу, но видение уже исчезло.  Векна. Тень чувствует его страх и реагирует взаимно, сжимаясь вокруг него. Так холодно, что больно, и тело Уилла покрывается дрожью. Он обхватывает себя руками и собирает в памяти все тёплые и успокаивающие воспоминания. Поля летних цветов на ветру. Распаковка подарков у ёлки в пижаме. Аркада, сияющая цветом, шумом и жизнью. Майк, вбегающий в больничную палату, кладёт голову Уиллу на грудь. Мама и Джонатан, обнимающие его всей семьёй. Крик холода утихает, оставляя всё сырым. Уилл выпрямляется, слёзы замерзают на щеках. Он протягивает руку, словно призывая птицу сесть на ладонь. — Дай мне помочь. Скажи, как я могу помочь. Ещё лёгкая дрожь. Потом образ тёплых, сильных рук, держащих хрупкую птицу, большой палец гладит её крылышки. Сейчас Уиллу помогать не нужно. Тень сама собирается помочь ему. Образ Векны возвращается, дерганый и разорванный, как киноплёнка, застрявшая между кадрами. Детали темнеют, теряют фокус, кроме двух: левый глаз и левая рука. Образ пульсирует и Векна падает на колени. Только рука и глаз остаются, свободные и окровавленные черной кровью. Рука. Глаз. Глаз. Рука. Рука. Глаз. Глаз. Рука. Тень заполняет голову Уилла этими двумя образами снова и снова, наложенными, сверкающими, как фотографии Джонатана в тёмной комнате. Уилл отступает, словно его атаковали птицы из фильма Хичкока, и падает на крышу лаборатории, ослеплённый утренним солнцем. Тень отступает, уходя, как вода по трубе. Уилл хватается за неё, прося ещё хотя бы немного, и последняя её крупица дарит ему один образ: лобовое стекло с паутинкой трещин в углу. Трещины расходятся и соединяются, пока стекло не разлетается вдребезги. Слабое место. И затем тень исчезает. Срочность и понимание бьют в Уилла, словно электрический разряд. Это ещё одна подсказка, ещё один ключ к тому, чтобы разорвать Векну. Сердце в горле, он спускается с крыши, возвращается в свои комнаты, быстро переодевается и пытается втереть жизнь в своё бледное отражение.  На мгновение он замирает, выглядит таким маленьким, таким юным. Он сможет? Сможет убедить команду, что способен быть тем, кем они хотят его видеть? В памяти всплывает план Адама, вызывая новые мурашки возбуждения, и отражение улыбается. Он сможет, обещает себе. Он знает, что это правильный путь. Уилл Байерс вот-вот станет самим собой. С разрешения партии или без него. Почти семь утра. Он спешит, зная, что нужно поймать всех на завтраке, прежде чем они уйдут на работу или в школу. В спешке он не замечает маленький сложенный листок бумаги под дверью. Он скользит в тень под кроватью и падает лицом вниз, незаметно.